Chapter Text
Вместо дасюэ36 в концессии пришла война. Сяо Чжань проснулся от артиллерийского огня и долго вслушивался во взрывы, не понимая, что происходит и стоило ли ему подниматься. С первым же выстрелом его охватила странная апатия: на четвёртый год он устал бояться. Выстрелов в Шанхае не было слышно с ноября тридцать седьмого, когда стало ясно, что Цзян Цзеши оставит их на растерзание японским захватчикам. Но подспудный ужас происходящего оставался в сердцах: новости из Нанкина поселили его, и он рос, прячась по тёмным проулкам, где нет-нет да и находили истерзанные тела. Всё это оставалось в китайских кварталах. Но в первый день большого снега пришёл только больший ужас.
На рейде в Хуанпу стоял “Идзумо” — пугающий своими размерами огромный крейсер, его трубы напоминали Сяо Чжаню о погребальных кострах. Теперь в лучах восходящего солнца купался и “Уэйк”, ещё вчера вечером принадлежавший американцам. По улицам сосредоточенно двигались полицейские — группами, они рысили к важным объектам. Растерянный Сяо Чжань шёл по Жоффр, оглядываясь по сторонам — нужно было выйти к Бунду, там можно было узнать больше.
Ветер пронизывал до костей. Это было странное ощущение: вокруг Сяо Чжаня люди невозмутимо шли по своим делам — кто-то торопился на работу, кто-то открывал магазины, кто-то выходил из уже открывшихся ресторанов. Ночью город сотрясали залпы артиллерийских орудий, а утром люди в спешке сталкивались плечами. Что-то кричали рикши, зазывалы пытались привлечь внимание к данс-холлам, прятавшимся чуть в глубине.
— “Петерел”-то потопили, — услышал Сяо Чжань и повернул голову в ту сторону: старик подметал у дверей магазина. — А “Уэйк” сдался: не было там никого на борту с яйцами.
Старик говорил на французском, который Сяо Чжань с трудом, но понимал; собеседник же ответил на русском, в чьём рычании затерялся смысл, но по тону было понятно, что добрых слов экипажу “Уэйка” у мужчины не нашлось. Сяо Чжань растерянно побрёл вперёд, не слишком следя за дорогой. С Жоффр нужно было уходить: здесь он вряд ли бы что-то узнал. Но куда идти, Сяо Чжань не слишком понимал, так что свернул в проулок, пробежал пару кварталов бегом, тут и там натыкаясь на синюю форму полицейских.
В ресторане тётушки Мо никого не было. Сяо Чжань, не слишком соображая, что ему делать, уселся за стол.
— Сегодня есть баоцзы, Чжань-Чжань, — сказала тётушка Мо. — И суп с корнем лотоса и рёбрышками.
— Хорошо, — согласился Сяо Чжань. — Я…
— Я поняла, — кивнула тётушка Мо. — Он скоро придёт.
Сяо Чжань успел выпить чашку супа — густого и ароматного, корень лотоса хрустел в наваристом бульоне, мясо сходило с рёбрышек. Откуда тётушка Мо взяла рёбрышки, Сяо Чжань не знал, но чувстововал, что ещё нескоро сможет полакомиться чем-то подобным.
— Утро, — поприветствовал его молодой человек, усаживаясь рядом. — Как поживаете, господин Сяо?
— Что происходит? — тут же спросил Сяо Чжань. — Я слышал, японцы потопили “Петерел”?
— И не только его, — скривился молодой человек. — И не только его.
За то время, пока они не виделись, он ещё больше похудел: лицо осунулось, на нём появились морщины, хотя вряд ли он был старше Сяо Чжаня. Тётушка Мо поставила перед молодым человеком чашку с супом и чжоу, тарелку с парой баоцзы. Сяо Чжань смотрел, как тот торопливо ест, будто боится, что отберут.
— Я так и не знаю, как вас зовут, — наконец сказал Сяо Чжань. — Не прошу настоящего имени, но как-то называть вас нужно.
— Зовите господин На, — пожал плечами молодой человек. — Мне без разницы.
— Так что случилось, господин На?
— Война, — откинувшись на спинку стула, очень серьёзно сказал господин На. — Японцы объявили войну США. Практически уничтожили флот в Перл-Харборе. Кончилась изоляция концессий, теперь они в тех же условиях, что и мы.
Сяо Чжань вздрогнул, глядя в тарелку. Жирный бульон из баоцзы стекал по пальцам и капал на белую глазурь поверхности полупрозрачными кляксами. Мир изменился в одну ночь, вряд ли теперь всё останется по-прежнему.
— А вы, господин Сяо? — спросил господин На. — У вас есть какие-то новости?
— Какие? — грустно ответил вопросом на вопрос Сяо Чжань. — Как вы и говорили, я не прекращаю общения, но… Известный нам человек отлично танцует свинг, но врядли это поможет делу.
— Да, пожалуй, — усмехнулся господин На. — Но всё же, я попрошу вас продолжать. Никогда не знаешь, когда представится возможность. Пусть лучше возле них будет хотя бы кто-то, чем никого.
— Вы ведь понимаете, что я не…
— Прекрасно понимаю, — холодно оборвал господин На, поднимая на Сяо Чжаня взгляд. — Но пусть вы будете там. В конце концов, если того потребуют обстоятельства, вы сможете его убить.
Сяо Чжань похолодел, руки мгновенно задрожали, он задохнулся. Невозможно было представить убийство. Дело было не в Ван Ибо, а в том, что Сяо Чжань не был готов отнять чью-то жизнь и никогда не хотел бы столкнуться с необходимостью. Господин На внимательно смотрел на него — взгляд был холодный и пустой; такой же бывал у Ван Ибо, когда он стоял за плечом господина Хэ.
— Не сможете, — презрительно констатировал господин На. — Трудно с вами, непрофессионалами. Что ж, тогда просто оставайтесь рядом. На случай, если всё же что-то выясните.
— Как мне?..
— Да, — согласился господин На, впиваясь крупными жёлтыми зубами заядлого курильщика в баоцзы. — Здесь может быть опасно. Возьмите в привычку покупать газеты недалеко от вашего театра, знаете, там есть такой магазинчик…
Сяо Чжань кивал, запоминая инструкции. Во рту стало кисло, суп запросился назад — пришлось прикрыть глаза и долго дышать, жмурясь и едва сдерживая слёзы. Господин На молчал — слышались только его чавканье и сладкие вздохи, как будто баоцзы была самой вкусной в его жизни. Может быть, так и было: после сегодняшнего разговора Сяо Чжань не знал, чего ждать.
Вспоминались собственные глупые слова: “Настоящие бы мечи”. Черта между жизнью и смертью оказалась гораздо толще, чем казалось Сяо Чжаню. Ещё полгода назад он думал, что смог бы убить врага, внести свой вклад в спасение родины, и пусть бы этот убитый стал бы единственным! На одного ведь меньше… И вот сейчас, стоило этой мысли обрести хоть капельку плоти, как Сяо Чжаня едва не вывернуло только что съеденным супом на светлую плитку ресторанчика тётушки Мо. На стол опустился стакан с водой, тётушка Мо ободряюще улыбнулась.
— Если что-то узнаете, сообщайте незамедлительно, — велел господин На и поднялся. — Сюда если придёте, просто поешьте, меня не ждите. До свидания, господин Сяо.
Он ушёл, поклонившись тётушке Мо. На быстром шанхайском расхвалил еду — тётушка всё отмахивалась, пока Сяо Чжань разглядывал стену: квадратики глазированной плитки взбегали до середины; за небольшой стоечкой, где безмятежно вязала госпожа Мо, висела полка с каким-то облезшим на зиму цветком. В печке потрескивали дрова, с кухни тянуло запахом супа.
Слёзы всё-таки потекли. Сяо Чжань зажал рукой рот, чтобы не разразиться рыданиями, сгорбился над пустыми тарелками и стаканом воды. Ресторанчик казался островком мира, как будто за его стенами не было войны, как будто ночью история не сделала свой поворот. Как будто Сяо Чжаню никто не предложил — буднично и между делом — убить человека.
Сяо Чжань видел достаточно смертей, чтобы понять единственную истину: смерть означала конец, она одна не терпела отыгрышей. Только Юй Цзи могла умирать раз за разом, к настоящему же человеку смерть приходила единожды, и оставалась с ним навсегда.
— Не плачь, Чжань-Чжань, — тихо сказала тётушка Мо, опуская перед ним тарелку со сладкой булочкой. — Однажды всё это кончится.
Отвечать Сяо Чжань не стал — он не мог, всё давя рыдания. Если бы кто-то спросил его, по чему он плачет, Сяо Чжань не смог бы ответить. Он плакал по себе и другим, по своим мечтам и по словам, которые растеряли свой смысл. Отдав тётушке Мо деньги, Сяо Чжань вышел на улицу. Ветер хлестнул по лицу, небо — ослепительно ясное, но отчего-то холодное — не давало ответов. На Жоффр царило всё то же оживление, в толпе то и дело мелькала синяя форма полиции. Громко сигналя, промчалась машина с японцами — над крышей реял флаг восходящего солнца, и каждый луч нёс в себе только смерть.
Вечернее выступление не состоялось: люди просто не пришли, слишком напуганные происходящим. Сяо Чжань стоял на сцене, одетый несчастной Цинь Сянлянь, и его руки дрожали. В полутёмном зале никого не было, позади тихо шелестел занавес. На секунду показалось, что кто-то опирается на перила — широкие плечи, идеально уложенные волосы. Замерев, Сяо Чжань неожиданно успокоился. Пусть его лицо всё ещё было опухшим от слёз, но это скрыл грим — лицо прекрасной Цинь Сянлянь позволило ему спрятаться.
— Ты смог бы сегодня петь? — тихо спросил Чу лаоши, подойдя сзади.
— Да, — ответил Сяо Чжань, глядя на пустой второй этаж. — Да, я бы смог.
***
Лю Дачжэн понял, что обречён, едва раздался первый треск входной двери, на которую обрушивались удары. Кто-то закричал, люди повскакивали со своих месте. Глупышка Лу-Лу кинулась к чёрной лестнице.
— Стой! — успел выкрикнуть Цзян Лихэ, но Лу-Лу уже рванула на себя дверь.
Стоило створке открыться, как свет из кухни позволил разглядеть тёмную фигуру, плечом привалившуюся к косяку. Лу-Лу застыла, тупо глядя на мужчину, чьего лица Лю Дачжэну было не разглядеть. Тот небрежно затянулся, что-то сказал — тихо, так, что слышала только Лу-Лу. Она вскрикнула и начала заваливаться вбок, и только в этот момент до Лю Дачжэна дошло, что в его голове звенит от выстрела. Мужчина шагнул внутрь, небрежным движением ноги сдвинув бессильную руку Лу-Лу, всё ещё живой, но уже умирающей.
Её бессмысленные глаза, отчего-то чётко видимые, движение губ, между которыми пузырилась кровь, стали толчком, после которого Лю Дачжэн выскочил в коридор. Там царила суета, входная дверь почти поддалась — решётка, должная защищать от грабителей, защищала и от японских псов. Ци Мэйцянь решительно тащила в коридор тяжёлый комод.
— Баррикады! — крикнула она, оглядываясь, волосы хлестнули по лицу, тонкая прядка попала в рот. — Задержим их!
— Чёрный ход! — предложил кто-то, уронив в коридоре вешалку. — Уходим через него!
Предупредить Лю Дачжэн не успел: с кухни раздались крики — истошно визжала женщина, видимо, оставшаяся там Ма Хуасян. Он ещё успел увидеть, как краска отхлынула от лица Ци Мэйцянь, потом длинный извилистый коридор слился в бесконечное мелькание дверей и потёртых обоев. Квартира была огромной — на восемнадцать комнат. Раньше её занимал кто-то из иностранцев, но с началом оккупации эта семья съехала, вероятно, перебравшись в более безопасный Гонконг. Кто мог предположить, что безопасности хватит лишь на полдесятка лет.
С грохотом обрушилась решётка, тут же раздались выстрелы, запахло порохом — у кого-то из товарищей Лю Дачжэна оказалось оружие. Ворвавшись в дальнюю комнату, он заметался по ней, надеясь найти укрытие. Рванул на себя дверцы шкафа, но отмёл эту идею, как слишком очевидную. Под кроватью было слишком тесно, её дно нависало над ним, но каким-то образом Лю Дачжэн смог туда втиснуться.
Зажмурившись, он старался не дышать: каждый вдох угрожал оглушительным кашлем. Вокруг лежали клубы пыли — скорее всего, если кто-то и жил в этой комнате, то не сильно волновался о гигиене. За прикрытой дверью разворачивалась бойня, Лю Дачжэн слышал крики, выстрелы, верещала какая-то женщина, и то, как оборвался её визг, напугало его до дрожи.
Сам не заметив, он начал молиться вслух — едва слышное бормотание, больше напоминавшее скулёж, тревожило комки пыли. Молитва выходила беспорядочной, в ней путались и Гуаньинь, и Будда, и европейский бог. Если бы Лю Дачжэн знал кого-то ещё, он бы молился и ему. Всё его существо было сосредоточено на том, чтобы пережить этот вечер. Не хотелось даже думать о том, что после зачистки начнётся обыск — не может не начаться. И тогда его всё равно найдут.
— Ну почему, — проскулил Лю Дачжэн. — Почему здесь не первый этаж, Небо?!
Смешно было надеяться, что это помогло бы: наверняка бы тогда под окнами стояли солдаты в ожидании глупцов, надеющихся уйти из рук японцев. Правосудия, как говорили они. Правосудие!
Скулёж сорвался в рык, Лю Дачжэну захотелось сделать что-то безрассудное — выскочить из-под кровати, найти что-то потяжелее и ринуться в гущу боя. В квартире было достаточно людей — почти сотня: кто-то отсыпался здесь после вылазок за границу оккупированных территорий, беглецы использовали её как перевалочный пункт. Сегодня к ним пришло несколько новеньких… Сердце похолодело: кто-то из них и привёл облаву! Ну конечно, иначе и не может быть!..
Мысль тут же угасла, задавленная разумом: подобного рода штурм не мог быть результатом нескольких дней. Кто-то сдал их гораздо раньше, и японские прихвостни присматривались, изучали их. Может быть, кто-то из новеньких и был их агентом, но обречены они были значительно раньше.
За последние полтора месяца японцы уничтожили многие ячейки. Это было одной из тем сегодняшнего собрания: все понимали, что пора предпринять хоть что-то. Мелкие стычки с японцами были делом почти ежедневным: обнаглевшие в своей безнаказанности захватчики ездили по ночному Шанхаю, не выключая света в салонах. Первый раз, когда какой-то смельчак не выдержал и воспользовался ситуацией, вытащив из автомобиля и водителя, и более высокопоставленного пассажира, Шанхай замер. Лю Дачжэн лихорадочно расспрашивал знакомых: все хотели знать, что совершивший это человек останется в безопасности. И он остался, ушёл не только безнаказанным, но и неизвестным — сколько ни рыскали псы секретной службы, а не нашлось ни одного свидетеля, кто видел бы что-то своими глазами.
— Затемнение же, господин, — отвечали все, как один. — Не видно ничего ночью, так и зачем на улицу смотреть, спали мы.
Но ничего крупнее подобных пакостей не выходило: японцы давили числом и организованностью. Склады, споро превращённые в казармы, были доверху набиты армейскими, на рейде то и дело угрожающе дымил трубами “Идзумо”. У партии не хватало ни сил, ни возможностей связи — часто ячейки не подозревали о существовании друг друга. Ходили слухи, что и в правительстве Ван Цзиньвэя, и в Чунцине есть свои люди, но это оставалось не более, чем легендами.
— И чем мне поможет чёртов крот у Ван Цзиньвэя, — простонал Лю Дачжэн, ударяясь лбом об пол. — Я труп! Я всё ещё говорю, но я мёртв! Небеса, если бы только ничего этого не было! Зачем, зачем я сегодня пришёл?
Но он знал зачем: не в силах оставаться в стороне, он приходил каждый раз. Приносил сколько мог продуктов, тканей, раздобытых на улицах и чёрных рынках. Лю Дачжэн никогда не пытался притворяться хорошим человеком — он вырос в трущобах Шанхая, его мать была уличной девкой, а отца он никогда не знал. Но японцы на улицах не нравились ему гораздо больше синих мундиров полиции.
Дверь в комнату грохнула, Лю Дачжэн замер, воздух застрял в горле, а тело сотрясла дрожь. Показалось, что он выдаст себя — вместе с ним затрясётся и пол, и кровать, и весь город, так сильно заколотило.
— Отпусти! — раздалось яростное, злое.
Голоса Лю Дачжэн не узнал, но он и не рассчитывал на подобное. Здесь было много людей, всех он не знал достаточно близко.
— Заткнись! — рявкнул второй голос, и Лю Дачжэна затрясло сильнее. — Совсем сдурел?
Раздались звуки борьбы, перед лицом мелькнули чьи-то ноги — одни, обутые в простые, но тёплые уже потёртые ботинки, и вторые в щегольских туфлях, совершенно не подходящих погоде. Должно быть, их владелец передвигался по городу исключительно в автомобиле.
— Отпусти! — сквозь зубы повторит первый голос. — Отпусти меня! Ты! Японская псина!
Лю Дачжэн похолодел: пот покрыл спину, выступил на висках. Ледяной, он холодил кожу, стекал по лицу, капал в пыль и впитывался в ткань закушенного рукава. Так разговаривать мог только самоубийца, бросить подобное в лицо…
— Сяо Чжань! — прорычал второй голос, и раздался звук удара — звонкой пощёчины, совсем неожиданной в такой момент.
Ожидать стоило удар кулака, сдавленный вздох — попытку втолкнуть воздух в лёгкие, пинок, звук рухнувшего на пол тела, влажное чавканье разбитых губ. Но в комнате разлилась тишина. Как будто эта пощёчина лишила происходящее голоса.
— И-Ибо… — заикаясь произнёс первый голос. — Ибо!
Теперь Лю Дачжэн почувствовал, как сдавило горло. Вряд ли в городе было много людей по имени Ибо, оказавшихся предателями. И если он был прав, то вряд ли кому-то удастся покинуть эту комнату живым.
— В шкаф, — ледяным тоном произнёс тот самый Ибо. — Немедленно.
Раздались звуки возни, кто-то вырывался, глухой удар и последовавший за ним всхлип. Следом послышался скрип дверей — шкаф был старый, огромный, в нем можно было бы затеряться. После по полу проехались ножки комода: неизвестный Ибо двигал его, чтобы заблокировать двери.
— Сиди здесь, — рыкнул Ибо. — Не смей даже пытаться выбраться.
— Выпусти! — раздался грохот, будто кто-то пробовал выломать двери. — Чёрт, да я предпочту умереть, чем сидеть!..
— Замолчи! — страшно, на грани слышимости прошипел Ибо, и Лю Дачжэн невольно заскулил, тут же спохватившись. — Иначе я открою эти двери и свяжу тебя! Сиди тихо!
Лю Дачжэн не знал, что на него нашло, но страх, подпитываемый шумом за дверью, достиг предела. Он вздохнул — судорожно, через рот. Нос давно забился от едва сдерживаемых рыданий. В конце концов, Лю Дачжэн никогда не был храбрецом. Он был мелким мошенником, воришкой, спекулянтом на рынке, за ним не числилось ни единой смерти.
В воцарившейся после слов этого Ибо тишине вздох показался громом.
— Так, — тихо проговорил Ибо.
— Нет, — простонал первый голос — Сяо Чжань — из шкафа. — Нет!
— Вот чёрт, — ещё тише сказал Ибо.
Перед лицом Лю Дачжэна показались его туфли. Донёсся грохот — кажется, Сяо Чжань пытался отодвинуть комод и выбраться из шкафа. Колено Ибо упёрлось в пол, Лю Дачжэн заскулил, со стороны Сяо Чжаня раздался плач.
— Вот чёрт, — повторил Ибо, глядя на Лю Дачжэна холодными пустыми глазами. — И вот какого?..
Он потянул за шкирку — ветхая ткань затрещала под пальцами, вата полезла наружу. Лю Дачжэн беспорядочно забормотал, начиная умолять. Ему даже не было стыдно, о каком стыде может идти речь — на кону стояла его жизнь. Только вот на костях выпали единицы, всё утекало сквозь пальцы, а Лю Дачжэн всё пытался зацепиться, удержаться над поверхностью.
— И вот как тебя угораздило, — вздохнул Ван Ибо.
Конечно, это был он. Лю Дачжэн остался на коленях, распростёрся по полу, как перед императором, надеясь вымолить прощение. Из шкафа раздавались рыдания, человек внутри — Сяо Чжань — слабо стучал в двери, будто растеряв силы.
— Ничего не поделаешь, — вздохнул Ван Ибо. — Ты ведь расскажешь все при первой возможности.
— Нет, нет, нет, — запричитал Лю Дачжэн. — Нет, господин! Я клянусь, никто не узнает!..
Договорить он не успел: Ван Ибо небрежно вытянул из-за пазухи пистолет. Не прислушиваясь к мольбам, он навёл его на Дачжэна и выстрелил. Коротко рявкнул выстрел — пуля вошла в макушку, силой удара свернув нижнюю челюсть. С глухим стуком тело рухнуло на пол.
Лю Дачжэн уже не слышал, как закричал Сяо Чжань, как Ван Ибо опустил руку и закрыл глаза, вслушиваясь в рыдания.
январь, 1942
Сяо Чжань оглядывался по сторонам. В квартире было темно длинный коридор, заставленный ящиками и какими-то тюками, походил на забитую улочку дацзаюаней37. Откуда-то тянуло едой, из дальней комнаты доносилась ругань: кто-то кричал, что дрова нужно экономить. Огромная квартира напоминала оживлённый муравейник: занимавшая половину этажа, она вмещала в себя слишком много людей.
— Пойдём, — улыбнулся Цяо Лихун. — Ван Мяо сказал, что ты хочешь чем-нибудь помочь?
— Я… Да, — поспешил ответить Сяо Чжань, пробираясь следом за бодро огибавшим вещи Цяо Лихуном. — Только не знаю чем.
— Да хотя бы пожертвованиями, — пожал плечами провожатый. — Мы много денег тратим на печать листовок. Сейчас, пойдём покажу.
В одной из комнат действительно оказался печатный станок, рядом были навалены рулоны желтоватой бумаги. Несколько девушек суетились у столов, нарезая полотна на небольшие листовки.
— Всё это требуется обслуживать, — поморщился Цяо Лихун. — И нам даже не то что не хватает денег, просто становится всё сложнее доставать нужное. Японцы контролируют почти все типографии…
— Откуда вы взяли станок? — ошеломлённо спросил Сяо Чжань. — И как вообще он здесь оказался?
— Ловкость рук, — криво улыбнулся Цяо Лихун, на краткое мгновение напомнив Сяо Чжаню Ван Ибо. — Я чертовски радовался, что здесь была эта дурацкая зала. Мы ей зимой почти не пользовались — не протопишь, а от станка жарко, так что к лучшему…
Он что-то ещё говорил, а у Сяо Чжаня в плохом предчувствии сжалось сердце. Гоня от себя дурные мысли, он смотрел по сторонам, пока Цяо Лихун вёл его коридорами. На кухне сидело несколько человек; девчонка едва ли четырнадцати лет что-то втолковывала некрасивому мужчине с морщинистым лицом. Он не выглядел старым, но время оставило на нём столько следов, что Сяо Чжань не сразу смог отвести взгляд и какое-то время совершенно неприлично пялился.
— Чжао Лу, — кивнул в сторону девочки Цяо Лихун. — Отец погиб в одной из вылазок за пределы блокады, а мать умерла в начале зимы. Стараемся присматривать как можем. В школу, конечно, не ходит…
Сяо Чжань покивал и прошёл дальше. В просторной гостиной собрался кружок молодых людей, державших в руках какие-то заметки.
— Книжный клуб, — пояснил Цяо Лихун. — На этой неделе читают Ленина, “Государство и революция”.
— Потрясающе, — ошеломлённо отозвался Сяо Чжань. — Вы всем такую экскурсию устраиваете?
— Вы же друг Ван Мяо, — улыбнулся Цяо Лихун. — А так… вот тоже человек сегодня впервые.
В кружке чтецов обнаружилась девушка — она явно подражала уже почти исчезнувшим моденк38: короткие волосы касались щеки, за ухом обнаружился карандаш. Она с пылом доказывала остальным:
— Мы не можем не учитывать, что демократическая республика — это вершина буржуазного общества! Нельзя просто игнорировать, что такой строй теоретически наиболее устойчив!
— Ленин возражает Черчиллю, — лениво растягивая гласные, парировал молодой человек, сразу не понравившийся Сяо Чжаню. — Насилие одного класса над другими необходимо уничтожить!
— Ты прав, — горячо поддержала девушка. — Конечно, ты прав! Но так ли устойчива будет созданная система?..
Сяо Чжань заслушался, так что вздрогнул, когда Цяо Лихун коснулся локтя. Улыбаясь, он потянул Сяо Чжаня дальше. Только сейчас Сяо Чжаня осенило: улыбка Цяо Лихуна кривилась вовсе не из-за привычки, как это было у Ван Ибо. Правый уголок губ вздёргивал почти невидимый шрам, видимо, слишком старый, чтобы его было легко заметить на обветренной загорелой щеке.
— Дальше у нас в основном общежитие, — продолжил Цяо Лихун. — Кто-то живёт постоянно, кто-то временами. Не обходится без проблем, конечно. Не так давно кто-то принёс блох. Насилу вывели. Да и воду приходится таскать с водокачки, иначе нас давно бы заметили.
— А так?..
— Ну, — хитро ухмыльнулся Цяо Лихун, — приплачиваем кое-кому. Предатели хороши тем, что им совершенно плевать, кого предавать. Японцев они не любят не меньше нашего, но считают, что те слишком сильны. Потому к ним лучше примкнуть.
— Вы так думаете? — спросил Сяо Чжань, думая о Ван Ибо. — Мне кажется, не все…
— Идейных нет, — фыркнул Цяо Лихун. — Иначе нужно на полном серьёзе считать, что принадлежишь низшей нации, над которой японцы власть имеют по правилу превосходства.
— И таких нет? — с любопытством спросил Сяо Чжань.
— Нет, — решительно встряхнул головой Цяо Лихун. — Поверьте мне, я эту братию знаю. Ни один предатель не считает японцев лучше нас. Да и о чём речь вообще? Ничего своего изобрести не в силах, только и знают, что присваивать чужое. Предатели извлекают выгоду, в этом смысле ничем не отличаясь от буржуа.
— Только товар у них — совесть, — тихо вставил Сяо Чжань.
Вспомнился Ван Ибо, как он стоял, опираясь на капот авто. Солнце высвечивало его тёмные волосы, ярче вспыхивая, стоило повернуть голову. Его дорогие, идеально сидящие костюмы, начищенные туфли, практически не касающиеся земли. Дорогие сигареты, модная зажигалка, часы… Сяо Чжань невольно взялся за запястье, хотя, конечно, часы лежали в его комнате, надёжно спрятанные под отходящую половицу. В Шанхае за них пока что можно было выручить приличные деньги и даже попытаться выбраться, но с каждым днём украшения обесценивались всё быстрее.
— Совесть, — отмахнулся Цяо Лихун. — Если она у них когда-то была! Знаю одного парня — всю юность занимался боевыми искусствами, ни слова против отцу не сказал, а теперь…
— А теперь? — похолодев, спросил Сяо Чжань.
Ответить Цяо Лихун уже не ответил. От входной двери донеслись звуки ударов, кто-то закричал, что-то грохнуло.
— Бегите, — рявкнул Цяо Лихун, бросаясь к дверям. — Бегите!
Потеряв всякую способность понимать окружающее, Сяо Чжань заметался в коридоре. На него налетела девушка из книжного клуба — с круглыми глазами она вцепилась ему в плечи, затрясла, что-то крича в лицо. Сяо Чжань не понимал, что происходит, но уцепился за неё в ответ, позволил затащить в комнату.
— Нужно уходить, — кричала девушка. — Уходить!
— Куда? — орал в ответ не понравившийся Сяо Чжаню парень, сейчас споро рывшийся в вещах. — Мы на четвёртом этаже, вниз нельзя!
— Чёрная лестница? — слабо спросил Сяо Чжань.
— Там уже зашли, — отрезал парень, бросая старенькую винтовку одному из товарищей. — Патронов нет, но хоть штыки! Эх, были бы патроны!
Сяо Чжань вздрогнул, стоило коснуться оружия, и тут же поспешно сунул его обратно, тряся головой.
— Нет, нет! Я не могу! Заберите! Лучше, чтобы кто-то…
— Кто может, да? — сочувственно сказал парень. — Да, не так-то просто…
Дверь грохнула, следом тут же прогремел выстрел. Раздался крик — кричала девушка, на которую рухнул стоявший ближе всех к двери человек. Сяо Чжань замер, а через мгновение его швырнуло в сторону: кто-то отпихнул его к стене. Послышалась лающая японская речь, снова крик, по коридору кто-то промчался к громким топотом. В комнате пахло порохом, Сяо Чжань насчитал ещё пять выстрелов. Из угла хрипел человек, которому пуля угодила в горло, он пережимал его ладонью, и кровь струилась между пальцами. В этом человеке Сяо Чжань опознал того самого парня — сначала показавшегося неприятным, снобом, самодовольно рассуждавшем о революции, к которой не имел отношения. И потом он же раздавал оружие, он же бросился вперёд, стоило врагу показаться на пороге.
Сяо Чжань, путаясь в длинном чанпао, пополз к нему, хоть и понимал, что не сможет помочь. Парень хрипел, зажав рану. Лицо стремительно теряла краску, на лбу выступил пот.
— О небо, — забормотал Сяо Чжань, лихорадочно касаясь то щеки, то груди, залитой кровью. — Я не знаю, что делать…
За спиной раздался грохот: кто-то дрался врукопашную. В стену отлетел стул, закричала женщина, снова грохнул выстрел. В ушах зазвенело, Сяо Чжань зажмурился, нашаривая выпавшую у парня винтовку. У того на губах пузырилась кровь, руки, грудь — всё было в ней. Хватка постепенно слабела, из глаз уходил разум. Сяо Чжань с ужасом смотрел, как парень умирает.
— О небо, — всхлипнул Сяо Чжань, горло сжалось, его затрясло так сильно, что заклацали зубы. — О небо…
Поспешно Сяо Чжань отполз назад, зацепился ногой за стул — тот закачался и всё же упал. Его грохот показался громче всех выстрелов. Драка у двери уже закончилась — среди беспорядка и нескольких распростёртых тел стоял кто-то один. Потерявший в суматохе очки Сяо Чжань подслеповато прищурился, прижимая к груди перемазанную кровью винтовку.
— Ты?..
Голос показался знакомым — низкий, хриплый, сейчас в нём слышалась ещё и неподдельная злость. Только в этот момент Сяо Чжань наконец понял: над ним, тяжело дыша, возвышался Ван Ибо. Тёмный костюм чуть смялся, галстук выбился из жилета. Ван Ибо торопливо вставлял в магазин патроны, покрасневшие костяшки говорили о недавней драке лучше него. Кажется, он тоже не сразу узнал Сяо Чжаня, по крайней мере взгляд прояснялся медленно — от тьмы той бездны, которая пугала до того, что начинали дрожать пальцы, до почти ужаса.
— Сяо Чжань! — прохрипел он и шагнул ближе.
Сяо Чжань затряс головой, попытался отползти, но Ван Ибо нагнал его в два шага. Пальцы сомкнулись на плече, впились болезненно, сильно, так что наверняка останутся синяки. Ван Ибо дёрнул вверх, заставляя встать на ноги, вырвал из рук винтовку — брезгливо поморщившись, отшвырнул ее в сторону.
— Что ты, блядь, здесь делаешь? — прошипел прямо в лицо, обдавая дыханием. — Это такая шутка?!
— Ты!.. — начал Сяо Чжань, но не смог договорить, перехватило горло.
— Блядь!
Ван Ибо метнулся по коридору, таща Сяо Чжаня за собой. Вокруг царила суматоха: толкались с винтовками местные, откуда-то тянуло порохом и было слышно пальбу — люди в основном бежали в ту сторону. Оглянувшись, Сяо Чжань заметил нескольких японских солдат, методично бьющих то прикладами, то штыками. Узкий коридор мешал и нападать, и обороняться: разбросанные всюду тюки не давали толком развернуться.
— Сиди здесь, — рявкнул Ван Ибо, зашвыривая Сяо Чжаня в комнату и прикрывая за ними дверь. — Блядь!
Он метнулся кругом, заглядывая в шкафы и ниши, снова схватил за руку, потащив к огромному шкафу. Сяо Чжань начал вырываться, вцепился ногтями в сжимавшую чанпао ладонь. Ван Ибо зашипел, встряхнул со всей силы, так что у Сяо Чжаня друг о друга стукнулись зубы.
— Отпусти! — потребовал Сяо Чжань, обретя дар речи.
— Заткнись! — рявкнул Ван Ибо. — Совсем сдурел?
Он снова встряхнул Сяо Чжаня — тот упёрся в его грудь руками и почувствовал, как они намокают. Ладони окрасились в красный. На мгновение стало страшно — вдруг Ван Ибо ранен? — но тут же Сяо Чжань понял, что вряд ли бы тот так резво двигался, страдай он от ран. Внутри всё оборвалось, перекрутилось от ужаса и злости: Ван Ибо был залит чужой кровью. За дверью что-то грохнуло, кто-то закричал, квартиру будто затрясло от попадания артиллерии — скорее всего, Сяо Чжаню только показалось.
— Отпусти! — сквозь зубы прорычал он. — Отпусти меня! Ты! Японская псина!
— Сяо Чжань! — окрикнул его Ван Ибо.
Вывернувшись, Сяо Чжань залепил ему пощёчину, которой испугался сам. Рука не сложилась в кулак: не хватило духа ударить в грудь или живот. В комнате едва не раздалось эхо. Ван Ибо схватился за щёку. В его глазах на мгновение показалось что-то, что Сяо Чжань наивно принял за боль и шатнулся вперёд, позвал, чуть заикаясь:
— И-Ибо… Ибо!
— В шкаф, — ледяным тоном произнёс Ван Ибо, опуская руку. — Немедленно.
В его глазах, конечно, не было боли: из них снова смотрела бездна — тёмная, неживая, полная ужасов, притаившихся в глубине. Ван Ибо схватил Сяо Чжаня за плечо и буквально зашвырнул в шкаф, не считаясь с тем, что спина тяжело врезалась в заднюю стенку. Двери захлопнулись — Сяо Чжань, хватанув воздух, тут же кинулся на них, пытаясь открыть, но двери не поддались.
— Сиди здесь, — рыкнул Ван Ибо. — Не смей даже пытаться выбраться.
— Выпусти! — с грохотом Сяо Чжань заколотил в двери. — Чёрт, да я предпочту умереть, чем сидеть!..
— Замолчи! — страшно, почти шёпотом, оборвал Ван Ибо. — Иначе я открою эти двери и свяжу тебя! Сиди тихо!
Раздался шум чего-то тяжёлого; Сяо Чжань, обессилев, скатился на дно шкафа по стенке, обрушив на себя пару вешалок. В комнате воцарилась тишина. И тут — Сяо Чжань сначала решил, что показалось, — откуда-то донёсся судорожный всхлип.
— Так, — тихо проговорил ВаИбо.
— Нет, — простонал Сяо Чжань, поднимая голову. — Нет!
— Вот чёрт, — ещё тише сказал Ван Ибо.
Стенки шкафа приглушили звук его шагов, Сяо Чжань приник к щели между дверцами, но ничего не было видно — слишком плотно они были закрыты.
— Вот чёрт, — повторил Ван Ибо. — И вот какого?..
Сяо Чжань застонал, бросился на двери, но те не сдвинулись. В шкафу было мало места, чтобы набрать инерции, да ещё чёртов комод… Глаза жгло, всхлипы вырывались из горла; Сяо Чжань стучал, чувствуя, как немеют ладони.
— Нет, нет, нет! Ибо!..
Он знал, что его слов не разобрать — они вязли в рыданиях. Ван Ибо что-то сказал, что-то, что Сяо Чжань не услышал. Человек — наверное, он прятался под кроватью — молил Ван Ибо, раз за разом клялся, что ничего не расскажет. И до Сяо Чжаня медленно доходило, что сейчас Ван Ибо убивает вовсе не по приказу японцев.
— Нет, нет, нет, — запричитал несчастный. — Нет, господин! Я клянусь: никто не узнает!..
Выстрел оглушил Сяо Чжаня. В ушах зазвенело, и он взвыл, сжимая на груди чанпао. Раздались тяжёлые шаги, в дверцу шкафа что-то гулко стукнуло. Сяо Чжань попытался отползти, но места не было. В полумраке на него свалились пустые плечики, не выдержав его возни.
— Сиди тихо, — глухо повторил Ван Ибо. — Или эта смерть была зря.
Сяо Чжань зарыдал, зажимая рот обеими ладонями, давя всхлипы и икоту, стараясь не издать ни звука. Он еле слышно скулил, покачиваясь в углу шкафа; красноватая полутьма казалась непроглядной, будто он оказался в той самой бездне, смотревшей из глаз Ван Ибо. За дверцами шкафа в полной смертей квартире была как минимум одна, случившаяся ради него.
февраль, 1942
— Вставай, — тихо сказал Ван Ибо. — Сяо Чжань.
Повинуясь просьбе, Сяо Чжань поднялся с кровати. Одеяло соскользнуло с плеча, кожи коснулся холодный воздух. Равнодушно посмотрев на Ван Ибо, Сяо Чжань опустил глаза — узор ковра переплетался светлыми линиями, рисунок складывался в стилизованные листья гингко.
— Не мёрзни, — шепнул Ван Ибо, поправляя одеяло.
Его пальцы скользнули по коже, дыхание задело волосы — по спине Сяо Чжаня прошла дрожь, его всего затрясло, и Ван Ибо поспешил отступить. Сяо Чжань зажмурился, пережидая накатившее чувство. Он не желал сейчас видеть Ван Ибо. Хотелось, чтобы дрожь была вызвана исключительно отвращением, ужасом, страхом прикосновений чудовища. Но Сяо Чжань едва устоял перед желанием качнуться в объятие.
За спиной раздалось шуршание — Ван Ибо менял постель для Сяо Чжаня: медленно снимал простынь, вытряхивал из наволочек подушки.
— Я пойду, — хрипло пробормотал Сяо Чжань и, не дожидаясь ответа, вышел.
Запустение в квартире Ван Ибо сменилось какой-то болезненной, пугающей обжитостью. Будто здешние стены не понимали, как им быть с тем, что кто-то бродил из комнаты в комнату. Сяо Чжань добрался до гостиной, с досадой разгладил ногой ковёр, чей загнувшийся уголок едва не заставил упасть. Полосатая обивка дивана скользнула под пальцами — Сяо Чжань улёгся, разглядывая переплетения нитей.
Последние недели прошли в тумане. С тех пор, как Ван Ибо вывел его из той квартиры, накрыв голову подолом собственного чанпао, Сяо Чжань не выходил из квартиры. В один из дней Ван Ибо привёз его контракт и вещи, остававшиеся в комнатах труппы. Нашёл даже книги, часы и те немногие украшения, которые Сяо Чжань прятал в нише под отошедшей половицей. Чемоданы и тюки так и стояли неразобранными в комнате для гостей, где Сяо Чжань проводил большую часть времени, разглядывая зимнее шанхайское небо.
— Чжань-гэ, — раздалось от дверей, и Сяо Чжань медленно потянул на голову одеяло, надеясь спрятаться от Ван Ибо.
Горячие руки коснулись плеч — Сяо Чжань воспротивился, постарался вырваться, но пальцы впились в кожу. Ван Ибо встряхнул его. От резкости движения мотнулась голова, зубы клацнули, и Сяо Чжань снова вспомнил ту комнату и глупости, которые он кричал в побелевшее лицо Ван Ибо.
— Хватит, — жёстко сказал Ван Ибо. — Тебе пора помыться, а мне поменять простынь.
— Зачем? — тихо спросил Сяо Чжань. — Я ведь всё равно никуда не выйду.
Пальцы Ван Ибо ещё сильнее впились в плечи, он молча рванул одеяло, вытряхивая из его безопасного кокона Сяо Чжаня. Тяжёлоё полотно с пристёгнутой простынью легло на пол, накрыв собой примявшийся ворс ковра. Ладони Ван Ибо скользнули по рёбрам — Сяо Чжань похудел, почти отказавшись от еды, он потерял с десяток цзиней и лишился едва ли не всех сил. Прикосновение грубой кожи словно бы разбудило его, заставило посмотреть в лицо Ван Ибо.
Тот выглядел плохо — бледный, с залёгшими под глазами тенями, со смешной совсем юношеской щетинкой, выступившей над уголками губ. Ван Ибо хмурил брови, но не выглядел злым — только обеспокоенным. На запёкшихся губах кое-где были мелкие, едва заметные ранки — Сяо Чжань увидел их только потому, что стоял так близко.
Пальцы сначала коснулись осунувшейся щеки, и только потом Сяо Чжань с удивлением обнаружил, что они принадлежали ему. Ван Ибо прикрыл глаза — на тонких, едва не прозрачных веках кровью налилась сеть сосудов. Он судорожно вздохнул, голова качнулась к ладони, и Сяо Чжань позволил ей — и себе — это прикосновение.
— Я устал, — шепнул Ван Ибо. — Я так устал, Чжань-гэ.
Сяо Чжань ничего не ответил и не спросил. Он боялся своих и чужих ответов, картин, которые будут прятаться за любыми словами. Руки Ван Ибо сжались, поддержка стала болезненным, грозящим переломать рёбра объятием. Под пальцами скользил атлас жилетной спинки, перекатывались мышцы спины и едва не резали пальцы острые мальчишеские лопатки.
— Пожалуйста, не мучай меня.
Закусив губу, Сяо Чжань зажмурился, позволяя себе покачиваться в руках Ван Ибо, греться прикосновением его ладоней. Краткий миг, прежде чем к нему вернётся тот голос, мольба и выстрел, навсегда отделивший прошлое от настоящего. Этой смерти можно было избежать, но всё же она случилась.
Вода в ванне едва не обжигала, но Сяо Чжань не стал разбавлять её. Кожа покраснела, налившись жаром, на контрасте воздух казался ещё холоднее, несмотря на потрескивавшую в углу ванной печь. Ван Ибо не позволил закрыть двери, то и дело заглядывал, удостоверяясь, что Сяо Чжань в порядке.
Лениво откинув голову на бортик, Сяо Чжань разглядывал полки у зеркала. Где-то там притаилась бритва, и как легко было бы всё закончить одним длинным движением, чтобы вода изменила цвет.
— Я выйду за едой, — снова заглянув, сказал Ван Ибо.
На плечи уже было наброшено пальто, он вертел в руках шляпу. Сейчас он вовсе не походил на того человека, которого Сяо Чжань видел в той квартире, — полного ярости и весёлой жажды убивать; хмурого и поражённого, стоило увидеть Сяо Чжаня.
— Хорошо, — отозвался Сяо Чжань, прикрывая глаза. — Я буду ждать.
С того дня что-то изменилось. Сяо Чжань прекратил целыми днями прятаться в постели гостевой комнаты. Пока Ван Ибо не было дома, он читал книги в дорогих кожаных переплётах, обводя пальцами золочение; бродил из комнаты в комнату, разглядывая картины. Их подбирал кто-то, имеющий исключительный вкус, — Сяо Чжань сомневался, что это был сам Ван Ибо.
Тот отсутствовал долгие дни, являясь так поздно, что Сяо Чжань не слышал его прихода. Они встречались утром, когда Сяо Чжань выходил из комнаты, готовый начать новый бессмысленный день, а Ван Ибо уже стоял у двери, поправляя в последний раз волосы. На кухне неизменно обнаруживалась еда — Сяо Чжань так и не знал, выходил ли за ней сам Ван Ибо или приплачивал кому-то из местных детей, чтобы утром его ждали рисовые шарики и чайные яйца.
Иногда, напротив, Ван Ибо оставался дома, слушал музыку, закрывшись в кабинете. Тогда Сяо Чжань прятался в гостиной, зарывшись пальцами ног в толстый тёплый ворс ковра, накрывшись одним из расшитых покрывал.
Если он засыпал там, то неизменно просыпался оттого, что Ван Ибо касался плеча, кривовато улыбался, вздёрнув уголок губ, и провожал в спальню, не позволяя толком проснуться.
В этот раз Сяо Чжань ждал того же самого, когда открыл глаза в темноте, едва рассеиваемой светом из коридора, — Ван Ибо редко выключал ту лампу, предпочитая, чтобы её тусклый огонёк встречал его по ночам. Сон не стёк до конца, ещё туманил глаза и разум; Сяо Чжань слепо сощурился, силясь понять, что его разбудило: привычного силуэта Ван Ибо над ним не было.
Тут тепло снова коснулось руки, и стоило перевести взгляд, как Сяо Чжань увидел Ван Ибо. Он сидел на полу, положив голову на край дивана, его пальцы сжимались вокруг пальцев Сяо Чжаня. В темноте было невозможно как следует разглядеть его лицо, но Сяо Чжань был готов поклясться: Ван Ибо спал в этой неудобной позе.
— Что?.. — начал Сяо Чжань и тут же оборвал себя, чувствуя, как меняется дыхание Ван Ибо.
— Ещё минутку, — шепнул тот. — Пожалуйста.
Голос не был сонным, Ван Ибо казался совершенно нормальным. Из интереса Сяо Чжань склонился ближе, рассматривая Ван Ибо. Глаза его были закрыты, ресницы опущены, их тьма подчёркивала линию века; губы забавно смялись, стирая годы, — так мог бы выглядеть ребёнок, уснувший среди игры.
— Ибо, — позвал Сяо Чжань, замирая в незаконченном движении.
— Минуточку… — сказал Ван Ибо, но веки его не дрогнули, только шевельнулись губы.
Тогда Сяо Чжань решился, запустив пальцы в жёсткие от бриолина волосы. Ван Ибо вздрогнул, чуть шевельнулся, стремясь продлить прикосновение. Закусив губу, Сяо Чжань погладил его голову, скользнул по лицу. Пальцем тронул место, где смешно отрастала щетина.
— Небо, — шепнул Сяо Чжань, — помоги нам.
Он склонился ещё ниже, ткнулся губами в лоб и висок Ван Ибо, с тихим стоном откинулся на подушку и зажмурился, сжав пальцы. Ван Ибо шевельнулся, что-то пробормотал и начал садиться. Сяо Чжань постарался расслабить лицо, чтобы выглядеть спящим.
— Вот чёрт, — едва слышно выругался Ван Ибо. — Заснул.
Дыхание тронуло пальцы — Сяо Чжань почувствовал, как громко забилось сердце, как запекло глаза, стоило Ван Ибо прижаться поцелуем к руке, баюкая ладонь в своих. Погладив предплечье, Ван Ибо сжал его плечо, чуть встряхнул, заставляя проснуться. Сяо Чжань открыл глаза, чуть дезориентированно огляделся — он и правда ничего не видел в темноте.
— Пойдём, — вздохнул Ван Ибо. — Нужно лечь в постель, Чжань-гэ.
Сяо Чжань послушно поднялся, притворяясь сонным, удачно едва не споткнулся, наступив на домашние туфли. Ван Ибо помог устоять на ногах, потянул за собой в слабый свет коридора, где его каждый день встречала зажжённая лампа. В гостевой комнате было темно и тихо, едва заметно пахло благовониями, которыми перекладывали бельё в прачечной, куда Ван Ибо относил вещи.
— Спокойной ночи, — уже выходя, тихо сказал Ван Ибо.
— Спокойной ночи, — эхом откликнулся Сяо Чжань, закрывая глаза.
Между прохладных простыней было так легко заснуть, но Сяо Чжань просто лежал, вслушиваясь в темноту. Там, через комнату и коридор, засыпал Ван Ибо, заперевший его в стенах квартиры, лишивший театра и какого бы то ни было смысла вставать из постели. Запиравший двери на ключ, оставляя Сяо Чжаня среди нетронутых книг и золочёных узоров ар-деко.
Там засыпал человек, спасший Сяо Чжаня. Вытащивший из передряги, не позволивший глупому порыву разрушить жизни каждого, с кем Сяо Чжань был знаком. Ван Ибо засыпал, а Сяо Чжань не мог: его мучило знание, что если бы не его решение, если бы не его расспросы, окончившиеся тем, что Ван Мяо всё же дал адрес, рассказал, что ответить на условный вопрос, то всё было бы иначе. Облава, конечно, была бы, но… Тот человек, чьё лицо Ван Ибо не позволил увидеть, остался бы жив. Может быть, не сгинул бы в Доме за мостом, может быть, пережил бы все ужасы, выпадавшие на долю задержанных. Может быть… Но теперь шанса у него не было, и вина за это лежала на Сяо Чжане. Ван Ибо был лишь орудием, руками, нажавшими на курок, но выстрела не случилось бы, не окажись Сяо Чжаня там.
Простыни нагрелись, пот выступил на коже, Сяо Чжань застонал, переворачиваясь с бока на бок, уткнулся носом в подушку, накрывшись с головой. Хотелось прекратить дышать, просто оборвать длящееся и длящееся мучение, бег мыслей внутри головы. За дверью раздался шорох, потом шаги — Ван Ибо тоже не спал. Полежав немного, Сяо Чжань поднялся и вышел из комнаты следом, не озаботившись накинуть халат. Тонкое спальное бельё холодило кожу, в квартире было по-февральски холодно, несмотря на достаток дров.
Ван Ибо нашёлся на кухне, он стоял перед разделочным столом, дым медленно поднимался от сигареты, зажатой в пальцах. Сяо Чжань остановился у косяка арки, отделявшей кухню от гулкой столовой. Плечи Ван Ибо подчёркивала белая нательная рубаха, ярко выделявшаяся в полумраке. При каждой затяжке, когда Ван Ибо подносил сигарету к губам, ткань чуть двигалась, чётче обрисовывая контуры спины.
Красота Ван Ибо оставалась неоспорима: он был самым красивым мужчиной из всех, кого Сяо Чжаню доводилось встречать. Разворот широких плеч, узкая талия и бёдра, совершенный силуэт, растиражированный европейскими журналами, длинная шея, крупный кадык, изящный овал лица. Хищный холод взгляда, идеальная чёткость линии век, разлёт бровей, высокая спинка носа и чувственные пухлые губы. Профилем Ван Ибо можно было любоваться, как цветением сливы, рисовать идеал мужчины. Сяо Чжань вздохнул, втягивая запах табака, повисший в кухне. Ван Ибо продолжал смотреть в пепельницу, задумчиво раз за разом поднося к губам сигарету.
За первой сигаретой он подкурил вторую — выбил привычным движением из пачки, щёлкнул зажигалкой и затянулся так глубоко, будто только что не было предыдущей. Свет из коридора подсвечивал часть волос и шеи с тёмными точками родинок. Сяо Чжаню захотелось подойти, обнять за пояс, губами прижаться к ним. Родинки влекли, тихий жар желания поднимался внизу живота. Взглянув ещё раз на взъерошенные тёмные волосы, на манящую точку на светлой коже шеи, на затянутые белым плечи, Сяо Чжань шагнул назад в столовую. Ступней коснулся ковёр, Сяо Чжань торопливо развернулся и выскочил, метнулся в ванную, хлопнув ладонью по выключателю.
Из зеркала смотрел призрак — бледнокожий, с огромными синяками под глазами и яркими искусанными губами. На вешалке уже висел костюм, подготовленный Ван Ибо на утро. Галстук в полоску выглядывал из-за борта пиджака. Подойдя, Сяо Чжань погладил твид лацкана.
— Ненавижу твои костюмы, — шепнул Сяо Чжань. — Ненавижу.
36 сезон года Большие снега 7.12-22.12
37 вообще у шанхайских трущоб было специальное название, но я его куда-то дел, так что 大杂院 - дом-усадьба на несколько семей; ночлежка, трущоба, трущобный сыхэюань
38 девушки 30х годов Шанхая, такая интеллектуальная элита. работали журналистками, носили мужские пиджаки, коротко стриглись, карандаши за ушами, очечи. в общем от слова модерн