Work Text:
«Рыба-карась — игра началась»
Вместо пролога
Глубоко в лесу на берегу озера стояла рогатая фигура, закутанная в оленьи шкуры. Внезапный порыв ветра вызвал мелкую рябь на водной глади, отражение исчезло на краткий миг и появилось снова. Но уже в паре с другим.
«Ты же знаешь, что нет страшнее врага, чем тот, кто потерял все… даже если на самом деле и не имел этого никогда».
«Да, это так. Но не забывай, что и нет послушнее того, у кого есть угроза потерять нечто очень дорогое и ценное».
«Несомненно, пусть даже это всего лишь иллюзии… а кто-то очень хочет верить».
1
За некоторое время до описываемых событий
Толстая мельничиха выглянула в оконце и некоторое время молча смотрела, как ее сын Мач и принятый в семью много лет назад на воспитание Робин Локсли считают гусей. То есть Робин пытался научить Мача это делать.
Результат оного обучения оказался неутешительным: гуси считаться не желали и с гомоном разбегались в разные стороны, бесполезно хлопая обрезанными крыльями. Мач пытался хворостиной загнать эту пернатую братию в сарай, но у него не получалась — гусям было больше по вкусу добраться до запруды и устроиться на ночлег там. Робин отчаянно пытался им помешать и попутно все-таки пересчитать их уже самому.
Наконец они с превеликим трудом загнали гусей в сарай, и Робин закрыл дверь на щеколду, вытерев пот со лба. Немного отдышавшись, он сделал знак Мачу, и тот последовал за ним. На полпути Робин вдруг остановился и начал осматриваться по сторонам. Когда он увидел мельничиху, все еще стоящую у окошка, его лицо помрачнело, и он направился к дому. Наверняка он рассчитывал улизнуть с мельницы хоть ненадолго, но теперь, заметив наблюдение, решил повременить или вообще отложить свою отлучку на следующий день.
Мельничиха тяжело вздохнула. Последнее время ее пасынок совсем отбился от рук и слишком часто повадился ходить на место, где раньше была его родная деревня. Да, это было довольно далеко, но он быстр, как олень, хотя скорее как волк, и хорошо знает тропинки в Шервуде, так что мог добраться туда гораздо быстрее любого в округе.
И наверняка водил туда на свидание своих подружек… Определился бы он уже и выбрал себе какую-нибудь! Хотя тут важнее, чтобы об этих его хождениях «в Локсли» не узнал Мэтью, иначе скандала не оберешься. Сейчас это будет очень некстати, потому что над ними довлело гораздо большее, что уже давно требовало и решения, и действий.
Мельничиха задернула дерюгу и повернулась к мужу.
— Мэттью, я все хочу тебе сказать... про нашего сына. И про Робина.
— Не начинай снова, женщина! — резко оборвал ее мельник, он прекрасно понял, о чем она, и этот разговор ему был давно неприятен.
— Но Робин единственный, кто может заменить тебя. Ты же знаешь, что наш сын не сможет управлять мельницей и вести дела как должно…Робин наша единственная надежда, и больше у нас никого нет.
— Это ты не смогла больше родить мне подходящего. Вот и приходится выходить из положения этим приемным волчонком. Только это уже не волчонок, Марта, он волк, которого как ни корми, все в лес глядит.
— Но другого-то подходящего у тебя все равно нет, и если с тобой что-нибудь случится, мы просто пойдем по миру…
—Не ной. Твой муженек не пальцем деланный, смекает кое-что. Он это дело уже давно обмозговал и выход нашел!
— А почему мне не сказал?!
— Это чтобы ты не растрепала раньше времени и кому не надо! А теперь слушай, что за дельце я хочу провернуть…
Пока Мельник излагал супруге свой план, она взирала на него со смесью восхищения и недоверия. Наконец его речь была закончена вопросом:
— Как тебе моя задумка?
— А он точно не отвертится?
— Зуб даю! Или он продолжает заботиться о своем названном брате и о тебе, буде так случится, что ты меня переживешь, или он лишается всего.
— А в обители это все подтвердят?
— Все честь по чести, я с приором уже поговорил.
— Ох, что-то мне не по себе, как бы чего не…
— Не каркай! — резко оборвал ее Мэттью и сунул под нос кулак. — И не вздумай даже полслова ляпнуть!
2
Зачем Мэттью Мельник вот уже третий раз за месяц ходил в раффордскую обитель, никто на мельнице понятия не имел, а сам он на эту тему, понятное дело, помалкивал. Причем даже с собственной супружницей, потому что, только она заикнулась, даже толком ничего не спросила, то тут же чуть в зубы не получила.
— Прикуси язык, тупая корова! — рявкнул мельник и замахнулся на свою жену.
Робин выдержать такого скотства не мог и попытался удержать отчима от рукоприкладства, хотя бы при людях. Соответственно тут же получил по уху. А когда отчим хотел схватить его за шкирку, чтобы дальше «учить уму разуму и почтению к старшим», Робин увернулся, но споткнулся о корзину с только что постиранным бельем, которую мачеха притащила с речки. От этого скандал разгорелся еще больше, потому что Робину прилетело кочергой уже от мачехи.
Потирая ушибленный бок, он всерьез задумался, что тут происходит. И еще, что дальше так продолжаться не может и надо что-то делать.
Как ему удалось выяснить в Уикэме, правда с некоторым трудом, про сами хождения Мэттью Мельника в обитель многие знали, а вот зачем он туда шастает — терялись в догадках. Даже пройдоха староста Эдвард — уж на что великий мастер окольными путями выведывать все что хочешь — и тот не смог ничего выяснить, не говоря уже о том, чтобы напрямую спрашивать. Хотя, казалось бы, чего не спросить — они с мельником не просто закадычные друзья, а родственники. Но нет, даже на правах шурина он не рискнул это сделать.
Однако на святого Мартина кое-что все-таки прояснилось. Вместо того, чтобы, как подобает любому приличному хозяину, заготавливать солонину на зиму и коптить бекон, мельник с парой работников взял да и отогнал на монастырское подворье всю дюжину подсвинков и обоих свиней заодно. А через неделю за ними отправились и практически все овцы, кроме одной пары, которую оставили на развод вместе с козой, в расчете на молоко, потому что обе коровы с телятами отправились вслед за овцами. Как еще до осеннего равноденствия туда были спроважены и все гуси.
Робин стоял посреди опустевшего хлева, по которому шныряли только наглые голенастые растрепанные куры, чесал в затылке и думал, что они все зимой будут есть. Сена для лошади они в саду накосили. Маловато-то, конечно, но все-таки. Ну ладно, коза с овцами обойдутся вениками — он их много заготовил, а люди как? Тоже супом из диких трав? На сей закономерный вопрос, мельник без затей ответил, что дармоедам жрать меньше надо и не лезть в чужие дела, а то по хребтине кочергой получат. Задавать и дальше неудобные вопросы означало искать уже себе немалых неприятностей, без которых и так забот хватало.
Да, Робин тогда отступился и скандалить не стал, памятуя о прошлом разе, но странная реакция мачехи его удивила: она словно не понимала, чем может обернуться для их семьи поведение супруга. Или делала такой вид, а все что вытворял мельник происходило если не с ее согласия, то уж с ведома точно. Ну не мог же муж ее так запугать? Хотя на запугивание это было не очень похоже, особенно если вспомнить, как после того скандала супруги быстро помирились и пару раз куда-то ходили вместе, словно ничего не произошло и все в порядке… Вот уж и в самом деле: коли две собаки дерутся, так третья не мешай.
Вот только это странное и поспешное избавление от скотины не в пользу собственных погребов… Строго говоря, угрозы такого уж страшного голода и не было: запасливая мельничиха умела держать кладовые может и не особо полными, но все же не пустыми, благодаря большому огороду с садом.
Все более-менее подходящие места в доме были завешены пучками трав и нитями сушеных кореньев, ягод и грибов, а также мешками желудей и орехов. Все подходящие горшки заполнены топленым салом. Погреб был полон репой, а бочки мочеными яблоками и капустой. Оставался еще десяток кур, коза и две овцы, а рядом с мельницей был лес, на который, видимо, и был главный расчет. И расчет небезосновательный, потому что браконьерская артель под руководством самого Мэттью Мельника успела создать кое-какой запасец на зиму. В дальнем углу кладовки, за фальшивой перегородкой стояла бочка с солониной из оленины. Да и сам Робин рассчитывал разнообразить их меню кроликами, на которых он ставил силки в соседнем перелеске.
Но все равно такое поведение главы семейства было весьма подозрительным и поневоле наводило на мысль, а не подвинулся ли Мэттью Мельник рассудком? Ведь он в итоге спровадил в монастырь не только живность, но даже и все засоленное с лета масло. Однако чуть позже тайна раскрылась и выяснилось, что он очень даже в своем уме.
Дело обстояло так: незадолго перед Йолем Мэттью объявил своему семейству грандиозную новость, что мельница теперь целиком и полностью принадлежит им. Но самое главное, тот кусок земли, который отделял их участок от дороги, ради выезда на которую они годами платили аренду аббатству, тоже теперь их. А теми подсвинками, овечками и коровами, вместе со всеми денежными сбережениями семейства все это и было выкуплено. И теперь они, наконец, свободны от раффордской обители и многолетнее ярмо, висевшее на их шеях, сброшено. Вот эта новость в виде пергаментного свитка с печатью монастыря святой Марии и лежала посреди стола на деревянном блюде вместо медовых облис, которые обычно мачеха пекла на Йоль и Рождество. Этот кусок ягнячьей шкуры и был главным угощением и единственным подарком.
Робин смотрел на пергамент и ощущал всем своим существом исходящий от него дух свободы, в том числе и для него самого, потому что Мэттью Мельник на радостях пообещал своему пасынку тот кусок земли, эти двадцать бывших аббатских акров камня и колдобин. Опустошая залпом кружку с элем, Робин вместе с возрождением солнца праздновал начало своей новой жизни. Он пребывал в блаженной эйфории и самых радужных мечтах о будущем, о свободе и своем собственном отдельном доме, а возможность получить это значила для него абсолютно все! Он был пьян уже только предвкушением, и оно настолько охватило его, что он совершенно не заметил, что мачеха-то не особо радовалась происходящему, она переводила взгляд, то на своего мужа Мэттью, то на пасынка, то на аббатскую грамоту и выражение ее круглой физиономии было самое задумчивое. Впрочем, этого не заметили и остальные члены ее семьи, а сама она не торопилась делиться с ними своими мыслями. Да если бы она и поделилась, судьба уже схватила их всех за волосы и потащила за собой, и уже ничего нельзя было изменить.
3
Закончилась вечерня, и только что прозвонил squilla, но настоятель монастыря Святой Марии в Раффорде, Хьюго де Рено, не торопился в трапезную, чтобы присоединиться к остальным за ужином, он пришел в calefactorium и ждал, когда к нему присоединится один из двух приоров — брат Дионисий. И пока тот отсутствовал, аббат коротал время, наблюдая, как тлеют угли в жаровне, и думал, что кубок гретого вина был бы весьма не лишним.
Настоятель изрядно продрог во время службы и кутался в меховой плащ, мечтая, как на следующую зиму будет греть ноги у камина и спать в теплой постели, уже не в тесных монастырских покоях, а в опочивальне собственного дома. Строительство должны были закончить еще этим летом, но внезапная нужда в деньгах шерифа Ноттингемского — дражайшего братца, чтоб он провалился— помешала этому счастью самым наглым и неприятным образом. Однако нет худа без добра, и теперь Роберт будет в долгу, а посему не станет чинить препятствий там, где мог бы попытаться это сделать, хотя бы из вредности. Пусть теперь поступится своей выгодой, и земли Лифорда отойдут церкви, а кое-что перепадет и лично ему, настоятелю аббатства Святой Марии в Раффорде. И про пруды, если надо, тоже всегда можно напомнить.
Хьюго де Рено стянул с себя перчатки на куньем меху и протянул руки к огню, ощущая вечно мерзнущими кончиками пальцев живительное тепло. Вздохнул и прикрыл глаза.
Вдруг где-то в стороне раздался шорох, и из темного прохода вынырнул брат Дионисий, высокий и худощавый монах с большим горбатым носом и цепким, проницательным взглядом. Ныне приор, когда-то в миру звавшийся Дени де Донвилем, по настоянию и во благо рода принявшим церковный сан. Он встал рядом со своим другом аббатом и тоже протянул руки к огню. После пары мгновений молчания он тихо произнес на нормандском, который они вдвоем использовали для приватных бесед подальше от чужих ушей:
— Я сделал все как ты сказал. Стандартная форма для таких договоров, все нужные тебе условия я туда вписал.
— Он ничего не заподозрил?
— Нет, конечно, ты же знаешь, я умею формулировать. Его больше интересовало наличие подписей и печатей, а они на месте. Я сам лично отдал грамоту этому… мельнику сегодня после tertia.Ты доволен, Хью?
Наедине они называли друг друга просто по именам. Оба, даже приняв постриг, не смогли сменить свои имена, данные им при рождении. Обоим не нужно было обращение «брат». Их вообще сближало очень многое, и на одно время они даже сошлись, но ненадолго.
Аббат Хьюго слегка повернулся к приору и улыбнулся уголками губ:
— Думаю, да. К тому же этим договором мы несомненно сделали богоугодное дело. И не просто, а очень богоугодное. Ведь этот сакс так хотел свободы, а мы ему ее дали. Вернее он думает, что это он вырвал ее из нашей алчной норманнской пасти. Вот теперь пусть и давится ей вместе с этими двадцатью акрами и половиной мельницы. И поверь мне, этот жалкий клочок земли еще встанет у него поперек горла… О да, это произойдет гораздо раньше, чем он думает! Хотя о чем это я? Он вообще об этом не думает, а зря. Но я терпелив и умею ждать. Я уже давно жду и дождусь подходящего момента.
Некоторое время приор молчал, глядя на огонь в жаровне, а потом спросил:
— Ты веришь в бога, Хью?
— А ты, Дени? Ты веришь?
— В того старика, который сидит на облаке? И в то, что существует ад и рай? Во всю ту чушь, которую принято говорить на проповедях? Нет. Как и ты. Мы оба здесь ради карьеры, а не веры. Но… иногда я чувствую, что есть нечто неподвластное человеческому пониманию и… Хью, меня терзает очень нехорошее предчувствие.
— По поводу преисподней?
— Нет, конечно. Я про другие… силы. Ты знаешь, о чем я.
— Ты имеешь в виду рассказы нашего выжившего из ума брата Бернарда? Да, он лет пятнадцать или уже двадцать бормочет какой-то бред. И что с того?
— То, что многие неокрепшие умами и излишне впечатлительные послушники и монахи ему верят.
— Тяжелый труд на благо обители и строгая епитимья легко исправляет подобного рода недостатки. Для особо упорствующих есть кнут.
Приор вздохнул и ответил:
— Брат Бернард не настолько выжил из ума, как многие полагают. Уверяю тебя, когда надо, он рассуждает весьма здраво, только прикидываясь слабоумным. Вот поэтому фраза, которую он часто повторяет, меня очень настораживает.
— Что он говорит?
— «Здесь есть такие места, где до сих пор молятся древним богам». Иногда добавляет, что если их позвать, то они выйдут из тени. Если учесть некоторые факты и некоторые последние события…
— А сейчас ты добавишь: «и некоторых наших загадочных гостей».
— Не некоторых, Хью, а одного очень конкретного.
— Знаю, Дени. И ты уже не первый раз избегаешь произносить вслух его имя. Да, мне тоже очень не нравится, эта… персона
— Вот и ты не уверен, что это человек. То, что я ощущаю в нем… Хью, мне страшно. Но еще больше я боюсь, что наш самзнаешькто не единственный… преследующий тут свои интересы. Что-то надвигается, я чувствую это. Словно тьма сгущается, и на землю выползает нечто настолько древнее, что… я даже не знаю, как это описать. И не могу отделаться от мысли, что все происходящее сейчас — это маневры перед невидимой простому глазу битвой.
— Конец Света и Апокалипсис? Сколько их уже пророчили? Ты веришь во все эти сказки, созданные лишь для того, чтобы пугать крестьян? Ты, один из самых здравомыслящих людей, которых я когда-либо встречал в своей жизни?
— Нет, не верю. Но кто-то словно расставляет фигуры на шахматной доске, а мы будем в этой игре только пешками, которыми, как ты знаешь, очень легко пожертвовать. И не говори мне, что мы все в руке Божией…
— Хорошо, не буду.
— Последнее время мне постоянно снятся плохие сны, Хью. Очень плохие. Это дурное предзнаменование.
— Если бы ты был простым послушником, я бы сказал, что тебе нужно читать по тридцать раз «Ave», двадцать «Pater Noster» и десять… «Credo».
— Они не уберут причину, и ты это знаешь прекрасно.
— Неужели то пророчество так тебя напугало, что ты лишился не только душевного равновесия, но и способности думать трезво?
— Ты хочешь знать, поверил ли я в сам текст, в том виде, в каком нам преподнес его самзнаешькто? Нет, не поверил. Но я привык читать и слышать за словами и… Признаюсь тебе честно, Хью, я боюсь того, что стоит за этим пророчеством. Я чувствую за ним такие силы, которым мы ничего не сможем противопоставить. Мечи не помогут, мессы, кресты и распятия тоже. Это тебе не события пятнадцатилетней давности, когда твой брат достаточно легко подавил восстание Элфрика из Локсли. Это что-то гораздо более серьезное.
— А ты знаешь, Дени, в чем тут самая ирония ? Сын этого Элфрика, Роберт, и есть для всех старший сын нашего мельника и теперь уже его официальный наследник.
— Я знаю. Не удивляйся, Хью, твой неявный, но весьма стойкий интерес к этим саксам с мельницы еще тогда показался мне не случайным. И я кое-кого поспрашивал, сопоставил некоторые факты… Этого Элфрика Локсли здесь называли Хранителем Стрелы, и я знаю, что эта стрела действительно существует и что она у твоего брата. И что ты тоже это знаешь, но делаешь вид, что тебе нет до этого всего дела. Но особо меня беспокоит, что эту стрелу до сих пор связывают с древними силами этой земли и тем… существом, про которого было сказано в пророчестве. Поэтому я и говорю тебе, здесь затевается что-то такое, чему мы не сможем противостоять. Твой брат тоже не сможет. Я не знаю, сможет ли кто-нибудь из людей сделать это…
— А мы и не будем, как ты выразился противостоять, мы просто как всегда займемся своими делам, придерживаясь наших больших и малых интересов. И вот тут нам помогут и мечи, и слово божие, и кресты, и все остальное.
— Вот как раз про эти малые, но очень личные интересы я тоже хотел с тобой поговорить. Как твой друг я хочу тебя предупредить об осторожности в случае одного такого.
— Дени, не ходи вокруг да около, как старый лис вокруг курятника. Вот уже много лет ты хранишь секреты этого монастыря и знаешь больше, чем кто бы то ни было. Иногда мне кажется. что ты знаешь даже больше меня, так что говори прямо.
— Хорошо, я знаю, что ты положил глаз на того юношу, твоего управляющего, но, послушай меня, как ты говоришь — старого лиса — этот орешек тебе не по зубам.
— Кстати, где он? Уже давно должен был вернуться и доложить мне. Опять где-то шляется?
— Он уже приехал — я видел его только что в клуатре… Он как раз умывался с дороги. Хью, не пойми меня превратно, я не собираюсь c тобой соперничать и даже пытаться прибрать парня себе, несмотря на всю его привлекательность. Уверяю, меня вполне устраивает связь с Грегори — нашим братом келарем, который, кстати, так и не простил тебе твое им пренебрежение.
Аббат в ответ лишь откровенно поморщился, но ничего не сказал, а брат Дионисий продолжал:
— Я просто хочу предостеречь, Хью, отступись, пока не поздно, и не мучь себя напрасно бесплодными надеждами и пустыми мечтаниями… То, что ты хочешь от него, он тебе не позволит никогда, а то, что ты можешь ему предложить, его не соблазнит.
— Почему ты так думаешь?
— Помнишь, когда он приехал с тобой из Ашби? Осунувшийся, полуголодный и плохо одетый, единственной его ценностью были конь и меч. У него не было ни гроша в кошеле и драные сапоги, но при этом гордости через край.
— Помню, Дени, конечно, помню. Наш брат Альфред принял его за… чуть ли не бродяжку.
— А помнишь, как ты пригласил его разделить с тобой трапезу? Не с братией, а с тобой лично?
— Ну не только со мной, ты там тоже был… И ты сказал мне после, что, несмотря на благородное воспитание, мальчик стесняется в приличном доме.
— Я тебе многое тогда сказал, и время подтвердило мои слова. А еще я тебе сказал, что даже при своем скверном финансовом положении с отсутствием друзей и связей, он никогда не согласится быть на позиции твоего…
Но аббат не дал договорить:
— Сейчас его позиции может позавидовать любой из местных, так сказать, благородных саксов, и он занимает весьма приличное положение, получая за свою службу не самое плохое жалование. И я щедр и милостив с ним гораздо белее, чем с кем-либо…
Однако его собеседник был немного другого мнения на сей счет:
— Какому положению и позиции тут можно завидовать? Его должности твоего, как ты выражаешься, управляющего пополам с лесничим и тем грошам, которые ты ему платишь? Нет, Хью, щедрость и милость не твой конек, и ты это знаешь. А он знает, что это его положение и жалованье всего лишь малая подачка с твоей стороны, и он стоит большего. Даже если сам соглашается на то, что дают, хоть и презирает себя за это. Его приучили и к тому и к другому.
— Не преувеличивай, Дени.
— Я не преувеличиваю, я просто говорю тебе правду. Кто-то должен это сделать.
— Я благодарен тебе за это твое желание, но ты не прав. А он… при правильной стратегии и тактике он уступит.
— Может быть, но не в вашем с ним случае, в том-то и дело. Поверь, я не стал бы заводить с тобой этот разговор, не будь я все-таки твой друг и не желай я тебе добра. Если ты попробуешь приблизиться к нему и каким-то образом выказать свое приватное расположение… Я чувствую, что для тебя это ничем хорошим не кончится. Он может многое от тебя стерпеть, но не это.
Хьюго де Рено хотел было возразить своему другу, но передумал и лишь раздраженно поморщился. Он долго молчал, засунув руки в рукава мантии. Его собеседник тоже решил промолчать. Некоторое время они смотрели, как угасает огонь в жаровне. Наконец брат Дионисий взял кочергу, помешал угли и произнес, обращаясь к своему другу:
— Отступись, прошу тебя, на нем свет клином не сошелся, вокруг найдется немало тех, кто почтет за честь…
Но он не договорил, огонь вспыхнул с новой силой, и в его свете лицо аббата Хьюго вдруг исказилось, а в огромных зрачках отразились языки пламени. Брат Дионисий непроизвольно поежился. А потом услышал глухой шепот, так не похожий на голос своего друга:
— Поздно.
Но через миг аббат Хьюго произнес уже обычным тоном и привычным голосом:
— Пойдем, не будем заставлять нашу братию чрезмерно долго ждать своей похлебки. К тому же я очень рассчитываю на гретое вино и надеюсь, твой любезный келарь положил в наш кувшин немного корицы и гвоздики…
Запахнувшись в свой плащ, аббат проследовал в трапезную, а приор еще раз бросил взгляд на тлеющие угли в жаровне и вышел следом.
Он не видел, как над чашей вдруг взлетел сноп искр, а на стене качнулась тень и два красных огонька в темном углу вспыхнули и потухли.
Вместо эпилога
Аббат Хьюго да Рено смотрел на удаляющийся отряд из десятка солдат, сопровождающих леди Марион Лифорд в Кирклис и думал, что в любых обстоятельствах следует придерживаться исключительно своих интересов и выгод, даже казалось бы самых незначительных.
Это искусство малых шагов он постиг еще в детстве, что с такими братьями, как у него, было скорее условием выживания, нежели чем-то удивительным. А приняв сан он только укрепился в правильности такой стратегии.
Но еще он постиг и другую науку: действовать чужими руками и действовать, как только представится для этого даже самый мизерный случай. Сейчас сошлось и то и другое.
Хьюго де Рено почти не сомневался, что все пойдет, как было задумано. В конце концов он уже хорошо успел изучить свычаи с обычаями мельника Мэттью, которые этот грязный сакс никогда не пытался скрыть. Но еще он изучил досконально и нрав своего лесничего, а уж братца-то старшего тем более знал как облупленного. Так что подкинуть идею дражайшему родственничку, чтобы тот принял ее за свою собственную не составило труда, впрочем, как всегда. А их рыцарь… увы, следует признать и смириться с тем, что Гизборн и в самом деле уже слуга их обоих. Не хотел аббат такого развития событий, но избежать его не удалось. Впрочем, тут главнее и важнее другое: «их» Гай Гизборн сделает за них всю грязную работу. И тоже как всегда.
Шериф ноттингемский Роберт де Рено произнес свой приказ довольно громко, так что его многие слышали:
— Гизборн, заверните по пути на мельницу и тряхните там мельника…
— Да, милорд…— мрачно буркнул в ответ тот.
А вот теперь настало время основного приказа, и Хьюго де Рено подошел к всаднику с другой стороны и встал почти вплотную. Жеребец Гизборна был этим очень недоволен, но его хозяин живо пресек все попытки к возмущению и протесту. Аббат решил лишних слов не тратить:
— Пленных не брать, — произнес он тихо, но отчетливо и пристально посмотрел в глаза своему управляющему и лесничему.
Тот ответил не сразу. На его лице отразилась сначала неуверенность, словно он не расслышал, что ему было сказано, а потом недоумение, словно он не знал, как понять услышанное.
Хьюго де Рено не сводил с него глаз, и это Гизборна явно нервировало. Наконец он произнес:
— Да, милорд.
И кивнул. Только после этого аббат отступил на шаг назад, позволяя ехать.
Вернувшись в свои гостевые покои, Хьюго де Рено приказал подать вина и закуску, а сам устроился, вытянув ноги у камина, задавшись неизменным вопросом, вернее, двумя. Почему в этом каменном мешке всегда так холодно? И почему его дражайший старший братец ничего толком обустроить и организовать не может? Ни комфорта гостям, ни порядка, ни сервиса достойного! А еще королевская резиденция называется! Курам на смех. Это даже не конюшня, а натуральный свинарник. Нет, надо срочно возвращаться к себе, а братец пусть сам разбирается со всеми этими пророчествами и капюшонами. Что бы не затевалось за много миль отсюда, в столь же промозглых покоях мрачного замка на берегу моря, какие бы фигуры не расставлял на своей доске тот, кто называет себя бароном Саймоном де Беллемом, и кто бы ни был вторым игроком, у настоятеля монастыря святой Марии в Раффорде тут своя шахматная партия.