Archive of Our Own

Chapter Text

Самые непостижимо прекрасные имена во всем Сонме Небес носят Записывающие ангелы с Небосвода Хроник.

Правда, никто никогда эти имена не слышал.

Даже Всевышняя не слышала их звучания, хотя знает их все наизусть. Имена Записывающих ангелов можно постичь, но нельзя произнести или написать. Попытка записать перевод одного из этих имен не будет гибельна даже для человека, однако хитросплетения этого поразительного имени заставит померкнуть все привычные радости жизни смертного — и даже доживи каллиграф до ста лет, он умрет, не успев записать даже первый слог первого слова.

И для ангелов низких чинов, хотя для них время — гораздо меньшая проблема, эти имена слишком опасны, чтобы воспринять их во всем их величии.

Все потому, что язык Небосвода Хроник невероятно сжат. В сравнении с енохианским он все равно что вещество нейтронной звезды рядом с солнечным светом; он может описать целую человеческую жизнь за один миг и, насколько это под силу ангелам, близок по содержательности к речи Всевышней — а последняя настолько насыщена смыслом, что на Земле и на Небесах используется один и тот же осторожный эвфемизм: Слово.

Работа с таким объемом памяти крайне опасна: Записывающий ангел может застрять внутри записанной им самим хроники, настолько неотличимой от реальности, что без мощного чуда от нее не отключиться, а на такое чудо способны лишь ангелы рангом выше Господства. Погребальные памятники иногда изображают Записывающих ангелов как ученых в мантиях, но на самом деле эти ангелы никогда не появлялись на Земле, поскольку сознание даже самых незначительных из них непостижимо обширно. Даже создай они себе человеческое тело, они никогда не смогли бы стать по-настоящему похожими на людей.

Не столь могучие ангельские чины — Власти и Начала, которым доводится общаться с этими сложными созданиями — дают клятву молчания на случай, если у них возникнет искушение опробовать язык, используемый для создания Хроник. Только любознательность, и уж никак не дьявол, сподвигла бы их на это, но тем не менее это было бы гибельно.

Но у молчания есть свои плюсы, и каждый из этих молчаливых Властей и Начал — вдумчивый ученый. У каждого из них своя территория интереса — и это не страны Земли, а области на карте человеческого духа. Есть Власти Вдохновения, Власти Логики, Власти Мужества и Власти Искусства; есть Начала Раскаяния, Прощения, Обетов и Поисков. Они работают рядом с Записывающими ангелами, крошечные по сравнению с ними, как пчелы рядом с ульем или чайки рядом со скалой. Перья их крыльев, мягкие, как у сов, позволяют им летать бесшумно.

Так много этих Властей и Начал тихо рассекает Небосвод Хроник, что издали они и сами похожи на перья — как будто наверху кто-то взбивает подушку размером со звездное облако. Сосредоточим же внимание на одном из них: на ангеле по имени Веревиль, которая трудилась в ранге Начала Обетов, когда на Земле наступил конец 1790-х.

В отличие от многих других ангельских чинов, Веревиль и ее товарищи на Небосводе Хроник носили цветные мантии. Таким образом они сразу выделялись рядом со своим огромным сверкающим перламутром коллегой, Записывающим ангелом: носи Веревиль белое, было бы трудно заметить ее на его фоне, пока она выполняла назначенные ей Задачи. Перья Веревиль были белоснежными, но ее одежда — темно-фиолетовой. Высокая, суровая и неутомимая, Веревиль летала взад и вперед по огромным владениям Господства, которому она служила, и обычно суетилась не больше, чем парящий в воздухе дефис. Ее работа была спокойной, рутинной. В изложении Записывающего ангела сумма всех человеческих желаний, страхов, научных открытий, пробуждений сексуальности, великих предательств, мук рождения и агонии смерти — просто монотонный гул, лишь изредка оживляемый землетрясениями, вспышками чумы и падениями империй. Многим одинокое существование Веревиль показалось бы гнетуще скучным.

Самой Веревиль, однако, скука была незнакома. Выполнение одних и тех же задач и мерный гул истории человечества на фоне вполне соответствовали ее представлением о счастье. Поэтому она была здорово сбита с толку, когда во время обычного облета своего Записывающего ангела по кругу — этот путь обычно занимал несколько месяцев, — она заметила небольшое несоответствие.

Веревиль остановила полет, и грандиозный ангел устремил на нее фокус своего дружественного, хоть и безмолвного внимания. Несоответствие выбивалось из обычной картины, но само по себе не заставляло тревожиться. Подобное могло произойти раз в сто лет, а могло не случиться ни разу и за целых пятьсот. Проблема была в том, что Веревиль уже видела такое совсем недавно. Трижды за одно столетие, да еще примерно в одной и той же местности? Начало Обетов сочла это маловероятным.

…подтвердил Записывающий ангел — его громадное сознание синхронизировалось с мыслями Веревиль. И символьная речь ангела — разговор, который он вел с историей Земли, — замедлилась, чтобы Веревиль смогла воспринять ее на переливающемся радугой языке, слова которого нельзя произносить вслух.

Ангелы обетов не любили несоответствия. Веревиль были по душе предсказуемость и обещания, и ей нравилось, когда эти обещания выполнялись в точности. Записывающий ангел уловил ее тревогу, как он фиксировал и все остальное, и послал Веревиль тщательно отмеренную волну ободрения. Он попросил ее не бояться, а затем показал ей, где именно обнаружилось несоответствие: среди Небесных отчетов о выполнении ангельских заданий.

Несоответствие касалось ее собрата Начала, который находился в бессрочной командировке на Земле. И проблема была не в том, что этот ангел не справлялся со своими обязанностями. Вообще-то даже наоборот: он начал их перевыполнять. Правда, только в одном конкретном виде заданий, но деликатного свойства, а в этом ангеле не было ничего особенного, хоть он и считался опытным посланником Небес на Земле.

В каком-то странном, абстрактном смысле Записывающий ангел был другом Веревиль — так человек может считать своим другом небо или океан. Ее Друг был огромен. Ее Друг был могуществен. Ее Друг был велик, и его поразительная, безупречная память позволяла Всевышней царить даже над миром, искаженным Небесной войной, и над самим забвением.

Ее Другу были ведомы исходные причины многих загадочных событий... но даже у ее Друга не было объяснения происшедшему. Сам этот факт обеспокоил Веревиль.

Веревиль сосредоточилась изо всех сил, чтобы ответить Записывающему ангелу на его собственном языке. Это была самая сложная из ее Задач, она требовала синхронизации цветов, узоров, звуков и даже эмоций. Ее крылья задвигались в воздухе медленнее и ритмичнее, нимб Веревиль стал расширяться, окружая все ее тело, и тысячи цветов внутри него начали превращаться в смыслы.

Эта мысль повергла ее в ужас. Лишь немногие, самые набожные смертные на Земле считали, что лучше преподнести подарок, чем получить, но даже для самого заносчивого ангела это была неопровержимая истина. А что такое загадка, как не подарок в красивой упаковке? Веревиль не хотела даров, только не для себя. Она не знала, что с ними делать, и кончики ее крыльев дрожали.

откликнулся ее огромный заботливый Друг, и в его ответе сплелись изумрудный цвет, надежда и ре-диез мажор,

К огромному облегчению Веревиль, предложение у нее действительно было. Правда, только одно, но это была, в ее скромном представлении, значимая персона — кое-кто, с кем она была знакома с библейских времен. У этого кое-кого были причины прислушаться к ней, Веревиль однажды оказала ему важную услугу. И она до сих пор носила его фирменный цвет: фиолетовый соотносился с архангелом, который был эманацией Йесод, третьей из Семи Тайн и казначеем Хранилища Душ. Наступила пауза, пока она безмолвно сообщала Записывающему ангелу его Имя — его полное Имя, разумеется, а не куцую еврейскую кличку, которую он использовал для своих довольно частых (по ангельским меркам) визитов на Землю.

В громадном сознании Записывающего ангела промелькнуло что-то необычное, что-то сродни удовлетворению от кроссворда, когда получается дополнить неизвестные слова нужными буквами. Если бы Веревиль не знала своего Друга так хорошо, она бы сказала, что где-то в глубине души он посмеивается.

Кому-то покажется, что истинное Имя архангела Гавриила должно звучать внушительно и властно, но на самом деле оно было поэтичным и игривым — в том благородном смысле, в каком может быть игривой Всевышняя: утрированно яркий цвет и постоянно ускоряющийся ритм, послание внутри послания в еще одном послании, цепь аллюзий, за которой только Всевышняя и могла проследить, и на которые у самого Гавриила уже не было времени.

Ведь это Имя было даровано ему давным-давно.

«Соглашение». Именно ангел придумал это слово.

Уважающие себя демоны не заключали соглашений. Разве что могли пойти на взаимовыгодное сотрудничество, если речь шла о других демонах. С людьми они заключали сделки или договоры — и хотя создавать полностью непреодолимые искушения считалось неспортивным, законы Ада не запрещали перевесить шансы в свою пользу.

Не было в Аду и законов, запрещающих делить работу с противником (хоть Кроули и подозревал, что это просто недосмотр). Так что, когда Азирафель, собираясь искусить кого-то в обмен на помощь Кроули в одном из своих заданий, начал использовать это безобидное слово, — «Следуем соглашению, гнусный демон» — Кроули не стал спорить. «Соглашение» звучало просто и понятно. Но, как подсказывал Кроули опыт, в сути их соглашения ничего простого и понятного не было. Ведь изначально он предложил его не для пользы, а ради ответа на вопрос, мучивший его тысячи лет: «Что, если я способен на добрые дела, ангел, а ты — на дурные?»

Возможно ли такое вообще?

Кроули не ожидал, что Азирафель действительно согласится на этот эксперимент, не говоря уже о том, чтобы дать ему имя. Он был ошеломлен, когда, несмотря на трудности на первых порах, начинание увенчалось успехом. Он крепко задумался, когда через пару столетий просто «соглашение» трансформировалось в более интимное «наше соглашение». Иногда, после нескольких бокалов, ангел даже называл его «наше маленькое соглашеньице», что означало, что подлец не хочет марать руки и собирается попросить об одолжении.

Кроули, конечно, приходило в голову, что в тот самый миг, когда Азирафель впервые употребил это слово в уменьшительно-ласкательной форме, умный демон рванул бы прочь, сверкая покрытыми чешуей пятками. Ну так на то Кроули и был покровителем запоздалых прозрений.

А уж когда их сотрудничество обрело заглавную букву (это случилось когда-то в период войн Алой и Белой розы), это было просто вопиюще. Если что-то зовется «Соглашением» с большой буквы, всем ясно, что это заговор, — но к тому времени Кроули обнаружил две вещи: во-первых, когда он соглашался помочь Азирафелю, ангел сиял, как солнце, причем Кроули не мог сказать, искренность это или расчет. Во-вторых, с определенными искушениями Азирафель справлялся лучше него самого, и это завораживало.

Казалось бы, странно ангелу склонять смертных к сексу, — но все оказалось не так просто. Азирафель хоть и выглядел чопорно, но был человеком в достаточной мере. Когда надо было заставить какого-нибудь аскета отказаться от своей аскезы, ангел просто пылал от негодования (ну, не буквально): сама идея аскезы была ему глубоко чужда. Вместо этого у него имелась система самопотакания и поблажек, более изощренная, чем любые изобретения Ада. Он убеждал людей делиться, быть щедрыми к окружающим, а затем подводил к тому, что надо быть щедрее и к самим себе. Он добивался отличных результатов, прибегая к самым скромным и невинным аргументам.

Этот неограненный талант оказался на 17% действеннее любых усилий Кроули — что было просто чудесно и вполне достаточно, чтобы приносить Кроули похвалы, и ему ради этого даже не приходилось подпаливать никому брови. Жаль, что такое сотрудничество не вошло в обиход повсеместно. В одном из мысленных экспериментов, к которым Эдемский Змей был склонен по своей природе, Кроули представил, как набирает дюжину таких вот прагматичных ангелов, науськивает их на духовенство, а затем почивает на лаврах. Нет, на самом деле он не просил Азирафеля ни о чем подобном. Нельзя было допустить даже малейшую вероятность, что какой-нибудь писака Снизу обратит на них внимание.

Не всегда все шло гладко: Азирафель проваливал действительно подлые задания и был совершенно безнадежен в вопросе супружеских измен. Кроули не вменял это ему в вину, но стоило ангелу перешагнуть порог неблагополучного дома, как тут же происходили примирения со слезами, а иногда и катастрофические нарушения маскировки вроде оплетающих двери роз и появления воркующих голубей. При составлении рабочего графика Кроули стал планировать греховность будущих деяний по шкале от одного до пяти, исходя из прикидок, добьется ли Азирафель успеха в очередном искушении или же безнадежно все испортит. Он предполагал, что Азирафель применительно к нему самому разработал похожую систему.

И в этом предположении он был прав.

В последние годы восемнадцатого века сомнения Кроули по поводу Соглашения переросли в настоящую тревогу. На троне Британии все еще сидел Георг III, временно оправившийся от своего трагического умственного расстройства, Наполеон во Франции еще не занял тот же беспокойный пост, Пруссия наращивала мощь, дом Габсбургов приходил в упадок, и этот уголок планеты только что пережил то, что философы оптимистично окрестили Веком Просвещения — что, как заметил Кроули, звучит замечательно ровно до тех пор, пока не задашься вопросом, какой же век придет ему на смену.