Archive of Our Own

Chapter Text

До начала войны Цзин Чжу думала, что плохие вещи случаются только в плохую погоду. Так писали в её любимых английских детективах: всё самое ужасное пряталось за струями дождя, а крики отчаяния скрывал гром. Преступления происходили под покровом ночи, а злодеи не показывались при свете дня. Теперь Цзин Чжу прекрасно знала, что это не так.

— Доброе утро, — с улыбкой бросила она, выбегая из дома.

Знакомый рикша, каждый день привозивший к соседнему подъезду худощавого мужчину, улыбнулся в ответ. Его истрёпанная одежда всегда была аккуратно зашита и тщательно выстирана: на новую наверняка не хватало денег. Цзин Чжу быстро пробежала квартал, прижимая к боку сумочку (не хватало только нарваться на карманника), бросила пару монет мальчишке, протянувшему ей газету. Вокруг двигался поток людей: все спешили к началу рабочего дня.

— Правительство Ван Кэминя в Бэйпине распущено!

Оглянувшись на кричавшего, Цзин Чжу поджала губы, тихонько фыркнула себе под нос. Разорявшийся у лотка торговец не обратил на неё никакого внимания, обхаживая подошедшего мужчину в щегольской шляпе. С первой полосы “Чайна пресс” улыбался Ван Цзинвэй, высоко подняв руку в приветствии. Мужчина вчитался в заголовок, потянул шляпу ниже на глаза и отшагнул от лотка, покачивая головой.

— Правильно, — пробормотала себе под нос Цзин Чжу, торопливо хватаясь за дверную ручку забегаловки, в которой предпочитала покупать завтраки. — Нечего читать эту ерунду.

— Доброе утро, — поздоровалась хозяйка. — Как обычно?

— Тётушка Лю! — обрадовалась Цзин Чжу. — Вам лучше? Я думала, тут снова будет Хаймин гэгэ. Как обычно, да.

— Лучше, лучше, — согласилась тётушка Лю. — Чего бы не лучше? Простая простуда: побольше имбиря — и всё прошло. Держи, девочка.

Цзин Чжу подхватила бумажный свёрток, быстро пропитывающийся маслом, и заторопилась к выходу. В дверях пришлось пробираться через толпу, спешившую обзавестись завтраком. Наткнувшись на высокого — действительно высокого — парня в очках, она невольно вскинула голову.

— Простите, — поспешил извиниться тот и мягко улыбнулся. — Будьте осторожны.

“Какой красивый,” — подумала Цзин Чжу, но тут же выкинула парня из головы. Обнаружив по пути причину столпотворения, — кто-то обронил платок и теперь тщетно пытался его спасти, попутно мешая всем остальным, — она нырнула в проулок, пробегая его как можно быстрее. Там, как всегда, отвратительно пахло, и стоило задержаться хотя бы на несколько минут, как мерзкий запах пропитывал волосы и пальто, оставаясь с тобой до самого вечера. Сколько раз Цзин Чжу шёпотом просила соседок по столам понюхать её одежду, но срезать дорогу было удобнее. Выскочив на соседней улице, Цзин Чжу шумно выдохнула, встряхнула головой и вышагнула на солнце.

Весна давно пришла в Шанхай — в небольшом скверике у нового помещения их редакции вовсю цвели магнолии. Взбежав по тёмной лестнице и проскочив коридор, Цзин Чжу рванула на себя дверь — и застыла на входе. Сердце застучало в ушах, ютяо влажно шлёпнулись на пол. Схватившись за стену, Цзин Чжу смотрела на разбросанные всюду бумаги.

Солнце заливало помещение. Огромные окна, которыми так гордился редактор Ван, горели пламенем. Вытянутые прямоугольники света с сеткой тонких переплётов лежали полу, искривлялись на столах, рисуя узор теней. Ли Юэ, сидевшая за соседним с Цзин Чжу столом, всегда шутила, что из-за стопок бумаг тень стола редактора Вана походила на неприступный форт.

Сегодня бумаг не было: часть — большая, Цзин Чжу уверилась в этом, обежав взглядом комнату, — пропала, а часть лежала на полу. Присмотревшись, Цзин Чжу всхлипнула, закусывая кулак: возле ножек стола отчётливо виднелось тёмное пятно, похожее на густой чёрный соус. Только вот это никогда не было соусом.

С началом войны такие пятна никогда не означали соус.

— Чёрт, — пробормотала, пятясь, Цзин Чжу.

Мозг лихорадочно работал, но впустую — в ушах почти наяву слышалось шипение, какое, бывает, передаёт радио, когда не может поймать волну. Нога подломилась — Цзин Чжу схватилась за стену коридора. Показалось, что он стал бесконечным, лестница отдалилась на несколько ли, а свет померк.

— Чёрт, — повторила Цзин Чжу, ловя равновесие. — Чёрт.

Нельзя было оставлять следов. Она бросилась обратно, подхватила свёрток с ютяо, досадливо затрясла головой: на полу осталось масляное пятно. Дверь захлопнулась, отрезая её от света, пылавшего за огромными окнами. В коридоре стало совсем темно и до странного тихо, как будто в здании никого, кроме неё, не было. Цзин Чжу бросилась к следующей двери.

Там была небольшая контора, занимавшаяся поставками алкоголя в пару презентабельных ресторанов. Понадеявшись, что с таким родом деятельности у них есть покровители, Цзин Чжу дёрнула ручку и неожиданно легко оказалась внутри. За столом сидел мужчина лет сорока, его тёмный пиджак и лежащая рядом шляпа были чернильно-чёрными. Такими непроницаемыми, как будто в ткани бытия вырезали куски по их форме, и с её изнанки смотрела первозданная тьма. Сглотнув, Цзин Чжу обезоруживающе улыбнулась:

— А сюда ютяо просили занести?

— Ютяо? — спросил мужчина, подперев подбородок ладонью.

— Тётушка И попросила отнести, — не моргнув глазом соврала Цзин Чжу. — Я у неё завтракаю, а сын куда-то отошёл…

— Ах, — вздохнул мужчина. — Как мило с её стороны. Да, это мои ютяо.

Мороз скользнул по коже Цзин Чжу. Мужчина смотрел не мигая, его взгляд напоминал о змеях. Выждав несколько секунд, он неожиданно улыбнулся, от глаз разбежались морщинки, пролегли в уголках губ. Улыбка была хорошей, красивой, не будь Цзин Чжу так напугана, она бы подумала: “Наверное, он много улыбается”. Только вот это дружелюбие не отразилось в глазах, змея продолжала смотреть из-за солнечного фасада.

— Д-держите.

Голос всё же дрогнул, когда Цзин Чжу шагнула вперёд, чтобы передать ютяо. Мужчина поднялся, вежливо придержал пиджак, забирая свёрток. Он поморщился, почувствовав масло на пальцах, но ничего не сказал. Цзин Чжу кивнула и уже собиралась развернуться и как можно быстрее сбежать, понимая, что он сидит здесь не просто так, как мужчина тихо спросил:

— Госпожа Цзин, разве вы не хотите узнать, что произошло с редактором Ваном?

В глазах потемнело, Цзин Чжу почувствовала, как краска схлынула с лица, как мгновенно похолодели пальцы. Пошатнувшись на каблуках, она попыталась отшагнуть назад, оказаться как можно дальше от мужчины перед ней.

— Не стоит, — снова по-змеиному улыбнулся мужчина. — Позади вас могут оказаться чудовища.

Замерев, Цзин Чжу попыталась вдохнуть. Воздух не шёл в лёгкие, грудь никак не поднималась, а рот беспомощно приоткрывался. Мужчина небрежно вытянул из пакета ютяо. Откинувшись в кресле, он откусил небольшой кусочек, в наслаждении прикрыл глаза: у тётушки Лю они и правда получались отменными.

Цзин Чжу с ужасом понимала, что не слышала, как за нею закрылась дверь. Кто-то стоял позади неё, кто-то, кого она уже боялась до смерти. Ей представился какой-то яогуай ¹, гуй, выбравшийся из Диюя, бандит с перекошенным лицом, или, может быть, чёртов японец в их форме цвета детской неожиданности. А, может быть, и вовсе существо с головой тигра и его же когтями, ещё окрашенными кровью несчастного редактора Вана.

— Я бы на вашем месте, — с набитым ртом произнёс мужчина в чёрном костюме, — не стал пытаться куда-то сбежать. Куда вы пойдёте, госпожа Цзин?

От ютяо у него масляно заблестели губы, мужчина облизнулся и вопросительно приподнял бровь. Цзин Чжу на секунду зажмурилась: она могла бы попытаться добраться до господина Ци, но… Если бы она привела за собой этих людей? Господин Ци помогал не только редакции, ни в коем случае нельзя было… Вздохнув, Цзин Чжу открыла глаза.

— Куда угодно, — хрипло сказала она, решаясь. — Лишь бы не оставаться с вами.

Развернувшись, она наткнулась взглядом на самое красивое лицо, которое когда-либо видела. Оно принадлежало высокому, пижонски одетому молодому человеку, застывшему в дверях. Он выгнул идеальную бровь, ухмыльнулся на одну сторону, и в его холодных глазах она прочитала свой приговор.

Решившись прорваться, она шмыгнула в дверь, но была тут же остановлена. Красивый незнакомец держал её чуть выше локтя. Попытавшись вырваться, Цзин Чжу обожгла его взглядом, топнула ногой, целясь каблуком по пальцам. Незнакомец убрал ногу, ухмыльнулся шире и заломил ей руку, чуть перехватив своей. От боли Цзин Чжу взвыла: казалось, что локоть сейчас переломится, а кость прорвёт кожу.

— Я же говорил, — грустно сказал мужчина за столом, — чудовища.

***

декабрь, 1940

Грим медленно таял под ярким светом ламп. Сяо Чжань чувствовал, как капельки пота выступили над верхней губой. Стоило велеть в следующий раз не топить жаровню так сильно: тепла хватало и от ламп, и от кухни. Скользнув по сцене, он выглянул из-за рукава, стрельнул глазами в сторону, посмотрел прямо в зал. Раздался одобрительный крик, по полу застучали монеты.

Вглядываться в зрителей не было смысла: лица сливались в размытые пятна, тёплые чанпао² казались единой колышущейся тёмной массой. Близорукость не мешала Сяо Чжаню выступать, он с завязанными глазами мог бы сыграть Ян гуйфэй или юную и прекрасную Юй Цзи. Но его глаза, стоило снять очки, казались беспомощными, а от яркого света наполнялись влагой — Чу лаоши не уставал хвалить Сяо Чжаня, как будто это было его заслугой.

Сяо Чжань изобразил на лице печаль, вздохнул и присел, опустив голову, чжуцюй³ коснулись лица. Зрители завздыхали, наперебой взялись подбадривать несчастную Ян гуйфэй. Подавив улыбку, Сяо Чжань поднялся, удаляясь со сцены: пришла очередь Чжан Вэя и Мэн Хунлуна разыгрывать их сцену.

— Здесь господин Хэ, — шепнула сяо Сюй, передавая Сяо Чжаню пуховку. — На втором этаже сидит. Да не один.

— Этого нам только не хватало, — тут же откликнулась Ли Цзы. — Явился к нам с головорезами!

— Ну-ка! — замахнулась на подругу сяо Сюй. — Следи за языком, услышат ещё!

Сяо Чжань, закончивший поправлять грим, посмотрел в зеркало. Чжуцюй покачивались по бокам, жемчуг — крупный, яркий, подобранный один к одному, — казался темнее идеально выбеленной кожи. Взявшись за кисточку, Сяо Чжань чуть добавил яркости губам; они и так были идеальны — красные, с изящным уголком, — но хотелось чем-то занять руки. Лишь бы не думать о господине Хэ, сидящем на втором этаже.

— А что если, — громким шёпотом спросила Ли Цзы, — он пойдёт потом сюда?

— Он пойдёт, — закивала сяо Сюй. — Ты вообще можешь представить, что он не пойдёт?

Сяо Чжань снова посмотрел в зеркало. Взгляд — беззащитный и полный слёз — никуда не исчез; расслабив брови и улыбнувшись, Сяо Чжань убедился, что отвращение и страх не прорвутся сквозь маску прекрасной дань.

— Не болтайте, — веско сказал он, поднимаясь. — Особенно после выступления.

Танцевать было сложно, сложнее обычного. Мерещился пристальный тяжёлый взгляд, по-настоящему опустившийся на плечи. Сяо Чжань танцевал, улыбаясь мягкой радостной улыбкой, руки и ноги двигались независимо от него, складываясь в узор пьяной глупости прекрасной Ян гуйфэй.

Разглядеть людей на втором этаже никак не выходило: прищуриться было нельзя, а без этого Сяо Чжань видел только пятна, едва угадывая цвет костюмов сидевших наверху мужчин. Господин Хэ, как и всегда, должен был носить чернильно-чёрное. За последний год это стало визитной карточкой начальника секретной службы. Сяо Чжань опустился на пол, едва не коснувшись поверхности украшениями фэнгуана⁴, и прикрыл глаза. Сердце колотилось в горле — так страшно стало Сяо Чжаню. На короткое мгновение показалось, что он не сможет продолжить, не сможет закончить выступление, неспособный выдавить из себя ни звука. Тут же вспомнились учителя, требовавшие в любой ситуации оставаться тем, кем он сейчас был, — расстроенной красавицей, обиженной своим повелителем.

Сяо Чжаня не было — была только Ян гуйфэй, уже вкусившая вина дракона и феникса. Больше не поднимая глаз в сторону второго этажа, Сяо Чжань играл, надеясь, что ни одним жестом не выдал своих мыслей, слишком далёких от горестей Ян гуйфэй.

Судя по крикам и смеху, у него всё вышло — на сцену то и дело летели монеты. Ребёнок, пришедший с кем-то из зрителей, залез с ногами на лавку и яростно хлопал в ладоши, радуясь глупостям Ян гуйфэй.

Они пришли, когда Сяо Чжань только успел сбросить верхние одежды. Стоило благодарить богов: грим маскировал и страх, и отвращение, и жутковатое гадливое любопытство, с которым не удавалось совладать.

Первым шёл господин Хэ: чернильно-чёрный костюм, такая же шляпа. Тонкий абрис её полей напоминал Сяо Чжаню изящность лезвия японского меча, занесённого в последнем, ничуть не изящном взмахе. Улыбка господина Хэ была действительно красивой: он улыбался — от уголков глаз разбегались морщинки, длинные скобки ложились у губ, рассказывая о частом смехе. Смеялись даже его глаза, про которые шёпотом говорили: змеиные. Сейчас же господин Хэ выглядел так, будто не играл никакой роли: начальник, приведший нескольких подчинённых на симпатичную ему постановку.

— Господин Сяо! — громко приветствовал господин Хэ, и Сяо Чжань вздрогнул. — Очень много слышал о вас! И только что имел честь смотреть вашу игру! Просто невероятно! Ваша Ян гуйфэй поистине прекрасна. Император был большой дурак, что забыл о таком цветке.

Сяо Чжань улыбнулся в поклоне, надеясь, что глаза не выдадут его.

— Большая честь, господин Хэ. Не думал, что такой большой человек слышал имя этого ничтожного.

— Что вы, — отмахнулся господин Хэ. — Я лишь скромный государственный служащий, вы же по-настоящему заслуживаете похвалы.

Сцепив зубы, Сяо Чжань кивнул. Хотелось ядовито спросить: когда это правительство Ван Цзинвэя стало государством, и куда делся Цзян Цзеши⁵, если уж на то пошло. Проглотив слова, Сяо Чжань хотел уже извиниться, сославшись на необходимость стереть грим, как дрогнула тёплая занавесь, отделявшая зал от подсобных помещений. Новоприбывший был по-настоящему красив — невольно Сяо Чжань залюбовался. Такой мужчина не мог не привлекать взгляда: широкие плечи, узкая талия, подчёркнутая пиджаком, и такие же узкие сильные бёдра. И лицо.

Нельзя было пройти мимо такого лица. Тонкое, с острым углом подбородка, прямым сильным носом и ярким разлётом бровей, оно привлекало, заставляло задержать взгляд. Всё портили глаза — холодные, жестокие, за ними скрывалось что-то, что Сяо Чжань не мог описать, только чувствовать. Но тут мужчина моргнул — и всё исчезло, разбежавшиеся по коже мурашки замерли, не зная, как поступить: бездна, выглянувшая из красивых, идеально очерченных глаз, скрылась.

— Позвольте представить, — радостно, напоминая гордого отца, сказал господин Хэ, и Сяо Чжань невольно сглотнул. — Мой личный помощник, крайне талантливый юноша — Ван Ибо! Именно он попросил меня прийти за кулисы.

Последнее предложение он произнёс заговорщицким шёпотом, как бы по секрету делясь со всеми присутствующими. Ли Цзы не выдержала и захихикала, прикрываясь рукавом. Сяо Чжань холодно посмотрел на неё, призывая молчать. Мысленно он возносил молитвы, надеясь, что Ван Ибо — личный помощник, о Небеса! — не затаит на дурочку обид.

— Господин Хэ, — смущённо пробормотал Ван Ибо.

— И ничего страшного в этом нет, — воодушевлённо отозвался господин Хэ, всё больше напоминая гордого отца. — Господин Сяо и правда великолепен, слухи не врали. Я большой поклонник цзинцзюй⁶, много лет прожил в Бэйпине. Вы прекрасный актёр!

— Не стоит, не стоит, — замахал руками Сяо Чжань, испытывая настолько странную смесь чувств, что ни за что не взялся бы в ней разбираться. — Это моя работа, господин Хэ.

— Но вы действительно были прекрасны, — неожиданно заговорил Ван Ибо, у которого, вот странность, ярко полыхали уши. — Ничего не понимаю в цзинцзюй, но то, как вы менялись!.. Удивительное зрелище.

— Спасибо, — поклонился Сяо Чжань.

Хотелось сделать что-то, что позволило бы прекратить длящуюся неловкость. Господин Хэ рассмеялся, с силой похлопал Ван Ибо по плечу. От его движения все будто отмерли, Ли Цзы занялась тем, чем должна была: бросилась по комнате собирать снятые актёрами костюмы; сяо Сюй взялась пересчитывать собранные на сцене монеты. Сяо Чжань улыбнулся Ван Ибо — тот, уже справившийся с собой, выглядел неприступным.

— Позвольте вас на пару слов? — неожиданно спросил он, когда Сяо Чжань уже изнывал от желания найти предлог, чтобы попросить гостей удалиться.

— Конечно, — кивнул Сяо Чжань, чувствуя на себе взгляд господина Хэ.

Поманив сяо Сюй, Сяо Чжань шёпотом велел ей следить за Ли Цзы в оба глаза, не позволяя болтать. Переглянувшись с Чжан Вэем и дождавшись кивка, обещавшего, что за актёрами тоже присмотрят, Сяо Чжань прошёл за любезно приподнятый занавес. То, что Ван Ибо знал дорогу к небольшому кабинету цзюбао⁷, даже не удивляло. Удивляло то, что тот с готовностью вскочил, покидая каморку.

— Я не знаю, как у вас принято, — начал Ван Ибо, доставая тяжёлый золотой браслет. — Господин Хэ сказал, что нужно просто бросить на сцену, но я побоялся помешать.

Браслет золотой змеёй свернулся в ладони Сяо Чжаня. В растерянности поглядев на него несколько мгновений, Сяо Чжань наконец отмер:

— Что вы, господин Ван! Это слишком большой подарок, я не могу принять…

— Можете, — прервал его Ван Ибо, накрывая его ладонь своей, заставляя сомкнуть пальцы.

Сяо Чжань вздрогнул: руки Ван Ибо обжигали. Только-только наступивший сяохань⁸ в Шанхае не обещал настоящих морозов, но в домах было влажно и стыло. Сяо Чжань кутался в тёплое чанпао и благодарил богов за многослойные костюмы и жар ярких ламп. Но ничего не помогало от того, как замерзали пальцы — иногда казалось, что они не сложатся больше изящной орхидеей, застыв скрюченными птичьими лапами.

Ладонь Ван Ибо же горела пламенем; она накрыла сомкнутый кулак Сяо Чжаня, пряча в нём браслет. Покрасневшие костяшки с многочисленными шрамами выдавали то, какую именно помощь оказывал господину Хэ Ван Ибо. Широкое запястье обхватывал ремешок часов.

— Возьмите, — продолжил Ван Ибо.

Он отступил, а ладонь Сяо Чжаня всё продолжала гореть, жар перекинулся на вторую руку. Браслет тянул вниз, заставлял чувствовать себя грязным, но отвергнуть его Сяо Чжань не мог: это было бы оскорблением, наносить которое он не смел.

— Спасибо, — тихо сказал Сяо Чжань, и Ван Ибо тут же повеселел.

— Не за что. Вы… Ваша Ян гуйфэй действительно прекрасна.

Подняв взгляд, Сяо Чжань наткнулся на открытое и чудовищно молодое выражение лица Ван Ибо. Оно тут же пропало и стало казаться иллюзией, но ужас уже соскользнул по спине, разбежался мурашками. Перед Сяо Чжанем стоял почти мальчик, бесхитростно радовавшийся разговору, гордый своей способностью убеждать.

— Позволите прийти ещё? — неожиданно спросил Ван Ибо. — Вряд ли я что-то пойму, если господин Хэ не будет объяснять, но мне действительно понравилось.

— Я не могу запретить, — как можно нейтральнее ответил Сяо Чжань.

Он действительно не мог запретить, хотя и не хотел, чтобы завсегдатаем их театра стал кто-то из секретной службы. Запачкать своё имя контактами с предателями не было никакого желания, но и закрыть перед ними двери не представлялось возможным.

— Тогда я приду, господин Сяо, — кривовато ухмыльнулся Ван Ибо, прекрасно поняв скрытое между строк. — Разрешите проводить вас назад.

Вот теперь никакого вопроса не было, но Сяо Чжань всё равно кивнул, позволив Ван Ибо открыть для него дверь. На мгновение почудилось обжигающее прикосновение ладони к пояснице, едва прикрытой слоем нижних одежд Ян гуйфэй. Но всё исчезло так быстро, что Сяо Чжань не был уверен в реальности произошедшего.

Господин Хэ беззаботно болтал, расспрашивая бледную сяо Сюй, которая старательно отвечала на его вопросы так, чтобы как можно меньше сказать. Ли Цзы болталась рядом, то и дело уже почти открывала рот и тут же сдувалась, видимо, вспоминая наказ держать язык за зубами.

— Наговорились? — спросил господин Хэ, поднимаясь. — Вот и отлично, нам уже пора.

Ван Ибо коротко кивнул, пристраиваясь за плечо начальника, тут же теряя всяческое отношение к человеческому. Сяо Чжань поразился этой перемене: только что с ним разговаривал молодой, даже слишком, мужчина, а теперь за спиной господина Хэ пристроилась функция. Нечто, способное только следовать приказам. Глазами феникса снова смотрела бездна, тёмная и ледяная, у человека с таким взглядом не могло быть таких тёплых рук и смешно краснеющих ушей. Вздрогнув, Сяо Чжань ответил на поклон, пожал сухую крепкую ладонь господина Хэ, снова обжегся о прикосновение Ван Ибо и долго молчал, пока занавес покачивался, скрыв их спины.

— Сяо лаоши…

— Молчи, — оборвав сяо Сюй, Сяо Чжань вынул из волос первую шпильку. — Молчи. Мне нужно подумать.

Стоило начать стирать с лица пудру, как проступила его собственная кожа — землистая, посеревшая в предчувствии ужаса. На контрасте с не до конца стёршимися румянами, Сяо Чжань показался себе таким бледным, что впору было играть призраков повешенных, а не прекрасных наложниц.

— Небо, — прошептал Сяо Чжань, глядя себе в глаза, — что мне делать?

Ответа не было. Сейчас, когда Чу лаоши не было рядом, за всю труппу отвечал Сяо Чжань. Как бы ему не хотелось просто плюнуть в лицо чёртовому господину Хэ, он должен был обеспечить безопасность своих людей. С большей частью из них он вырос, ел за одним столом, часами и днями танцевал и пел, раз за разом поднимаясь после падений. Нельзя было бросить их, нельзя было позволить им погибнуть, оказавшимися запертыми в Шанхае, подставить под удар, просто отказав в приёме предателю.

— Сяо Сюй, — позвал Сяо Чжань, решительными, быстрыми движениями заканчивая снимать макияж.

Она немедленно оказалась рядом, держа в руках тёплое чанпао. Сяо Чжань нырнул за ширму, стягивая нижние одежды костюма. Кожа тут же покрылась мурашками, от холода свело грудь, соски напряглись почти болезненно. Досадливо зашипев, Сяо Чжань натянул рубаху и штаны, снял с ширмы чанпао, любезно нагретое сяо Сюй на одном из канов. Теплая толстая ткань тяжело легла на плечи, подбадривая своим прикосновением.

— Он ещё придёт, — тихо сказал Сяо Чжань. — Молодой. Господин Хэ… Не знаю. Думаю, тоже вернётся, вряд ли просто позволит своему подопечному ходить сюда.

— Что нам делать? — серьёзно спросила сяо Сюй.

— Молиться, чтобы ему надоело после пары раз, — резко ответил Сяо Чжань, выходя из-за ширмы, и тут же устыдился. — Я не знаю. Ли Цзы должна научиться держать себя в руках, да и остальные. Никаких газет, Ван Мяо!

— Понял, — проворчал игравший шэн Ван Мяо.

— Никаких сплетен, разговоров, намёков! — громче сказал Сяо Чжань. — Помните, ваша встреча с кем-то может стоить жизни нам всем. Не геройствуйте, не играйте в шпионов! Мы актёры, а не солдаты!

Все молчали, Сяо Чжань чувствовал на языке горечь. Он только что запретил своим людям любить Китай, поддерживать его в самое тёмное время. Но у некоторых уже были дети, а кто-то и сам был вчерашним ребёнком. Если бы господин Хэ не привёл Ван Ибо, если бы тот не заинтересовался… Но теперь они были под прицелом, и подставляться лишний раз точно не стоило.

— Сяо лаоши… — позвала сяо Сюй.

Оглянувшись к ней, Сяо Чжань вздохнул.

— И я не пойду. Это действительно слишком опасно.

январь-февраль, 1941

Прошло несколько недель прежде, чем Сяо Чжань снова услышал о Ван Ибо. Тихим шёпотом слухи расходились по концессии⁹, заставляя холодеть руки и спину. Начиналась весна, Чуньцзе¹⁰ уже стоял на пороге, но никто не украшал дома. В китайской части Шанхая ночами царила тьма, а концессия слишком пренебрежительно относилась к традициям. Сяо Чжань повесил единственный фонарик в своей комнате так, чтобы его не было видно с улицы.

Прошлой ночью он рассматривал его, с едва теплящимся огоньком, отбрасывающимего красноватые блики на потёртые стены. Жить в концессии становилось всё сложнее, цены росли, а доходы падали: европейцы считали цзинцзюй слишком странной, предпочитая выступления певичек в кабаре, а китайцы — хуцзю¹¹. Да и сам Сяо Чжань предпочёл бы её, пусть это и означало бы забыть о долгих годах обучения, но Чу лаоши оставался непреклонен.

— Как мы оказались здесь? — тихо шепнул Сяо Чжань, сворачиваясь под одеялами.

Он был слишком высок для того, чтобы спать распрямившись, поэтому он с детства привык сворачиваться калачиком, закутавшись как можно плотнее. Огонь едва теплился в жаровне, дров было мало, их стоило экономить: японцы усиливали блокаду, что начинало сказываться и на концессии. После падения Парижа окончательный её захват оставался вопросом времени.

Отчего-то вспомнился Ван Ибо — красивый, статный в своём костюме от лучшего портного. С мягким, детским выражением лица, которое тут же сменялось на холод и непроницаемость бойца. Как здесь оказался он?

Перевернувшись, Сяо Чжань плотно закрыл глаза, заставляя себя не думать. Ни о лице Ван Ибо, ни о его разбитых, испещрённых шрамами руках, ни о тихом шёпоте, чей отзвук он нет-нет да и слышал в подсобных помещениях чайных. Слова скользили между слоёв расшитого шёлка, прятались в пуховках пудры, вились локонами накладных волос.

— Ван Ибо? А, сын председателя…

— Если бы его отец знал!..

— На всё воля Небес, не знает — и хорошо! Не отмылся бы от позора!..

Сжав веки так, что стало больно, Сяо Чжань начал считать. В воображении привычно возникли жемчужины чжуцюй, скользнули меж пальцев, прохладные и крупные, идеально подобранные. Он уснул на сорок четвёртой, и в затихающем сознании ещё успела мелькнуть мысль, что это не к добру.

Магнолии уже начинали зацветать, тонкий аромат плыл над улочками Шанхая, нежно лаская вывески и афиши. Основной поток торопившихся на работу людей уже схлынул, и теперь Сяо Чжань шёл по Лафайет в сторону Старого города. Здесь прятались семейные ресторанчики, которые он так любил, и недорогие лавки. Иностранцы жили ближе к Сучжоу, гуляли по Жоффр авеню, разглядывая русские магазинчики, работали в зданиях рядом с роскошным кинотеатром Катэй.

Ветер всё ещё оставался промозглым, несмотря на то, что дахань¹² уже был готов уйти. Плотнее запахнув пальто, Сяо Чжань ускорил шаг; до ресторанчика семьи Мо, где он любил завтракать, оставалось совсем немного. Заглянув в запылившееся за зиму окно, Сяо Чжань с радостью нашёл свой любимый столик пустым. Дверь поддалась с усилием: на зиму владельцы явно укрепили пружину. В лицо пахнуло едой и теплом, очки затуманились от перепада температур. Досадливо вздохнув, Сяо Чжань торопливо проскочил ход в кухню, откуда валил пар, отвечая на приветствия тётушки Мо.

Усевшись за свой столик, Сяо Чжань поблагодарил за написанное от руки меню на сегодня, всмотрелся в иероглифы и сладко зачмокал губами. Тётушка Мо, ещё не успевшая отойти, рассмеялась, возвращаясь к его столику. Сидящий за соседним мужчина шумно перелистнул газету, с кухни доносились крики.

— Выбрал, Чжань-Чжань? — улыбнулась тётушка Мо.

— Цзяоцзы¹³, — сладострастно вздохнув, ткнул пальцем в строчку Сяо Чжань. — Вот эти, с морковкой! И вот, цзыфаньтуань¹⁴.

— Тофу? — спросила тётушка Мо. — Отличный получился в этот раз. С перчиком тебе пожарю?

— Балуете, — притворно вздохнул Сяо Чжань, рот которого уже наполнился слюной. — Растолстею — не влезу ни в один костюм и не смогу петь, потому что живот будет мешать. Прекрасная Юй Цзи оказалась сражена не глупостью своего господина, а шитоу¹⁵ тётушки Мо. Позор!

— Значит, пожарю, — решила госпожа Мо. — Ты ужасно худой, тебе нужно больше есть, пока…

Она оборвала себя, похлопав Сяо Чжаня по плечу, сидящий рядом мужчина снова шумно перелистнул газету. Он, кажется, совсем их не слушал, занятый чтением одной из статей. Сяо Чжань кивнул: неустойчивое положение концессий рано или поздно окончится погромом, и их хорошей жизни придёт конец.

Для него тётушка Мо добавляла больше чили и сычуаньского перца, который не использовала обычно. Сяо Чжань, любивший острое, вздыхал над исходящим паром тофу, разглядывая ярко-красные кусочки. Глаза слезились, а очки снова запотели, да ещё и пальто наверняка пропахнет едой — в зале было прохладно, так что Сяо Чжань продолжал сидеть в нём. Мужчина с газетой ушёл, шумно и многословно поблагодарив тётушку Мо. Ему на смену пришли три девушки, щебетавшие о местных портных.

Сяо Чжань не особенно вслушивался, но то и дело ловил себя на полуслове: ему было что добавить о лучших тканях и вышивальщицах, именно он ходил с Чу лаоши выбирать костюмы. Он уже собирался решительным рывком доесть цзыфаньтуань и умереть от обжорства, как рядом с ним присел молодой человек. Он выглядел безобидно: худой, в довольно потрёпанном пальто и с тщательно уложенными волосами.

— Простите, — улыбнулся он, — рядом с девушками уж слишком шумно.

Кивнув, Сяо Чжань посмотрел на оставшийся рисовый шарик. Тот ехидно подмигивал чуть потёкшей начинкой и намекал на свою безоговорочную победу. Сяо Чжань собирался ещё посопротивляться и хотя бы надкусить его. Тётушка Мо посмеивалась от стойки.

— Что же вы смеётесь, жестокосердная? — простонал Сяо Чжань. — Вы же убиваете звезду сцены!

Девушки не обратили никакого внимания; сосед по столу только засмеялся, выбирая блюда. Подошедшая тётушка Мо погладила Сяо Чжаня по плечу.

— Ничего, Чжань-Чжань, я уверена: меня оправдают.

— Вас простят за вкус ваших блюд, — грустно подтвердил Сяо Чжань.

Он отпил ячменного чая, посмотрел в окно. На небе сгущались тучи, скорее всего, через несколько часов должен был начаться дождь. Сидевший рядом молодой человек постукивал пальцами по столу, рассеянно оглядывая зал. Сяо Чжань посмотрел тоже — у тётушки Мо было очень чисто, незадолго до тридцать седьмого она сделала ремонт. Светлая плитка на стенах не успела затереться. Хотя тень восходящего солнца лежала на всём вокруг них, здесь войну можно было не замечать. Стук по столу начал раздражать, и Сяо Чжань уже хотел было попросить соседа прекратить, как уловил ритм. Раз-два-три, раз-два, раз-два-три, раз, пауза и снова по кругу — раз-два-три, раз-два, раз-два-три, раз.

— Извините, — шепнул Сяо Чжань, склоняясь ближе к соседу. — Вы?..

— Говорите спокойно, — фыркнул молодой человек, — так вы привлекаете гораздо больше внимания.

Сяо Чжань поспешно выпрямился, посмотрел на цзыфаньтуань. Аппетит совершенно исчез, живот свело от страха и какого-то странного восторга. Молодой человек расслабленно откинулся на спинку стула, побарабанил пальцами по столу уже без всякого ритма.

— Из разговора с хозяйкой я понял, что вы выступаете? — лениво спросил он, разглядывая арку на кухню.

Оттуда тянуло едой, слышалось шипение масла и громкие разговоры. Сяо Чжань кивнул. Рука предательски дрожала, он не рискнул взяться за палочки — погладил запотевшие края стакана. Молодой человек скосил на Сяо Чжаня взгляд, и тут же стало ясно, что тётушка Мо была ни при чём: он всё прекрасно знал сам.

— Я слышал, последнее время многие интересуются? — также лениво продолжил он.

Невольно Сяо Чжань фыркнул:

— Именно поэтому на всех стенах афиши “Голубого моста”.

— И всё же, у вас есть поклонники, — искоса глянув, сказал сосед Сяо Чжаня.

Как раз подоспела тётушка Мо, расставляя перед ним тарелки с едой. Оценив выбор собеседника, Сяо Чжань посмотрел в окно. Небо темнело стремительно, дождь обещал пойти совсем скоро.

— Мы надеемся, — продолжил молодой человек, — что вы не будете противиться этому вниманию слишком сильно.

— Но?.. — сердце Сяо Чжаня бешено билось. — Я не…

— Никто не ждёт, что вы немедленно станете друзьями, — торопливо набивая рот, пробормотал молодой человек, пользуясь тем, что девушки над чем-то громко смеялись. — Но не отказывайте резко, поощряйте его.

— Я не шпион, — шёпотом возразил Сяо Чжань. — Я не умею!

— Вас и не просят, — поспешно ответил сосед по столу, разглядывая девушек.

Те бурно обсуждали какой-то случай в “Федераль”, одна быстро и громко что-то рассказывала, но её слова сливались для Сяо Чжаня в белый шум: его слишком оглушила просьба молодого человека. На кухне кого-то посылали за капустой, и громогласный крик отдавался в ушах Сяо Чжаня раз за разом.

— Просто позвольте ему приходить, позвольте звать вас на какие-то вечера. Не пытайтесь ничего выведывать, просто смотрите по сторонам, — тихо бормотал молодой человек. — Кто туда приходит, как себя ведёт. Если что-то услышите — отлично, нет — ничего страшного.

— Но зачем?.. — удивился Сяо Чжань. Под ложечкой засосало, как будто он не съел только что плотный завтрак.

— Так нужно, — пожал плечами молодой человек. — Я не знаю, и вам не положено знать. Пока что мы просто случайные собеседники, оказавшиеся за одним столом. Так по возможности и останется.

Сяо Чжаню было страшно. По-настоящему, не на шутку страшно. Так страшно ему было в детстве, когда он только оказался в труппе и не понимал, что от него хотят, не понимал, зачем нужны изнурительные часы тренировок и куда исчезла тётя. Он боялся темноты и взрослых, которые только и знали, что кричать и бить его за любую провинность. Потом появился Чжан Вэй, и они подружились, темнота перестала пугать. А теперь он будто снова лежал на циновке, ничего не понимающий и оставшийся один.

Но вместе с тем, Сяо Чжань отчаянно желал согласиться. Это стало бы его маленьким, крошечным вкладом. Он не был Пэн Яньчжи¹⁶ — Сяо Чжань страстно хотел жить, посмотреть на то, как взошедшее на востоке солнце всё же рухнет за горизонт. Сяо Чжань хотел петь, хотел выступать, хотел однажды влюбиться так, чтобы кружило голову. Но всё же…

— А как?.. — жестом Сяо Чжань обвёл ресторанчик тётушки Мо.

— Просто приходите сюда завтракать время от времени, — сказал молодой человек, — если вам есть что рассказать. Меня найдут. Вы не будете доедать?

Он указал на оставшийся цзыфаньтуань, и Сяо Чжань покачал головой. Последний глоток чая встал поперёк горла, Сяо Чжань вздохнул и поднялся. Тётушка Мо благосклонно приняла его оплату и похлопала по руке.

— Ничего, Чжань-Чжань, — улыбнулась она. — Я уверена, ты справишься.

Он так и не понял, о чём она: о задании, которое на него свалилось из рук расслабленно жевавшего молодого человека, чьё имя Сяо Чжань так и не узнал, или о количестве съеденного. Кивнув, он вышел на улицу — ветер усилился, по небу быстро неслись тучи. Пальто не спасало от пронизывающего холода, который, казалось, пытался добраться до костей. Сяо Чжань заторопился в сторону Жоффр, петляя улочками, надеясь как можно быстрее оказаться там и взять рикшу: вымокнуть совсем не хотелось.

К несчастью для Сяо Чжаня, он выбрался на Жоффр к обеду, когда из контор и магазинов люди хлынули на улицы. Погода подгоняла желавших добраться до дома или приличного ресторанчика — рикши сновали в потоке людей. Потеряв всякую надежду найти свободного, Сяо Чжань быстрым шагом пробирался по улице, двигаясь в сторону дома. Труппа снимала этаж одного из общежитий, во множестве разбросанных по концессии. В обычный день Сяо Чжань с удовольствием бы прогулялся, неспешным шагом дорога заняла бы не больше получаса, но сейчас, когда ветер крепчал, а тучи неслись всё быстрее, рисковать не хотелось.

Свернув на Буркил, Сяо Чжань прошёл мимо арки госпиталя Паулун. Здесь уже почти не было людей: местные жители были или на работе, или заняты по дому. Несколько женщин смеялись на углу, придерживая шляпки, норовившие улететь от ветра. Ван Ибо вынырнул из-за угла совершенно неожиданно. Только что улица была пуста — и тут же наполнилась его присутствием. Ветер взметнул его плащ, Ван Ибо придержал тёмно-серую федору и шагнул в сторону Сяо Чжаня. Тот растерялся на мгновение, но тут же вспомнил, что виделись они всего раз, и то его лицо покрывал грим.

— Чёрт, — пробормотал Сяо Чжань, резко разворачиваясь.

Откуда ни возьмись, на пути оказался мальчишка. Он что-то громко проорал на французском, Сяо Чжань не разобрал что, но наверняка что-то оскорбительное. Отшатнувшись, Сяо Чжань едва не потерял равновесие, взмахнул рукой и неловким, даже ему показавшимся нелепым жестом сбил с носа очки. Кое-как устояв на ногах, Сяо Чжань схватился за переносицу, до того глупой показалась ситуация.

— Прости, — раздался низкий голос Ван Ибо, и по спине Сяо Чжаня пробежали мурашки, — они разбились.

На ладони Ван Ибо очки показались маленькими и какими-то жалкими. Одно из стёкол вылетело и разлетелось. Вздохнув, Сяо Чжань посмотрел на Ван Ибо, надеясь, что тот его не узнает. Выглядел Ван Ибо прекрасно: щегольский костюм скрывался под тёмным пальто, а шляпа сидела по-настоящему хорошо. Сам Сяо Чжань в шляпе смотрелся странно, фэнгуан шёл ему значительно больше. Они встретились глазами, и Ван Ибо чуть нахмурился. Его взгляд пробежался по лицу Сяо Чжаня, задержался у губ и вернулся к глазам. Порыв ветра хлестнул по лицу, Сяо Чжань моргнул, прищурился, силясь разглядеть что-то, скрытое за напряжённым выражением Ван Ибо.

— Господин… Сяо? — спросил Ван Ибо и тут же уверился. — Господин Сяо! Это вы!

— Как вы?.. — удивился Сяо Чжань и прикусил язык. — Чем я выдал себя?

Он улыбнулся, надеясь, что это покажется шуткой, а не действительной попыткой остаться неузнанным. Ван Ибо ничего не сказал, только замер, невежливо глядя прямо в лицо.

— Ваши глаза, — наконец сказал Ван Ибо, поднимая руку, не занятую очками, так, будто хотел коснуться лица. — Я никогда не видел глаз красивее.

Настала очередь Сяо Чжаня замереть едва ли не с раскрытым ртом. Ван Ибо тут же смутился, отступил на шаг, уронив руку вдоль бока. Ветер снова рванул их одежду, хлопнули полы пальто, и первые капли тронули землю.

— Сейчас польёт, — вскрикнул Сяо Чжань, оглядываясь по сторонам.

Без очков в накрывшей Шанхай темноте он сам себе напоминал слепого котёнка, не знающего, куда ему следует ползти. Пальцы обхватила обжигающе горячая ладонь — Ван Ибо потянул Сяо Чжаня куда-то, и тот пошёл, а потом и побежал, когда дождь хлынул стеной. Они не успели вымокнуть насквозь, когда Ван Ибо втащил их под козырёк одного из домов. С неба лило, Шанхай исчез в пелене дождя и темноте первой весенней бури.

— Вряд ли это надолго, — почти прокричал Ван Ибо, обжигая дыханием щёку. — Слишком уж сильно льёт.

— Я знаю! — ответил Сяо Чжань.

— Ваши очки!

Ван Ибо снова протянул раскрытую ладонь, очки блеснули целым стеклом. Не особенно задумываясь, Сяо Чжань ткнул пальцем в пустой кружок.

— Жалко!

Они замолчали. Говорить было сложно, дождь молотил по козырьку и земле вокруг них. Воздух пах весной, хотя вода дышала холодом, и всё вокруг говорило о том, что совсем скоро распустятся цветы, улетят переждавшие зиму птицы.

Мимо проехала редкая машина, водитель включил фары, так темно сделалось в городе; загорались лампы в окнах жилого дома напротив. Сяо Чжаню неожиданно подумалось, что этот момент мог бы быть романтичным: они с Ван Ибо стояли друг к другу так близко, что стоило чуть сдвинуться, повернуть голову и… От Ван Ибо пахло влажной шерстью пальто, парфюмом и кровью. Тяжёлый металлический запах таился совсем близко к коже, Сяо Чжань не почувствовал бы, не разделяй их всего лишь вздох.

— Вы курите? — спросил Ван Ибо, вытаскивая из кармана пачку.

Второй рукой он всё также неловко держал сломанные очки, будто боялся их раздавить.

— Да бросьте вы их, — вздохнул Сяо Чжань, отворачиваясь. — И нет, не курю.

Ван Ибо что-то промычал, щёлкнула зажигалка, легко пахнуло бензином — запахи обострились в омытом дождём воздухе, — потянуло табаком. Пока они молча смотрели по сторонам, дождь ослабел. Постепенно непроницаемая стена стала моросью, дождь успокаивался, становилось светлей. Где-то в стороне Жоффр выглянуло солнце, его лучи отражались от поверхности медленно успокаивавшихся луж.

— Позвольте вас проводить?

Сяо Чжань искоса посмотрел на Ван Ибо. Тот разглядывал жилой дом напротив них, кажется, пересчитывал окна. Очки он уже куда-то дел, наверное, выбросил ближе к стене — Сяо Чжаню было уже не разглядеть.

Хотелось отказать. Не хотелось показывать Ван Ибо, где он жил, не хотелось, чтобы тот видел общежитие. Не хотелось, чтобы их видели вместе. Вспомнился тощий молодой человек, улыбчивая тётушка Мо и смертельно вкусные цзыфаньтуань.

— Хорошо, — выдохнул Сяо Чжань.

Оставшиеся кварталы тянулись мучительно, Сяо Чжань вздрагивал, стоило увидеть прохожих. Ему казалось, все смотрят на них двоих. Все видят, как он идёт по улицам с предателем, как тот рассказывает что-то о танцах. Из этого монолога Сяо Чжань запомнил только свой ужас и кривоватую ухмылку Ван Ибо, тот, кажется, всё понимал, но не спешил ретироваться.

— Я хотел бы пригласить вас, — неожиданно сказал Ван Ибо, когда они уже были у входа в общежитие. — В “Мандарине” прекрасный филиппинский оркестр.

— В следующий раз, — извиняющеся улыбнулся Сяо Чжань. — Мне теперь нужно сделать очки, да и выступления почти каждый день… К тому же, репетиции.

— Или я приду на ваше выступление, — отступая, кивнул Ван Ибо. — В следующий раз.

Очки Сяо Чжань даже не успел заказать, как их доставили ему на дом. Вместо курьера был сын хозяина, Сяо Чжань как-то видел его — заносчивый юноша, кричавший о том, как прав немецкий фюрер. Теперь же юноша походил на перепуганную вспотевшую мышь, отчего Сяо Чжань даже почувствовал некоторое удовлетворение. Желтожопая китайская обезьяна, достойная исключительно смерти, напугала цивилизованного европейца до ужаса.

март, 1941

В “Мандарине” Сяо Чжань всё же оказался. Это было странным опытом. Интерьер, выдержанный в китайском стиле, ничуть не имел отношения к Китаю. Сяо Чжань с удивлением разглядывал стены, затянутые кричаще красной тканью, и не сочетавшиеся между собой узоры — цинский соседствовал с Мин и вызывал исключительно недоумение.

— Какая безвкусица, — шепнул он своему спутнику.

— Лаоваи, — презрительно отозвался Чжан Вэй. — Но самое модное место.

Сяо Чжань не стал говорить, что уже успел это понять. Чуньцзе прошёл, за ним минула луна, и время было готово скользнуть к цзинчжэ¹⁷. Филиппинский оркестр, как и обещал Ван Ибо, был чертовски хорош. Мелодии чередовались в идеальном ритме: медленная позволяла отдохнуть одиночкам, а парам — насладиться друг другом, и её тут же сменяло что-то танцевальное, не давая заскучать. Оставив Сяо Чжаня у стены, Чжан Вэй нырнул в толпу: он пришёл сюда развлекаться.

А Сяо Чжань и сам не знал, зачем он здесь.

Тот дождь несколько раз снился ему. Сяо Чжань уговаривал себя, что его сны — результат долго воздержания и дурацких шуток сознания, но дождь снился ему, а губы Ван Ибо обжигали. Он пах табаком, порохом и кровью, парфюм только подчёркивал этот аромат, и у Сяо Чжаня во сне сладко подводило внизу живота, а кровь обрушивалась к югу. Он просыпался в поту, с напряжённым членом, и долго вглядывался в темноту, не понимая, что чувствует.

Вздохнув, Сяо Чжань добрался до бара, махнул рукой, привлекая внимание.

— Что-нибудь кислое, — попросил Сяо Чжань.

За баром оказался совсем молоденький китаец с невозмутимым лицом божества. Его расшитый золотом танжуан¹⁸ был таким же кричаще безвкусным, как и вся обстановка: слишком дешёвый шёлк не сочетался с действительно отличными нитками. Сяо Чжань пожалел их: медленно начинал ощущаться дефицит, покупать костюмы становилось всё сложнее.

— “Авиация” для вас.

Сяо Чжань подхватил тонкую ножку бокала, извинился, натолкнувшись плечом на какого-то мужчину. Галстук душил — Сяо Чжань повёл шеей, вздохнул, чувствуя, как кожу головы стягивает гель, которым он уложил волосы. Одетый по европейской моде, Сяо Чжань ощущал себя странно. Ему нравились чанпао, их свобода и воротник-стойка, возможность скрыться за ним, как Сяо Чжань прятался за гримом и костюмами прекрасных воительниц и наложниц. Европейский костюм же слишком облегал, касался кожи, а жилет и вовсе сдавливал рёбра. Сяо Чжаню казалось, оденься он в вошедшее в моду ужасно узкое ципао, и то был бы менее раздет.

— Каждый раз вы ставите мне задачу, — раздалось у уха, и Сяо Чжань вздрогнул, едва не облившись.

За спиной оказался Ван Ибо. Он смотрел непроницаемым тёмным взглядом, как будто Сяо Чжань перед ним был проблемой, которую нужно решить. Крупные мурашки протиснулись под жилет, разбежались по плечам; не выдержав, Сяо Чжань приложился к коктейлю. Он оказался приятным, кисло-сладким с вишнёвым флёром и терпкой нотой джина. Сяо Чжань облизнулся, смакуя вкус, и поразился огню, мелькнувшему в глазах Ван Ибо.

Показалось, что за спиной Сяо Чжаня бушует пламя, и его языки отражаются в зрачках Ван Ибо. Но тот моргнул — и всё исчезло.

— Едва узнал вас в европейском наряде.

— Мне идёт? — спросил Сяо Чжань, вспоминая свои сны.

Ван Ибо подчёркнуто осмотрел его с ног до головы, жестом попросил повернуться, что Сяо Чжань проделал, отставив руку с бокалом. Джина не пожалели — голову уже начало кружить, а щёки горели. Сяо Чжань знал, что не покраснел на самом деле, но ощущение не отпускало, хотелось приложить прохладный бокал к лицу. Вместо этого он повернулся, демонстрируя костюм. Пусть тот и пытался переломать рёбра, но был куплен в приличном месте.

— Только ваша красота выручает этого портного, — проворчал Ван Ибо. — Вам идёт, господин Сяо.

— Спасибо, — растерянно ответил Сяо Чжань.

— Что вы пьёте? — спросил Ван Ибо, отпивая из своего бокала.

Крупные куски льда стукнулись друг о друга и о стеклянные стенки; приглушённый свет отразился в гранях, заставляя напиток сверкать.

— Я не знаю, — пожал плечами Сяо Чжань. — Сказали “Авиатор”? Или что-то такое… А вы?

Сделав вид, что не расслышал вопроса, Ван Ибо выбил из мягкой пачки сигарету, щёлкнул зажигалкой и затянулся, глядя в глаза Сяо Чжаня. Странная внутренняя дрожь пробежалась в груди: Сяо Чжань не мог перестать смотреть, как пухлые, до странного нежные губы Ван Ибо обхватывают фильтр. К потолку устремилась ещё одна струйка дыма.

— Пойдёмте? — предложил Ван Ибо, качнув головой в сторону стены, вдоль которой шла небольшая стойка, полная пепельниц.

Сяо Чжань не знал, почему идёт следом. Где-то там, ещё в прошлой жизни, остался Чжан Вэй, его фигура мелькнула в толпе — Сяо Чжань где угодно узнал бы его уши. Кажется, он хорошо проводил время, болтая с какими-то девушками. Сяо Чжань же шёл следом за Ван Ибо, небрежно стряхивавшим пепел прямо на танцпол.

Гулкая пустота не покинула его, когда они достигли цели. Глотнув коктейль, Сяо Чжань почувствовал, как ярче жаром налились щёки. Решив, что нет смысла пытаться сбежать — в конце концов, его просили ровно об обратном — Сяо Чжань расслабленно опёрся на тёмную стойку.

— Вас не было всё это время, — заметил он, разглядывая танцующих.

— Простите, — кажется, вполне искренне извинился Ван Ибо. — Я не решаюсь прийти.

— Почему же? — удивился Сяо Чжань, чуть повернувшись в сторону собеседника.

Тот задумчиво покачивал бокалом, глядя, как подтаивает лёд. Сигарета, зажатая в пальцах, медленно тлела, столбик пепла становился всё больше.

— Я ничего не понимаю в цзинцзюй, — легко сказал Ван Ибо. — Неудобно каждый раз расспрашивать начальника.

Вздрогнув, Сяо Чжань отпил коктейль. Напоминание о господине Хэ на секунду отрезвило его, но туман тут же вернулся. В “Мандарине” было душно, многие из посетителей курили: мужчины небрежно стряхивали пепел с сигарет, женщины изящно относили от лиц мундштуки.

— Вам бы пошёл мундштук, — неожиданно сказал Ван Ибо. — Почему-то представил, как вы курите, как та дама.

Он указал на женщину небрежно, нисколько не боясь быть пойманным. Сяо Чжань посмотрел на неё — действительно красивую европейку, которая медленным томным движением разрешала пеплу опуститься в пепельницу.

— Она делает это с таким видом, будто готова всадить мундштук в живот своего собеседника, — с сомнением ответил Сяо Чжань.

— Так и есть, — ухмыльнулся Ван Ибо. — Она страстная последовательница Виши, а её собеседник столь же страстно ненавидит Гитлера.

— Как интересно, — ошарашенно пробормотал Сяо Чжань, внимательнее вглядывась в странную пару. — Тогда почему они разговаривают?

— К сожалению, было бы сложно не разговаривать с собственным мужем, — фыркнул Ван Ибо. — Следующей будет свинг, пойдёте? Его можно танцевать без пары.

— Я не умею, — рассмеялся Сяо Чжань. — Могу станцевать с мечами, но не современные танцы.

— С мечами? — приподнял брови Ван Ибо. — Обязательно посмотрю. Но всё же идёмте. Я покажу.

Сяо Чжань с сомнением взглянул на протянутую ладонь. Ван Ибо ждал. Никто не обращал на них внимания. Где-то раздался взрыв смеха: в той стороне, кажется, тоже кто-то учился танцевать. Решительно допив коктейль, Сяо Чжань пристроил бокал на стойке и вложил пальцы в ладонь Ван Ибо.

Свинг оказался весёлым: Сяо Чжань постоянно путался в ногах, то и дело едва не заваливаясь на смеющегося Ван Ибо. Тот терпеливо раз за разом показывал движения, но Сяо Чжань всё равно сбивался. Ему мешала совершенная непохожесть на привычное: дань должно двигаться мягко, плавно, шагами напоминая летящее над землёй облако. Свинг же казался молниями, яркими вспышками, ослеплявшими, если на них смотреть. На танцплощадке царила неразбериха, Сяо Чжань смеялся вместе с Ван Ибо, чувствуя, как пот течёт по лицу. К концу мелодии совершенно выдохшийся Сяо Чжань взмолился о пощаде:

— Сжальтесь, господин Ван! Мне нужно что-то холодное!

Тот рассмеялся и выскользнул из толпы, ведя за собой Сяо Чжаня. Он двигался, как капелька ртути, не касаясь людей, как будто не желая их трогать. Коротко стукнув по стойке, Ван Ибо тут же привлёк внимание взмыленного бармена. Тот кинулся к нему, как будто увидел родную мать, а у Сяо Чжаня неприятно засосало под ложечкой.

— Повтори господину, — бросил Ван Ибо. — За мой счёт.

Бармен закивал, и уже через минуту перед Сяо Чжанем стоял свежий коктейль. Показалось, что он даже крепче предыдущего: терпкий джин обжёг рот.

— Вы действительно заплатите? — тихо спросил Сяо Чжань, когда они вернулись к стойке.

Ван Ибо выбил лёгким ударом пальцев сигарету, затянулся, глядя в зал. Сяо Чжань же смотрел на него, разглядывая профиль. Округлый лоб, никакого скошенного убожества тупых головорезов триад, высокая переносица, ровная линия носа. Идеальные губы, слишком нежные для мужчины, им бы добавить грубости. И линия горла. Крупный кадык, взгляд на который мутит разум. Сяо Чжань, застигнутый врасплох собственным возбуждением, отвёл взгляд.

— Заплачу, — наконец ответил Ван Ибо, хотя Сяо Чжань уже не ждал и даже начал забывать вопрос, захваченный своими мыслями. — За ваши коктейли.

— А за ваш? — спросил Сяо Чжань, указывая на опустевший бокал.

— Я не пью на работе, — криво ухмыльнулся Ван Ибо. — Мне пора, господин Сяо.

Он скрылся так быстро, что Сяо Чжань даже не понял, куда Ван Ибо ушёл. Только что он стоял по левую руку — и вот исчез, лишь спина мелькнула в толпе. Слова пробились сквозь алкогольный туман, рука дрогнула, и по стенке бокала скользнула нежно-фиалковая капля. Сяо Чжань потянулся к оставшемуся на стойке бокалу. В пепельнице ещё дотлевал окурок, тонкая струйка дыма поднималась к потолку.

Бокал пах яблочным соком. И больше ничем.

¹ 妖怪 — обычно означает демона, призрака, чудовище. Яогуаи — злые духи умерших животных, с которыми жестоко обошлись при жизни и которые вернулись для мщения, или падшие небесные существа, которые приобрели магическую силу через практику даосизма. Главной их целью является достижение бессмертия и, таким образом, божественности. В «Путешествии на Запад», демоны ищут этого, как правило, за счёт похищения и пожирания святых людей

² вид китайской одежды, как ципао, только мужская — длинный халат, воротник стойка

³ висюльки головного убора

⁴ головной убор костюма

⁵ это имя Чан Кайши, к нам оно попало из англомира, который транскрибировал один из южных диалектов

⁶ собственно разновидность китайского традиционного театра, которую мы называем пекинской оперой

⁷ владелец чайной

⁸ сезон года Малые холода 7.01-21.01

⁹ территории, арендуемые Францией у правительства Шанхая, ещё была Британская, но она потом вошла в состав международного сеттльмента

¹⁰ Праздник Весны, китайский новый год

¹¹ 滬劇 разновидность китайского традиционного театра, появилась в начале 20ого века, поётся на шанхайском диалекте, простые костюмы, грим сильно проще

¹² сезон года Большие холода 21.01 - 4.02

¹³ разновидность пельменей

¹⁴ рисовые шарики, фаршированные различными несладкими начинками, классический завтрак в Шанхае

¹⁵ тефтельки львиная голова

¹⁶ красивая байка про актёра кунцюй, который сжёг японцев в театре, продолжая исполнять “Веер с цветами персика”, появилась, как сопровождение песни "Актер в красном" "赤伶" - Ли Юйган "李玉刚"

¹⁷ сезон года Пробуждение червей 6.03-18.03

¹⁸ верхняя часть чаншаня - костюма из штанов и куртки, адаптация маньчжурской конной куртки

Chapter Text

Из залов “Мандарина” долетала музыка, с кухни тянуло запахом еды. Цзян Чжи скользнул через подсобное помещение. Джимми Джеймс, конечно, оставался в неведении, что некоторые посетители “Аптауна” вместо того, чтобы смотреть кино, по служебной лестнице через его клуб пробирались в переплетении технических переходов.

Преодолев тёмный коридор, Цзян Чжи нырнул в неприметную дверь. В просторном подвальном помещении было душно, слева доносился шум воды, текущей в огромных трубах, то и дело что-то щёлкало.

— Меня прислал господин Ма, — сказал в темноту Цзян Чжи. — Я принёс инструменты.

Из темноты зашуршало, и Цзян Чжи напрягся. Сердце забилось в ушах, а ладони вспотели, ручка ящичка начала предательски выскальзывать. Деревянная, она была выглажена сотнями прикосновений и прокручивалась на металлическом штырьке. Темнота и духота навалились на Цзян Чжи — он почувствовал себя таким глупым и маленьким, а вокруг таились чудовища, прятались во мраке, скаля зубы.

— Ну, слава Небесам, — ответил кодовой фразой знакомый голос, и на Цзян Чжи обрушилось облегчение.

— Твою мать, Цо Фэнхэ! — вскрикнул Цзян Чжи. — Я чуть не обделался. Ты чего тянул?

Зажглась тусклая керосиновая лампа, она выхватила из темноты несколько взволнованных лиц. Цзян Чжи узнал всех: совсем юную Ло Минли, чьё личико вызывало у него глупые и недостойные мысли, некрасивую и знавшую об этом Сяо Хуа, слишком серьёзного для своих лет Хэ Юэ, Цо Фэнхэ, уже усевшегося на своё место, и, наконец, господина У, человека, без которого ничего бы не вышло. На самом деле Цзян Чжи и сейчас сомневался, что выйдет.

Поставив на пол ящичек, он уселся прямо на него. Все переглянулись, заново привыкая друг к другу. В обычной жизни они не пересеклись бы — рабочий, юная журналистка, домохозяйка средних лет, преподаватель и рикша. Но здесь и сейчас их объединяло два самых сильных чувства — любовь к родине и ненависть к захватчику. Они уравнивали их, делали единомышленниками.

— Узнали что-нибудь? — спросил господин У. — Говорят визит перенесли на неделю раньше.

— Тоже слышала, — кивнула Сяо Хуа. — На рынке трепали, что резиденцию лихорадочно приводят в порядок. Так бы ещё тянули.

— Согласен, — веско уронил Цо Фэнхэ. — У меня у товарища сестрица — девка неплохая, но гулящая, легкомысленная, всё ей развлечение. Говорит, слушок прошёл, что будет какое-то мероприятие. Прислугу ищут, да всё больше из здешних, чтобы поменьше претензий к японцам.

Все закивали, наперебой заговорили о том, что иностранцы совсем растеряли совесть — ладно французы, с них и взять теперь нечего, Париж пал, у власти такой же предатель, как Ван Цзиньвэй. Но русские! Американцы! Да даже британцы! Сколько они будут закрывать глаза на то, что творит Япония?

— А то иш-шь, — прошипела Сяо Хуа, похорошевшая от ярости. — Их не трогают и ладно! Добренькими прикидываются, лагеря открывают для беженцев! Вмешайтесь! И никаких беженцев не будет! Нравится будто всем в Шанхае, от любопытства родные деревни побросали, поля стоят непаханые. Самое время сеять, а не!.. Айя, да чего я!

Она махнула рукой. Все закивали, загомонили. Цзян Чжи чувствовал, как поднимается гнев.

— И ведь пойдут, — презрительно процедила Ло Минли, а Хэ Юэ энергично закивал. — Пойдут разносить шампанское этим ублюдкам. И сапоги лизать.

— А как развлекаются, слышали? — запальчиво глотая гласные, спросил Хэ Юэ. — Я мимо только шёл, а противно! Танцы у них, веселье! До чего дошли, начали танцзалы с утра открывать. Проснулся — и сразу плясать да пить!

Цо Фэнхэ, самый молчаливый из них, застучал кулаком по ладони. От их движений огонёк керосинки затрепетал, по лицам разбежались тени, искажая их в демонические маски. Даже красота Ло Минли затерялась в них, скрылась, исчезла в уродующих выражениях ненависти. А вот Сяо Хуа напротив становилась красивее. Этот парадокс поражал Цзян Чжи, он иногда думал о странном лице Сяо Хуа, когда не мог заснуть ночью. Как ты выходило, что некрасивая женщина от ненависти хорошела, а красавица теряла свою прелесть?

За разговором они пропустили тихий шорох. У Цзян Чжи было мгновение, чтобы осознать их ошибку. Здесь, в подвале “Аптауна”, они собирались не первый раз. И проблем никогда не возникало: в переплетении подсобных помещений, хозяйственных закутков и просторном техническом зале даже не встречалось людей.

Керосинка опрокинулась бесшумно. Только что она стояла на поставленном на бок ящике, как уже медленно валилась вниз. Тени заплясали, стало видно трубы, возле которых они сидели. Звук разбившегося стекла раздался в полной тишине, которая тут же взорвалась криком. Вскочил господин У, закричала Сяо Хуа, сидевшая ближе всех к лампе. По её ноге уже взбегало пламя, разлившийся по полу керосин горел.

— Вот чёрт, — раздалось равнодушное из темноты. — Сбегай за песком, Сюн-гэ?

Ответа Цзян Чжи уже не услышал: его захватило желание спастись. Он запнулся о ящичек, который принёс с собой, упал на спину и заметил в колышущемся полумраке тёмную фигуру. Хэ Юэ с криком бросился в её сторону, предупреждающе закричала Ло Минли, Сяо Хуа кричала — её уже объяло пламя, Цо Фэнхэ пытался потушить огонь, хлопая по полу пиджаком, а господин У метался в страшном красном свете, не понимая, что предпринять.

Раздался новый крик, горестный, страшный, — Хэ Юэ медленно валился на пол, в отсветах пламени фигура выступила из тьмы. Хорошо одетый очень красивый мужчина небрежно отёр нож об одежду ещё хрипевшего Хэ Юэ.

— Продолжим сопротивление? — участливо спросил мужчина, глядя на Цзян Чжи.

Тот лежал, объятый ужасом, от испуга тело не двигалось. Сколько бы он ни пытался, а ноги не шевелились: он замер, как замирает перед кошкой мышь. А мужчина и напоминал крупного хищного кота, лениво двигавшегося навстречу. Сяо Хуа больше не кричала, зато в помещении теперь пахло палёной тканью и горелой плотью; Цо Фэнхэ всё хлопал пиджаком, стараясь сбить пламя, господин У помогал ему, обливаясь потом. На мужчину бросилась Ло Минли, но он отшвырнул её, как куклу, а когда она попыталась встать, но пнул ногой в живот, заставив свернуться калачиком.

— Не трогай её, — прохрипел Цо Фэнхэ, но закашлялся.

Находившийся ближе всех к огню, он наглотался дыма, от которого уже резало глаза. Господин У тоже кашлял, продолжая сбивать пламя. Оно почти потухло — керосин выгорел с пола, а Сяо Хуа всё же удалось потушить, хотя и было уже слишком поздно. Цзян Чжи мерещилось, что она ещё дышит, шумно и болезненно, но, скорее всего, это было неправдой. Становилось всё темнее, свет исчезал вместе с огнём.

— А то что? — весело спросил мужчина и отшагнул назад, сливаясь с темнотой. — Ты ведь ничего не сможешь сделать.

Цзян Чжи закричал, оцепенение отпустило его; вскочив, он попытался оттащить господина У ко входу. Тот зачем-то всё держал в руках тлеющий пиджак, отчаянно кашляя. Из темноты раздался смешок, Цо Фэнхэ тяжело ударил кого-то — получил сам, охнув от боли. Ящичек снова бросился под ноги, Цзян Чжи перепрыгнул его, а господин У запнулся. От стены раздался стон Ло Минли, и у Цзян Чжи засосало под ложечкой.

— Бегите, — велел он господину У, толкая того к выходу. — Не могу её бросить.

Господин У растерянно посмотрел в ответ, всё же выронил пиджак и бросился к выходу. В темноте налетел на косяк, шумно в него врезавшись, отшатнулся.

— Та-ак, — весело протянули от двери, и раздался звук тяжёлого удара. — А я огнетушитель принёс.

Господин У покачнулся и обмяк, медленно завалившись вбок. Цзян Чжи, снова застывший, отмер, бросился к Ло Минли — та потихоньку поднималась на ноги, держась за живот. Цо Фэнхэ дрался с первым мужчиной, в медленно наступавшей темноте его лицо казалось застывшим в предчувствии смерти. Противник танцевал вокруг него, дразня и нанося сильные, прицельные удары. Цзян Чжи уже видел, что шансов у Цо Фэнхэ нет: тот умел драться на уровне мужицкой возни, а вот нападавший был профессионалом. Им всем чертовски не повезло.

Больше Цзян Чжи уже ничего не видел: затылок взорвался болью, глаза закатились, и он рухнул, сбивая с ног только поднявшуюся Ло Минли.

апрель-май, 1941

Новости не заставили себя ждать. Пока на передовице “Чайна Пресс” красочно расписывали успехи шанхайской промышленности, чья производительность взлетела до небес под присмотром японских специалистов, все остальные сообщали о пожаре на задворках “Мандарина” и погибших в нём людях. Сяо Чжань не был глупцом, в такие совпадения он не верил: Ван Ибо был причастен и к пожару, и к смертям. Каждый раз, видя плакаты с рекламой виски, Сяо Чжань отводил глаза, вспоминая тот бокал яблочного сока и тихие слова “я не пью на работе”. Несколько недель они не виделись — образ Ван Ибо, не выходивший из головы, становился всё выглаженнее, терял реальность, размываясь и меняясь. Он казался страшнее, чем был, и, что больше всего пугало Сяо Чжаня, желаннее.

Его красота — двойственная, необычная, сочетавшая в себе несочетаемое, — заставляла думать о нём, вспоминать до мельчайших деталей. Длинные прямые ресницы, подчёркивавшие тяжесть и холод взгляда, стоило их опустить, и глаза напоминали птиц — хищных и готовых к охоте. Мягкость овала лица, нежность губ и крупный чётко очерченный нос, такой же выдающийся кадык на длинной шее. Сяо Чжань разбирал Ван Ибо по черте, мысленно пытаясь лишить его очарования, но только тонул всё глубже. Тембр голоса, тихие смешки, жар ладоней, направлявших в танце.

Ужас, таящийся за простыми словами, холод, затаившийся в глубине глаз, бездна, то и дело выглядывающая оттуда. И снова тепло руки, переданный коктейль, капля пота, скользнувшая по виску.

Мысли мучили Сяо Чжаня, не позволяя нормально спать. Ван Ибо приходил в жарких стыдных снах, где его ладони обжигали тело, а мягкие губы оставляли горевшие пламенем следы на плечах. Просыпаясь, Сяо Чжань разглядывал потолок, пытаясь изгнать из головы эти образы, но ничего не выходило: рука сама проскальзывала по телу, сжимала болезненно возбуждённый член. И позже Ван Ибо не оставлял Сяо Чжаня; пусть он не появлялся сам, но напоминал о своём существовании: мелькал в разговорах, мерещился в посетителях, присылал цветы, извиняясь за своё отсутствие.

Этим вечером Сяо Чжань не получил букета, и предательское глупое сердце трепетало, а руки чуть подрагивали, пока он наносил грим. Красавица Юй Цзи вышла красивее обычного — так показалось Сяо Чжаню, когда он последний раз смотрелся в зеркало прежде, чем выйти на сцену.

Цайсе¹⁹ легче лёгкого скользнули по сцене, Юй Цзи умоляла Императора Чу быть разумнее, рукава взметались то в торопливом дансю²⁰, то в беспомощном чжисю²¹, а Сяо Чжань быстрыми бесполезными взглядами осматривал зал, пытаясь найти Ван Ибо. Чернильно-чёрное пятно обнаружилось на втором этаже, и от его вида сладко заныло внизу живота. Сяо Чжань запел, убеждая Сян Ю не бросаться в бой, отвёл глаза, выслушав отповедь. Сердце билось слишком быстро, дыхание едва не перехватило. Так странно: в прошлый раз он умирал от страха, а теперь от предвкушения встречи.

Пока на поле боя армии Чу терпели поражение за поражением от армий Хань, пока открывалось предательство Ли Цзочэ, Сяо Чжань дрожал за кулисами в глупом и опасном предвкушении. Желание увидеть Ван Ибо заставляло переминаться с ноги на ногу, что было непозволительно для красавицы Юй Цзи, но она отступала под натиском мыслей Сяо Чжаня, ускользала от него, пока он бессмысленно поглядывал в зал, неспособный увидеть хоть самую малость.

— Ты странно взволнован, — шепнул Чжан Вэй, поправляя костюм.

Молодой генерал Юй Цзыци смотрел из-под тёмных строгих бровей, и Сяо Чжаню стало стыдно. Он вздохнул, оправляя рукава, — переодевшись в походный наряд, Юй Цзи не растеряла своего изящества. Постановка подходила к концу, ещё немного — и армия Чу вместе с Юй Цзыци будет разбита, а значит, придёт пора танцевать последний самый прекрасный танец для несчастного императора.

— Они снова здесь, — пояснил Сяо Чжань. — Из секретной службы.

— Да? — рассеянно удивился Чжан Вэй, готовясь выходить. Его мысли уже были далеко, ему ведь тоже предстояло умереть. — Я даже не разглядел.

Сяо Чжань ничего не ответил, он и не мог разглядеть. Он просто знал: Ван Ибо не прислал цветов, не извинился за своё отсутствие, а значит, был в зале. Смотрел, как прекрасная Юй Цзи готовится танцевать для своего повелителя.

Танцуя, Сяо Чжань отдался чувствам Юй Цзи — её страху, нежеланию предавать. С каждым лёгким, как облачко, шагом, с каждым отточенным движением руки, изящным жестом ладони она набиралась решимости умереть. И вместе с ней Сяо Чжань набирался решимости встретить Ван Ибо, говорить с ним, не выдавая сладких, тёмных мечтаний, преследовавших по ночам.

Желание не было удивительным. Сяо Чжань знал себя: опасность привлекала его, манила, как свет манит мотылька. Желать Ван Ибо было опасно, близость к нему опалила бы крылья, и именно поэтому Сяо Чжань хотел его. Он ни за что не перешёл бы к действию: привлекательность Ван Ибо кончалась у черты, разделяющей опасное и отвратительное, — его работа относилась ко второму. Жажда наживы и хорошей жизни заставила Ван Ибо перешагнуть эту черту, но Сяо Чжань собирался остаться на той стороне, где было возможно сохранить самоуважение.

Юй Цзи запела, замелькали мечи. Сяо Чжань улыбался, глядя то в зал, то на грустившего Сян Юй. Скользящие шаги сливались в серии, Юй Цзи замирала с мечами, позволяя рассмотреть, как изящна, как красива она была. Зрители в зале застыли, кто-то поднялся, чтобы лучше видеть, на сцену летели монеты, завёрнутые в тряпицы. Юй Цзи пела, оплакивая судьбу Китая, своего императора и свою собственную — тихо, между строк, кратким взглядом, едва прикрытыми дрожащими веками, чуть дёрнувшимся уголком губ.

Сяо Чжань любил её — сильную и умную, способную командовать армией значительно лучше своего глупого тщеславного мужа. Красивую до ужаса. Все они, его героини, были красивыми — обиженная и расстроенная Ян гуйфэй, щедрая и добрая Сюэ Сянлин, самоотверженная и опасная Бай Сучжэнь. Но Юй Цзи, набиравшаяся храбрости в последнем танце для своего мужа, была его любимой. Или, может быть, ему так казалось прямо сейчас, когда она выхватывала меч своего повелителя, противясь его приказу, и прижимала лезвие к горлу.

На этот раз Сяо Чжань успел сменить одежду прежде, чем цзюбао приподнял занавес, впуская к актёрам посетителей. Господин Хэ привычно взял в оборот сяо Сюй, и та самоотверженно отвечала на его вопросы. Чжан Вэй уже спешил навстречу вернувшемуся Чу лаоши, который шёл к ним. Успокоенно вздохнув, Сяо Чжань жестом велел Ли Цзы держаться подальше и снял тяжёлый фэнгуан, тихонько застонав от облегчения. Ван Ибо подошёл к нему — длинные пальцы коснулись столика, погладили ручку одной из кистей. Где-то за солнечным сплетением скручивалась пустота, пока Сяо Чжань, стараясь не смотреть, снимал накладные локоны.

— Вам понравилось? — не выдержав тишины, в которой скапливалось напряжение, спросил Сяо Чжань.

— Танец с мечами — безмерно, — согласился Ван Ибо.

Наконец посмотрев на него, Сяо Чжань заметил ссадину в уголке рта и почти сошедший со скулы синяк. В животе мгновенно скрутился узел: сложно было не понять, как Ван Ибо приобрёл эти отметины.

— А постановка? — выдавил Сяо Чжань, возвращаясь взглядом к зеркалу.

В нём отражалась Юй Цзи, её лицо, её подведённые решительные глаза, полные слёз, — яркий свет и подтёкший грим заставили их увлажниться. Поджатые губы и вздувшиеся желваки Сяо Чжаня прятались за пудрой и яркой линией помады. Вздохнув, он вынул очередную шпильку.

— Я предпочёл бы “Пьяную наложницу”.

— Почему? — удивился Сяо Чжань, снова поднимая глаза на Ван Ибо.

— Целый час я мог любоваться только вами, — невозмутимо ответил Ван Ибо, — сегодня же мне отчаянно мешал сюжет.

Сяо Чжань от растерянности засмеялся. Смех вышел глупый и немного жалобный, но Ван Ибо улыбнулся в ответ привычной чуть кривоватой улыбкой. Сегодня он был в тёмно-синем костюме — цвет был таким глубоким, что с ним посоревновалось бы ночное небо. Казалось, что вот-вот на его поверхности зажжётся Тяньхэ, чтобы через мгновение растаять, спрятаться за ярким светом взошедшей Луны. Идеальный узел галстука золотился тонким изящным узором. Педантичность Ван Ибо отдавала обсессией.

— Вам идёт этот костюм, — наконец пробормотал Сяо Чжань, радуясь гриму. За ним невозможно было разглядеть румянца, который наверняка залил щёки. — И ваша наглость.

Он не удержался в последний момент, быстро взглянул на Ван Ибо из-под ресниц, тут же поймав ответный взгляд. Ван Ибо смотрел жадно, жарко, бездна в его глазах пылала огнём христианского ада. За солнечным сплетением разлилась пустота, как будто Сяо Чжань летел вниз с высоты — так бывает, когда прыгаешь в воду с пирса.

Букеты Ван Ибо, прикосновения его рук меняли своё значение, его слова, его взгляды, коктейли, которые он покупал. Темнота внутри Сяо Чжаня горела в ответ пламени бездны в глазах Ван Ибо, согревая щёки, заставляя чувствовать, как возбуждение скапливается внизу живота.

— Вы так считаете? — вкрадчиво спросил Ван Ибо, склоняясь чуть ниже.

На самую малость, так, чтобы не нарушить приличий, но Сяо Чжань почувствовал, как стало тяжелее дышать, как жар захлестнул его.

— Ваши слова столь бесстыдны, господин Ван, — ответил Сяо Чжань, с восторженным ужасом слыша в своём голосе заигрывание.

— Но они работают? — тихо уточнил Ван Ибо, и хрипотца его низкого голоса прошила Сяо Чжаня, заставив задрожать.

— Ах, господин Сяо! — раздался голос господина Хэ, и иллюзия их уединения растаяла.

С удивлением Сяо Чжань понял, что не слышал шума труппы, их разговоров, даже присутствие отчаянно опасного господина Хэ стёрлось из восприятия. Остался только Ван Ибо, запахи его парфюма, табака и крови, его слова и прикосновения пальцев к тёмному дереву стола.

— Да? — откликнулся Сяо Чжань, не отводя взгляда от Ван Ибо. — Господин Хэ? Понравилась ли вам постановка?

— О да! Вы были очаровательны! Ваша Юй Цзи прекрасна, — вздохнул господин Хэ искренне и широко улыбаясь, но тут же закручинился, притворно загрустив: — Говорю такие банальные слова! Но иных не найду. Ваша игра бесподобна. Её мимика в танце с мечами! Радуюсь тому, что достаточно зорок, чтобы разглядеть выражение ваших глаз. Восхитительно! Такие мелочи! А как хорош ваш мальчик, игравший Хань Синя! Чудесный молодой человек! Такая акробатика!..

Господин Хэ всё болтал, а Сяо Чжань смотрел на Ван Ибо, опуская в чашу шпильки. Последней он снял ленту, удерживавшую его волосы и служившую креплением для локонов. Она оставила след, слишком плотно прилегая к коже, грим стёрся по её краю, размылся пóтом и движениями локонов. Ван Ибо проследил линию взглядом — Сяо Чжань почувствовал его, как прикосновение, как будто кожи коснулось пламя, оставляя ожоги.

В разговор включился Чу лаоши, видя, что Сяо Чжань застыл, разглядывая себя в зеркале. Увлёк господина Хэ дальше, предложил выйти в зал выпить чаю. Через несколько мгновений они снова остались одни в иллюзорном уединении людной комнаты, в которой все заняты своим делом.

— Хотел бы я однажды помочь вам снять этот костюм, — шепнул Ван Ибо, склонившись совсем неприлично. — Простите, мне нужно идти. Господин Хэ скоро засобирается уезжать.

Ван Ибо отшагнул, посмотрел ещё раз — обжигающе, колко — и ушёл, больше не оглядываясь, оставив Сяо Чжаня сидеть, медленно втягивая воздух через нос. Щёки горели, внизу живота свело от возбуждения, стоило лишь представить, как Ван Ибо развязывает одежды Юй Цзи или более легкомысленной Ян гуйфэй.

июль-август, 1941

Приглашение передал Ван Ибо. Они виделись часто, так часто, что Сяо Чжань начал забывать о том, кем на самом деле был Ван Ибо. С ним он был красивым и отчаянно заинтересованным мужчиной, обходительным, вежливым, но дерзким. Его слова разжигали кровь, кружили голову. Сяо Чжань чувствовал себя предателем каждый раз, когда принимал приглашение, соглашался на предложение подвезти.

В Шанхае почти не осталось бензина, его было невозможно купить, но у Ван Ибо, конечно, был доступ и разрешение. Его машина терпеливо ждала у дверей театра, а водитель — хмурый человек, одетый в военную форму, — курил, высунувшись из окна.

Иногда бессонными ночами, полными кошмаров и стыдных снов, Сяо Чжань хотел прямо с утра отправиться в ресторан семьи Мо и сказать: “Я так не могу, пожалуйста, можно я прекращу”. Но он не прекращал: соглашался, садился в машину, ехал в клуб или ресторан, выбирался на концерты.

Пока что результатом его “шпионажа” было знание, что Ван Ибо отлично танцует, почти не пьёт, но много с наслаждением курит, небрежно держа сигарету в расслабленной руке.

С господином Хэ они почти не пересекались: тот изредка посещал театр, но чаще Ван Ибо приходил один. Он сидел наверху, и Сяо Чжань ощущал на себе тяжесть взгляда.

— Сегодня, как и всегда, вы были великолепны, — поклонился Ван Ибо, осторожно пристраивая на столик бархатный футляр.

— Что это? — с улыбкой спросил Сяо Чжань. — Вы никак не решитесь следовать традиции?

— Если я осыплю вас золотом, это будет болезненный опыт, — рассудительно ответил Ван Ибо, и Сяо Чжань фыркнул. — Вот вы смеётесь, а могли бы посмотреть, что там.

Он подтолкнул футляр ближе — со вздохом Сяо Чжань открыл его и застыл, приоткрыв рот.

— Вы с ума сошли? — прошептал Сяо Чжань, зная, что ни за что не расстанется с подарком.

— Полностью, — кивнул Ван Ибо, и в его голосе мелькнуло что-то, что Сяо Чжань не смог уловить.

Погладив серебристый корпус, Сяо Чжань скользнул по циферблату, наконец вытащил часы и залюбовался камнями — каждый индекс сверкал бриллиантами.

— Они, должно быть, дорогие…

— Кошмарно, — согласился Ван Ибо. — Но у меня достаточно средств.

Сяо Чжань завороженно кивнул, поглаживая мягкий кожаный ремешок. Часы были потрясающими — одновременно лаконичными и вызывающими, такие стоило надевать на светские рауты, на которые Сяо Чжань, естественно, не ходил. С сожалением, он убрал часы в футляр.

— Вам стоит носить их самому, — вздохнул Сяо Чжань. — Куда мне их надевать? Вряд ли Цинь Сянлянь²² подойдут эти часы.

— Я выбрал их не просто так, — тут же поспешил возразить Ван Ибо. — Господин Хэ просил передать вам это приглашение.

Плотная бумага едва не обжигала пальцы. Сяо Чжань прощупал незапечатанный конверт, вздохнул и заглянул в него. Приём обещал быть пышным, шумным и чертовски заметным. Наверняка поползут слухи… Если они уже не поползли. От остальных сталось бы просто ничего не говорить ему.

— Вы думаете, мне стоит пойти? — тихо спросил Сяо Чжань, прекрасно зная, что Ван Ибо поймёт его.

Они не обсуждали ничего, связанного с положением дел. Почему молчал Ван Ибо, Сяо Чжань не знал, а вот сам он не раскрывал рта, зная, что не сдержится. Отвращение и презрение к предателям не давало Сяо Чжаню забыть о том, кем был Ван Ибо, но при этом он сам — с глупыми каламбурами и манерой набивать за едой щёки — никак не желал соединяться с образом коллаборациониста. Они будто существовали параллельно, два Ван Ибо — тот, который ничего не понимал в цзинцзюй и задавал глупейшие вопросы, и тот, кто хладнокровно убивал отказывающихся признать японскую власть.

— Боюсь, у вас нет выхода, — пожал плечами Ван Ибо, и тон его голоса по-настоящему напугал Сяо Чжаня.

Забываясь, он перестал бояться Ван Ибо: иллюзия безопасности складывалась из смешков и вежливых приглашений. Даже тёмная жажда его глаз перестала казаться важной.

— Я… — начал Сяо Чжань, но Ван Ибо просто подтолкнул к нему ближе часы.

— Наденьте их, когда будете собираться. И возьмите костюм.

Приглашение жгло сознание. На репетициях и выступлениях Сяо Чжань думал о простом конверте, лежавшем посреди стола в его комнате. Чу лаоши, выслушав Сяо Чжаня, только поджал губы и кивнул: существовал сорт приглашений, от которых не отказывались. И это было одним из них.

— На твоём месте я бы уже сбежал, — признался Чжан Вэй.

— Ты и сбегаешь, — грустно ответил Сяо Чжань, закрывая глаза.

Они лежали в его комнате, слишком уставшие после репетиций. Чжан Вэй доучивал мальчика, который заменит его на постоянной основе. Искренне обиженный Чу лаоши отказывался говорить с ними обоими, прекрасно зная, что у одного Чжан Вэя не хватило бы денег на то, чтобы выкупить свой контракт.

На сердце у Сяо Чжаня было легко, совесть молчала: сам он уйти не мог не только от нехватки средств, но и из-за просьбы худого молодого человека из ресторанчика Мо. А Чжан Вэй, уже давно говоривший о хуцзю, наконец решился присоединиться к их труппе. Всё больше людей говорило о том, что именно так и должны быть устроены театры, Сяо Чжань, конечно, соглашался: было бы глупо придерживаться другого. И сейчас Чжан Вэй приводил в порядок дела, готовясь оставить их.

— Я…— начал Чжан Вэй и вздохнул. — Я не могу, Чжань-Чжань. Старик ведь специально. Мне иногда кажется, что он на их стороне.

— Нет, Вэй-Вэй…

— Я знаю, — отрицательно затряс головой Чжан Вэй. — Он просто считает, что войны приходят и уходят, сменяется власть и строй, но цзинцзюй остаётся. Но сейчас это глупо! Людям надоели истории о самодурстве императоров! Нет больше никаких императоров! Есть чёртовы япошки со своим восходящим солнцем!.. Оно ведь просто испепелит, иссушит Китай. С ними я начинаю ненавидеть солнце, а уж оно-то в чём виновато…

Он замолчал, Сяо Чжань молчал тоже, разглядывая потолок. Подняв руку, Сяо Чжань сложил пальцы изящной орхидеей. На фоне тёмного потолка рука выглядела бледной и тонкой, аккуратно подпиленные ногти чуть краснели по краю: лак Ян гуйфэй стёрся не до конца.

— Я рад, что ты уйдёшь, — тихо сказал Сяо Чжань. — Я не могу. Я должен остаться.

— Зачем, Чжань-Чжань? — спросил Чжан Вэй, переворачиваясь на бок. Его лицо оказалось совсем близко, на подбритых кончиках бровей пробивались волоски. — Я же знаю, что ты думаешь. Ты же как я!..

— Это не так, — вздохнул Сяо Чжань, опустив руку на грудь. — Ты смелее меня.

— Чжань-Чжань, — фыркнул Чжан Вэй. — Напомнить, кто из нас был зачинщиком всех проказ?

Сяо Чжань засмеялся, толкнул Чжан Вэя локтем; они завозились, шумно выясняя, кто из них был безрассуднее. Угомонились, только когда Чжан Вэй запросил пощады: пальцы Сяо Чжаня, вооружённые длинными ногтями, безжалостно впивались в рёбра.

— Я останусь с Чу лаоши, — вздохнул Сяо Чжань. — В хуцзю я вряд ли обрету успех, да и… С такими поклонниками, сам понимаешь.

Скривившись, Чжан Вэй шумно вздохнул, переворачиваясь на спину. Кровать была узкая — они едва помещались на ней вдвоём. Сбившиеся под ними одеяла складками впивались в тело.

— Он меня беспокоит, — тихо признался Чжан Вэй. — Честно, я его боюсь.

Вздохнув, Сяо Чжань закрыл глаза.

— А меня, думаешь, нет? Это же мой поклонник.

— С другой стороны, его начальник страшнее.

— Да, — открыв глаза, выдохнул Сяо Чжань. — Страшнее.

Приглашение лежало на столе. В приступе нервного возбуждения Сяо Чжань убрал со стола всё, кроме него. И теперь светлый прямоугольник ярким пятном выделялся на потёртой поверхности. Чжан Вэй ничего о нём не спрашивал, прекрасно понимая, что если Сяо Чжань не говорит, то и не ответит. Сумерки съедали комнату, начиная откусывать с углов. Те терялись в плывущем по воздуху мраке, кутались в него, как наложницы императоров в шелка.

— Он мне часы подарил, — тихо сказал Сяо Чжань. — Дорогие, просто ужасно дорогие. Я на них смотрю, а с них как будто кровь течёт.

Чжан Вэй молчал, ожидая продолжения. Сяо Чжань чувствовал себя переполненным: слова лезли из него, торопились оказаться снаружи, но он отлавливал каждое, строго осматривал, прежде чем отпустить.

— Все эти рестораны, клубы, букеты. Смотрю, а со стеблей будто капает. С тем же успехом он мог бы дарить мне букеты клещевины.

Зажмурившись, Сяо Чжань закрыл ладонями лицо, выставив вверх локти. Плеча коснулись пальцы Чжан Вэя — тёплые, родные, совсем не обжигающие.

— У него ладони горячие, — глухо сказал Сяо Чжань. — И улыбается кривовато, как будто не уверен, что можно.

— О, Чжань-Чжань…

— И галстуки он подбирает идеально, — ещё тише продолжил Сяо Чжань. — Я ненавидеть его должен, и ненавижу, честно! Но когда он просто Ибо, я не могу. А потом он пьёт яблочный сок, и меня колотит от ужаса.

— Яблочный сок? — удивлённо спросил Чжан Вэй.

— На работе он не пьёт, — мрачно ответил Сяо Чжань. — Только чёртов яблочный сок. На работе! Слышишь, как я звучу? Как жена рикши! “Что Вы, мой муж не пьёт на работе!” На какой работе? Он убийца! Японский прихвостень! Человек, ради денег предавший свою страну, свой народ, лично каждого из нас! Небеса, “на работе”!

Еще крепче прижав к лицу ладони, Сяо Чжань застонал, растёр кожу, делая больно. Глаза горели, горло сводило судорогой, а на столе белело чёртово приглашение, которое Сяо Чжань, конечно же, примет.

— Потому ты не хочешь сбежать? — тихо спросил Чжан Вэй. — Потому что ладони горячие?

Сяо Чжань упустил ломкий смешок — конечно, Чжан Вэй спрашивал не про ладони. Но называть это чувство вслух было никак нельзя. Оно росло день ото дня, когда Ван Ибо усаживался рядом на заднем сиденье роскошного автомобиля, когда возил по садам, чтобы полюбоваться цветением, когда с довольным видом предлагал садиться за столик в ресторане, куда невозможно попасть.

— Если бы дело было в этом, я бы уже пробирался в сторону Чунцина, — вздохнул Сяо Чжань. — Но я должен остаться.

Он знал, что Чжан Вэй ни за что не выдаст его, но рассказывать про ресторанчик Мо всё же не стоило. Опустив руки, Сяо Чжань снова посмотрел в потолок: уже съеденный сумерками, он молчал, в сероватом свете комната исчезала, оставались только они втроём — Сяо Чжань, Чжан Вэй и белый прямоугольник приглашения.

Костюм привезли в день приёма. Сяо Чжань всё утро просидел, глядя в окно, подперев подбородок кулаком. Окно его комнаты выходило на стену соседнего дома — было отлично видно едва колышущиеся занавески в окнах напротив. Там жила семья русского врача, Сяо Чжань познакомился с его женой, когда привёл домой заплутавшего в улочках у Сучжоу сына. Мальчишка уже был готов расплакаться, и Сяо Чжаню пришлось приложить усилие, чтобы разобрать срывающийся неуверенный путунхуа ребёнка.

Занавески — серовато-зелёные, уже требовавшие замены, которую было не достать в нынешнем Шанхае — покачивались от сквозняка; то и дело мелькал силуэт госпожи Смольниковой, чью фамилию Сяо Чжань старался не произносить.

— Так и будешь сидеть? — тихо спросил Чжан Вэй, заходя в комнату.

Сяо Чжань что-то невразумительно промычал, пересчитывая кирпичи, окружавшие окно декоративной кладкой. Костюм, плечики с которым Сяо Чжань зацепил за дверцу шкафа, притаился за спиной. Он наблюдал за Сяо Чжанем, как тигр наблюдает из засады, вот-вот готовый броситься, вцепиться зубами в горло, когтями разрывая грудь.

— Чжань-Чжань…

— Костюм прислал, — сказал Сяо Чжань, берясь считать трещины в штукатурке дома напротив. — С туфлями.

— Заботливый какой, — фыркнул Чжан Вэй.

— Мерок я ему не давал, — вздохнул Сяо Чжань, обводя взглядом невысокое и скорее декоративное ограждение на крыше. — Где-то достал.

— Не хочу напоминать, — начал Чжан Вэй, — но он из…

— Я знаю, — оборвал его Сяо Чжань. — И не напоминай, раз не хочешь.

Они замолкли. Cтолбиков в ограждении оказалось несовершенные семьдесят четыре штуки. Прикрыв глаза, Сяо Чжань рассматривал отпечатавшиеся пятна света — линию неба, зубчатый заборчик по краю крыши, темный прямоугольник дома.

— Не хочешь идти? — пальцы коснулись плеч, Сяо Чжань откинулся затылком на живот Чжан Вэя, постаравшись ударить посильнее. — Жестокий Чжань-Чжань, не жалеешь.

— Не хочу, — проигнорировав нытьё ответил Сяо Чжань. — Страшно. И, знаешь, боюсь ерунды. Меня там увидят, узнают, потом разнесут!.. Страх-то какой, правда?

— Всё равно ведь узнают, — тут же понял Чжан Вэй, принимаясь разминать Сяо Чжаню плечи. — Он не прячет тебя.

— Не прячет, — снова принимаясь пересчитывать переплёты в окнах напротив, согласился Сяо Чжань. — И об этом я тоже думаю, думаю, думаю. Мучительно бесконечно думаю.

— Расскажи мне, — предложил Чжан Вэй. — Станет легче, может, вместе больше поймём.

— Запутаемся ещё больше, — отмахнулся Сяо Чжань. — Бесполезно об этом говорить. Мы не знаем о том, как работает голова…

“...у предателей”.

Пальцы Чжан Вэя больно впивались в напряжённые мышцы. Было скорее неприятно, но Сяо Чжань знал, что после, когда кровь разойдётся, разогнанная крепким нажимом, станет легче. Дружеская молчаливая поддержка принесла тепло. Чжан Вэй не знал что сказать, не мог ничего изменить в болезненном чувстве, росшем в груди Сяо Чжаня.

Однажды, когда они были совсем юны, Лу Юйхань отдал Сяо Чжаню цветок. Подаренная кем-то хризантема дала корни. Соцветие уже поникло, наполовину осыпались цветки, кое-где начала расползаться гниль. Но корни бурно росли, заполняя собой стакан. Чжан Вэй предлагал выбросить начинавшую пахнуть гадость, но Сяо Чжань не хотел. Идти с вопросами к Чу лаоши было страшно, потому Сяо Чжань пристал к тётушке Сюй — бабушке сяо Сюй. Та велела обрезать истрёпанное соцветие и посадить стебелёк в горшок.

Та хризантема давно потерялась среди их переездов, кажется, так ни разу и не распустившись снова. Но Сяо Чжань запомнил отчаянные попытки растения выжить: гниющее с одного конца, оно яростно цеплялось за жизнь, выпуская всё новые и новые корни. Белые, уродливые, похожие на переплетение тонких червей, они одновременно внушали ужас и были прекрасны.

Сейчас Сяо Чжаню казалось, что клубок таких корней оплетает его изнутри. Бережно укладывает в свою клетку сердце и лёгкие, прорастает всё глубже и глубже, становясь его частью.

Вешалка с костюмом всё же сорвалась с дверцы — от шума они оба вздрогнули, и пальцы Чжан Вэя слишком сильно впились в плечо. Сяо Чжань тут же зашипел, пытаясь вывернуться из хватки.

— Прости, прости, — тут же извинился Чжан Вэй, поглаживая больное место. — Задумался, а тут этот стук. Испугался.

— Я понял, — досадливо морщась, кивнул Сяо Чжань. — Что ж, это знак.

Он поднялся,бросил взгляд на чехол с костюмом. Сяо Чжань даже не открывал его, не желая смотреть. Наверняка всё будет идеально, с педантичностью и вкусом Ван Ибо, костюм окажется сногсшибательным.

— Оденешься? — тихо спросил Чжан Вэй. — Времени уже…

— Да, — вздохнул Сяо Чжань. — Поможешь с волосами?

Тот кивнул, снова цепляя вешалку за дверцу шкафа. Пуговицы чехла легко выскользнули из петель, за плечом ахнул Чжан Вэй. Костюм, глубокого винного цвета поражал — почти чёрный, на свету он отчётливо отливал рубином, комплектом к нему шёл галстук такого же цвета с тонким узором серебром.

— Чёрт, — выругался Чжан Вэй, касаясь рукава. — Такой не достать в Шанхае. Ему откуда-то его привезли.

— Их собственные солдаты носят тряпьё, — пробормотал Сяо Чжань, разглаживая невидимую морщинку на пиджаке. — А мне он присылает это.

Нисколько не стесняясь Чжан Вэя — они столько лет прожили бок о бок, вместе посещая купальни, что смысла в смущении не было, — Сяо Чжань сбросил на пол халат.

— Синяк будет, — с сожалением сказал Чжан Вэй, потрогав плечо. — Сильно я тебя хватанул.

Извернувшись, Сяо Чжань попытался увидеть плечо, но ничего не вышло. Ноющее место разглядеть не удалось, так что Сяо Чжань подошёл к зеркалу. На плече, почти уже на шее, наливалось краснотой пятно — явный отпечаток пальца.

— Вэй-Вэй, — простонал Сяо Чжань. — Ну что ты за человек такой.

— Прости-прости! Ну, под костюмами всё равно не видно, — сложив руки у груди взмолился Чжан Вэй.

Сорочка из тончайшего, почти прозрачного полотна коснулась плеч. Сяо Чжань смотрел на себя в зеркало, медленно застёгивая снизу вверх пуговицы. Жилет обнял, обхватив бока, — Сяо Чжань вздохнул, разглаживая его мягкую, нежную ткань. Атлас спинки перетекал в подкладку; Сяо Чжань коснулся талии, прослеживая пальцами линию шва.

— Не делай так при своём поклоннике, — неожиданно сказал Чжан Вэй. — Выглядит почти неприлично.

Сяо Чжань оглянулся на него и криво улыбнулся, а потом, выдохнув, встал в позицию, стрельнул из-под ресниц взглядом и прошёлся полукругом, нарочито мягко ступая классическим шагом. Подняв к лицу рук, сложил пальцы даньцзяочжи, улыбнулся, как улыбнулась бы Ян гуйфэй.

— Прекрати, — рассмеялся Чжан Вэй. — Надень галстук и пиджак. Давай посмотрим, что выйдет.

Вышло, как и думал Сяо Чжань, сногсшибательно. Часы идеально подходили к костюму, туфли сочетались с ремешком, в небольшой коробке оказались запонки. Сяо Чжань смотрел на себя в зеркало и не узнавал: он был собой и одновременно совсем нет. Его собственный костюм — приличный и довольно дорогой — не давал подобного эффекта. Привыкший видеть себя в чанпао, Сяо Чжань разглядывал отражение. Пиджак, сейчас застёгнутый, делал его плечи шире, а талию уже; брюки, идеально выглаженные, подчёркивали длину ног и, может быть, чересчур плотно облегали ягодицы.

— Я бы сказал, что это неприлично, — хмыкнул Чжан Вэй. — Давай, уложим тебе волосы.

В ярко освещённой зале было прохладно. День выдался пасмурным, дашу²³ добрался до середины, но шанхайский сезон дождей ещё не закончился. Сегодня не было липкой духоты: свежий ветер с залива гнал волны по Хуанпу, заставляя волны разбиваться об обшивку кораблей. Зала же, явно на целый день закрытая от солнца с не одним цзинем²⁴ льда внутри, сейчас и вовсе радовала свежестью. Яркие огни ламп подчёркивали декор, на столах, полных морских деликатесов, тут и там были расставлены вазы.

— Вам нравится? — неожиданно спросил Ван Ибо, и Сяо Чжань едва не подпрыгнул, выронив бокал.

— Небеса, — выдохнул Сяо Чжань. — Зачем обязательно подкрадываться, господин Ван?

Тот рассмеялся, встал совсем близко, едва не прижимаясь грудью к локтю. Сяо Чжань чуть обернулся, только чтобы увидеть, как Ван Ибо пристально смотрит в ответ. В ярком свете его взгляд казался поразительно тёплым, будто на контрасте с прохладой светло-зелёного оформления.

— Так интереснее, — пожал плечами Ван Ибо. — Вы уже говорили с господином Хэ?

Сяо Чжань покачал головой. Господин Хэ разговаривал с несколькими мужчинами в японской военной форме — судя по заискивающему виду пугающего главы секретной службы, вряд ли это были обычные солдаты.

— Понимаю, — приняв молчание за ответ, кивнул Ван Ибо. — Позвольте проводить вас к столу?

Позволив увлечь себя, Сяо Чжань проследовал за Ван Ибо, разглядывая его костюм. Сегодня Ван Ибо не изменил себе: придерживаясь единого стиля с господином Хэ, он был в чёрном, но по ткани вилась тонкая, едва заметная полоска. Сяо Чжань хмыкнул, поняв, что галстук Ван Ибо был того же оттенка, что костюм самого Сяо Чжаня.

Столы ломились от морских гадов — Сяо Чжань смотрел на это обилие, почти чувствуя отвращение. На рынках цены становились всё выше, во дворах теперь росла клещевина, а не хотя бы редис. Рано или поздно оказавшийся в блокаде Шанхай должен был начать голодать. Но пока что это не грозило ни концессиям, получавшим снабжение по реке, ни тем более высокопоставленным японцам.

— Возьмите, — предложил тарелку Ван Ибо. — Вы витали в облаках. Я позволил себе выбрать для вас.

Сяо Чжань бездумно взял предложенное. На его вкус японская кухня была слишком пресной, недостаточно сбалансированной, но сашими невозможно было не любить. Слабая соль моря, тонко нарезанная рыба и яркий аромат имбиря, чтобы очистить рот.

— Ах, господин Сяо! — раздался голос господина Хэ. — Вы всё же смогли! Ван Ибо предупреждал, что Вы, возможно, не прибудете!..

Бросив на Ван Ибо быстрый взгляд, Сяо Чжань заметил, как тот чуть отвернулся, но его тут же выдало ухо — краска опустилась от завитка к мочке. Сделав вид, что ничего не заметил, Сяо Чжань улыбнулся господину Хэ — тот всё ещё приветливо скалился, растеряв дружелюбность в необходимости лебезить перед своими хозяевами. Сяо Чжань чувствовал смутное почти садистское удовлетворение.

— Да, Чу лаоши отпустил меня, — кивнул Сяо Чжань. — Вы были правы, передав приглашение так рано, иначе сегодня была бы постановка.

— Да, — закивал господин Хэ, — эта блестящая идея принадлежала Ван Ибо. Я бы и не подумал! А вы ведь действительно не можете просто не явиться на собственное выступление.

Он даже не сомневался, что Сяо Чжань выбрал бы их приём. Рука сама сжалась в кулак, ногти впились в ладонь — Сяо Чжань почувствовал, какой вымученной и натянутой становится улыбка. Господин Хэ ничего не заметил или не стал обращать внимания: вряд ли специалист его профессии пропустил бы мгновенное напряжение плеч. Место, куда неудачно ткнул Чжан Вэй, заныло, и Сяо Чжань поморщился.

— Господин Сяо, — вкрадчиво начал господин Хэ, и Сяо Чжань насторожился, — если бы я предложил Вам исполнить несколько арий в честь сегодняшнего дня, вы бы согласились?

“А я бы мог отказаться?” — презрительно подумал Сяо Чжань, но вслух сказал совсем иное:

— Было бы честью для меня, но что на счёт аккомпанемента?

— Чуть позже будет европейский оркестр, конечно, — с сомнением протянул господин Хэ, — но, думаю, господин Лю и его эрху²⁵ вам подойдут больше?

Он кивнул головой, и Сяо Чжань с удивлением узнал Лю Баньи. Один из известнейших в Шанхае музыкантов был смертельно бледен и держался особняком, разглядывая залу.

— Вам стоит поговорить, — ободряюще махнул рукой господин Хэ. — К тому же я всё равно вынужден отвлечь Ван Ибо от вас, господин Сяо.

На ватных ногах Сяо Чжань двинулся в сторону Лю Баньи. Они были отлично знакомы: Чу лаоши дружил со старым музыкантом много лет и не раз приглашал его выступать с труппой. Ван Ибо затерялся в толпе, следуя за чернильно-чёрной фигурой начальника. Тарелка и бокал оттягивали руки, и стоило Сяо Чжаню осознать их присутствие, как он торопливо пристроил их на поднос одного из пробегавших мимо официантов.

— Господин Лю, — тихо позвал Сяо Чжань.

— Ох, Чжань-Чжань? — удивился Лю Баньи. — Ты здесь? А лао Чу? Неужто и его тоже…

— Нет, нет, — поспешил успокоить старика Сяо Чжань. — Только я.

Они замолчали. Лю Баньи смотрел по сторонам, разглядывая гостей. Люди собирались в небольшие компании, через некоторое время расходились, чтобы сойтись снова уже другим составом. Свет отражался в украшениях — сверкали серьги в ушах дам, подвески и колье. Сяо Чжань обхватил ладонью запястье, прикрывая часы — неожиданно его пронзила собственная неуместность.

Что он здесь делал? Вряд ли его присутствие действительно было важно. Что он мог выяснить? Что предпочитает есть Ван Ибо? Как долго способен улыбаться господин Хэ? Зачем продолжать этот фарс, притворяться разведчиком, которым Сяо Чжань, без всяких сомнений, не являлся и вряд ли бы справился, ляг такая задача на его плечи.

В толпе мелькнул чернильно-чёрный костюм, рядом с ним обнаружился и второй — Ван Ибо следовал за своим начальником. Мимолётно оглянувшись, он кривовато улыбнулся Сяо Чжаню, и тот пожалел, что на его носу красовались очки. Лучше был он и вовсе был слеп: смотреть на Ван Ибо было невыносимо. Сердце сжалось, сдавленное отвратительными белёсыми плетьми, забилось едва ли не в горле.

— Мой ученик, — с сожалением тихо сказал Лю Баньи. — Ввязался в какую-то авантюру, молодой, горячий. Ты должен понимать, Чжань-Чжань…

Сяо Чжань тут же вспомнил Чжан Вэя, его решительное выражение, когда он расплачивался с Чу лаоши.

— Его взяли? — понизив голос спросил Сяо Чжань.

— Нет, но… — оглянувшись, Лю Баньи заставил Сяо Чжаня чуть склониться. — Настоятельно попросили сотрудничать. Я музыкант, бываю во многих местах… Чжань-Чжань, я не знаю…

Надеясь подбодрить, Сяо Чжань сжал руку старика чуть выше локтя. Приглашения на приёмы, частные концерты, выступления в чайных… Внутри будто завязался узел, холодный и очень тяжёлый. Что, если Лю Баньи врал? Его открытое присутствие здесь наверняка помешало бы проникнуть в дома действительных противников режима. Но его слова, сказанные Сяо Чжаню, обеляли его… От мыслей заныло в виске. Может быть, это и был план господина Хэ? Среди артистов Шанхая было чертовски мало предателей, и вот так, по одному перетянув их на свою сторону угрозами, он хотел создать раскол? Нет, Сяо Чжань решительно не годился для шпионских игр.

— Пусть будет, как будет, — сказал наконец Сяо Чжань. — Мы ничего не можем с этим сделать. Отказ означает смерть, а я хотел бы дождаться заката.

Лю Баньи посмотрел на него долгим внимательным взглядом и в итоге кивнул. Краска так и не вернулась на лицо старика, отчего он казался ещё старше своих лет. Они снова осмотрели залу. Наверное, их вид был нелеп: Сяо Чжань, высокий и очень худой, одетый в европейский костюм, — и Лю Баньи, плотный и едва достающий до подбородка в длинном расшитом чанпао.

— Сыграете для меня? — тихо спросил Сяо Чжань.

— Ты будешь петь в этом? — с удивлением спросил Лю Баньи.

— Я предпочёл бы свой костюм и пару настоящих мечей, — ответил Сяо Чжань, глядя на то, как смеются японцы. — Но, к сожалению…

Без грима Сяо Чжань чувствовал себя голым: тело жаждало танца, пытаясь соскользнуть в него, руки сжимались, ища рукояти мечей. Пока пел, Сяо Чжань обводил взглядом залу, задерживаясь на лицах. На него смотрели, как и всегда, с восхищением, восторгом, удивлением; японцы одобрительно кивали, переговариваясь между собой. Рядом улыбался господин Хэ, что-то пояснявший своим хозяевам, а его верный пёс не опускал глаз, глядя, как Сяо Чжань поёт. И снова обжигающая жадность будила тьму внутри Сяо Чжаня. Внизу живота скапливалось возбуждение, кровь устремлялась к югу, заставляя чуть напрячься член. Сяо Чжань благодарил небеса за достаточную длину пиджака и свободу брюк. Отведя глаза, он снова осмотрел толпу, выхватывая лица: здесь был и Чэнь Гунбо, нынче бывший мэром Шанхая, присутствовал и Су Сивэнь с женой.

Песня не кончалась: Юй Цзи набиралась храбрости умереть, а Сяо Чжань отчаянно хотел жить. Пережить сегодняшний вечер и завтрашний день, и день за днём дождаться конца бесконечного ужаса, захватившего Китай.

Сойдя со сцены под шумные аплодисменты, Сяо Чажнь оказался подхвачен волной комплиментов. Ему пожимали руки, спрашивали о театре, узнавали о возможности частного выступления. Было даже несколько европейцев, хотя Сяо Чжань знал, что для их уха цзиньцзю была слишком высока и необычна.

— Господин Сяо!

Толпа расступилась, пропуская господина Хэ, сопровождавшего высокого японца. Он не был выше Сяо Чжаня, конечно, но возвышался над своими спутниками. Ван Ибо, способный посоперничать с ним в росте, стоял чуть в стороне, пристально следя за толпой.

— Господин Хэ, — кивнул Сяо Чжань.

— Господин Ямата хочет выразить восхищение, — торопливо сказал господин Хэ.

Японец заговорил — быстрый лающий говор не нравился Сяо Чжаню, но он вежливо слушал, разбирая одиночные слова. Из принципа Сяо Чжань отказывался учить японский, не желая понимать захватчиков. Конечно, за годы в оккупированном Шанхае он нахватался некоторый слов: волей-неволей запоминались приказы разойтись или встать. Но сейчас японец, хоть и свысока, но хвалил его, так что Сяо Чжань не понимал ни слова.

— Спасибо, — дослушав поклонился Сяо Чжань и вопросительно посмотрел на господина Хэ.

Тот, кажется, осознав, что Сяо Чжань не понял ни слова, торопливо что-то сказал японцу и принялся переводить:

— Господин Ямата хвалит необычность вашего голоса и сценическую грацию, и хотел бы присутствовать на вашем выступлении. Как вы понимаете, появление столь высокого чина в чайной невозможно. Не согласится ли ваша труппа на частное выступление?

Сяо Чжань похолодел, представив сяо Сюй в руках японских солдат, дерзкую Ли Цзы или зачитывающегося революционными манифестами Ван Мяо. Но отказать он не мог: Ямата смотрел на него холодными пустыми глазами, в которых отразиться, кажется, мог только его клинок.

— Конечно, — кивнул Сяо Чжань, чувствуя, как дрожит всё внутри. — Нужно только поговорить с Чу лаоши, чтобы выбрать постановку.

— Это прекрасно.

Они с японцем снова раскланялись. Лю Баньи, спустившийся со сцены, уже отдавший кому-то из прислуги эрху, тронул Сяо Чжаня за локоть.

— Он хочет выступления, — сквозь зубы вздохнул Сяо Чжань. — Я как представлю…

— Выхода у нас нет, Чжань-Чжань, — грустно ответил старик. — Остаётся только пытаться пережить это, избегая потерь.

Кивнув, Сяо Чжань отошёл к столу. Вино не остудило его гнева, не умерило стах, только вскружило голову, добавив мыслям навязчивости. Зачем-то выпив ещё бокал, Сяо Чжань, чувствуя нарастающий жар, побрёл в сторону террасы. Здание было в европейском стиле, выстроенное кем-то из архитекторов Бунда — имя, как назло, вылетело из головы.

Терраса выходила во двор. Густо пахло влажной землёй, ночными цветами и зеленью. Здешний двор никто не заставил засадить клещевиной, так что в полумраке и свете окон виднелись и азалии, и гортензии. Наверняка здесь был и садовник, пристально следивший за ухоженностью сада.

Вино согрело изнутри — Сяо Чжань, оглянувшись и убедившись, что желающих подышать не нашлось, ослабил галстук, расстегнув пару пуговиц рубашки. Пот скользнул из ложбинки меж ключиц по груди, впитываясь в тонкий хлопок майки. Ветер тронул уложенные волосы, гель уже подтаял — какой бы прохладной ни была зала в начале приёма, но сейчас, когда сотня людей танцевала, разговаривала и смеялась там, повысилась и температура воздуха.

— Вам жарко?

На этот раз Сяо Чжань даже не вздрогнул: он ждал чего-то такого, похожего на сцену из плохого романчика. Героиня выходит на балкон, и её жестокий преследователь оказывается рядом. Скосив глаза на “жестокого преследователя”, Сяо Чжань кивнул.

— Душно, — отозвался он. — Слишком много людей. Господин Ямата заставил меня разволноваться.

Ван Ибо молчал. Он подошёл ближе, покачивая в руке стакан полный чего-то похожего на виски. Сяо Чжань невольно потянулся, тронул запотевшее стекло пальцами.

— Снова сок?

— Конечно, — согласился Ван Ибо, выбивая из пачки сигарету ставшим уже привычным жестом.

Щёлкнула зажигалка, вспыхнул её огонёк, чуть колыхнувшийся на ветру, потянуло табаком. Сяо Чжань повернулся ко двору, опираясь на высокие каменные перила. В темноте покачивались деревья, правее начиналась аллея. Фонари не горели: в Шанхае действовало затемнение. Стоило бы оглянуться и посмотреть на огромные французские окна, ярко переливавшиеся огнями, но Сяо Чжань и так знал, что они прямо за его спиной.

Происходящее казалось фарсом. Светский раут в разгар войны, когда вокруг есть только враги. Перед которыми он пел, чьим комплиментам внимал. Мгновенно затошнило: вино бросилось вверх, Сяо Чжань судорожно вдохнул, задышал коротко, стараясь усмирить взбунтовавшийся желудок. Рот наполнился слюной — Сяо Чжань мелко сглотнул её, чувствуя, как отпускает.

— Вам нехорошо, — обеспокоенно спросил Ван Ибо. — Глотните соку?

— Нет, — выдохнул Сяо Чжань. — Нет, всё уже хорошо.

Он даже не врал, тошнота отхлынула так же стремительно, как накатила. Осталось ощущение омерзения, глаза пекло. До тридцать седьмого года у Сяо Чжаня была простая жизнь: выступать, постепенно накопить денег, выкупить контракт и создать собственный театр. Может быть, учить детей, передавать традиции цзинцзюй. Сейчас же всё тонуло в тумане: хотелось пожалеть себя, оплакать канувшее в небытие неслучившееся.

— Что это? — тихо спросил Ван Ибо.

Сяо Чжань открыл глаза, повернулся и наткнулся на острый взгляд. Казалось, этот взгляд пробил грудь, как огнестрельная рана.

— Что?..

Ответить Сяо Чжань не успел, Ван Ибо оказался очень близко, оттянул в сторону ворот рубашки, коснулся кожи. Его руки, как всегда, горели. Пальцы как будто оставляли ожоги, раз за разом клеймя Сяо Чжаня.

— Вот здесь, — тихо сказал Ван Ибо.

Невольно Сяо Чжань повернулся к нему лицом, изворачиваться назад было слишком неудобно, и теперь он стоял, опираясь на перила. Ван Ибо почти прижимался и продолжал смотреть — внимательно, остро и странно изучающе, как будто от ответа на толком незаданный вопрос зависила жизнь Сяо Чжаня.

— Что это? — шепнул Ван Ибо, шагнув ещё ближе. — На вашей шее.

Расстояние между ними было таким маленьким, что Сяо Чжаню хотелось отшатнуться, но позади него была только пропасть, сдерживаемая перилами. Рука дёрнулась вверх, накрыла место, на которое указывал Ван Ибо. Сяо Чжань наконец вспомнил о неловкости Чжан Вэя и рассмеялся.

— Пустяк, — выдохнул он. — Чжан Вэй слишком сильно нажал. У меня болели плечи, он вызвался размять. Ничего такого, честное…

Договорить он не успел: на шею легла обжигающая ладонь, Ван Ибо потянул Сяо Чжаня на себя и поцеловал. Губы обожгли не меньше руки, язык заставил приоткрыть рот и скользнул внутрь. Сяо Чжань задохнулся, попытался отстраниться, спросить, оттолкнуть… Пальцы вцепились в лацканы пиджака Ван Ибо, безжалостно сминая дорогую ткань. Сяо Чжань отвечал — жадно, отчаянно, причиняя боль. Он кусал губы Ван Ибо, чтобы тут же взяться их зализывать, прижимался грудью к груди, переложив руки на широкие плечи. Вплетал пальцы в короткие волосы на затылке и чувствовал, как всё глубже проваливается во тьму.

Ван Ибо шарил по его телу, то оглаживая шею, то забираясь под пиджак, сжимая ладонями талию. И целовал, целовал так, будто боялся, что всё исчезнет. Дыхания не хватало — они шумно втягивали воздух, стараясь не прервать поцелуя, словно стоит ему прекратиться, и ничего больше не будет. Каждый из них останется один. Мысли Сяо Чжаня метались, бились, как пойманные в клетки птицы.

¹⁹ обычная обувь дань с кисточками

²⁰ взмахивание обоими рукавами сначала внутрь, потом наружу

²¹ держа правый рукав, взмахнуть левым

²² героиня одноимённой постановки цзинцзюй

²³ сезон Большой жары, 23.07-08.08

²⁴ мера веса, полкило

²⁵ смычковый музыкальный инструмент с двумя металлическими струнами

Chapter Text

октябрь, 1941

Тот поцелуй стал первым в бесконечной череде. Никогда прежде Сяо Чжань не испытывал ничего подобного: при виде Ван Ибо, его ухмылки, его губ, его рук, его плеч, голова пустела. Оставалось всепоглощающее, пожирающее желание, жар, разбегавшийся по телу. Сяо Чжань сгорал в прикосновениях крупных ладоней, сгорал в поцелуях — страстных, от которых распухали губы, нежных, которые едва ощущались кожей. Он терял голову, стаскивая с Ван Ибо пиджак, заставляя ослабить галстук, чтобы добраться до горла, впиваясь поцелуем в дернувшийся под губами кадык. Оставляя следы — тут и там, где никто не увидит, и где увидят все.

Ван Ибо прекратил пользоваться услугами водителя. Он приезжал сам, церемонно распахивал перед Сяо Чжанем дверь, и они уезжали в темные проулки складов. В укромные уголки, которые наносили на карту Шанхая следами укусов. Безумие кончилось вместе с ханьлу²⁶. Изо рта шёл пар, поцелуи отдавали инеем, Ван Ибо кутал Сяо Чжаня в расшитое фениксами одеяло и запрещал двигаться, чтобы оно не сползло.

— Ибо, — шепнул Сяо Чжань, потянув того на себя. — Ибо.

Застонав, Ван Ибо поднялся, встряхнулся, как невовремя разбуженный пёс, и навалился — тяжёлый, раскалённый, как печка, пышущий жаром обнажённой груди. Сяо Чжань распахнул одеяло, чтобы им можно было укрыться вдвоём, и Ван Ибо скользнул к боку, вытягиваясь довольным котом. Его член, всё ещё скрытый брюками, упёрся в бедро — Сяо Чжань сглотнул, чувствуя, как возбуждение застилает красным глаза.

— Если, — тихо начал Сяо Чжань, — мы хотим большего…

— Только ты, — тут же пробормотал Ван Ибо, потираясь носом о взмокшую шею Сяо Чжаня. — Тебе решать.

— И я решаю, — раздражённо ответил Сяо Чжань, схватив Ван Ибо за нос костяшками пальцев. — Нам нужна кровать. И ванная.

В машине стало тихо. Сяо Чжань, лишь бы не смотреть на Ван Ибо, следил, как медленно по стёклам течёт конденсат. Пар их дыхания оседал туманом, чтобы потом собраться в капли, прочерчивавшие дорожки. За ними не было видно ни зги — слабый свет одинокого фонаря над какой-то дверью был единственным, что разгоняло тьму.

Сердце гулко и быстро стучало, торопясь рассказать Ван Ибо о его волнении. Предательское глупое сердце, не понимавшее, почему Сяо Чжань так мучительно долго тянул, сходя с ума от желания и зная о том, что чувство взаимно. Уродливые корни проросли сквозь него, стали частью, без которой невозможно жить.

То, что они таки не перешли черты, позволяло Сяо Чжаню убедить себя в неокончательности происходящего. И вместе с тем он отчаянно желал эту черту перейти. Раньше, до Ван Ибо, его опыт ограничивался детской несерьёзной вознёй и глупым юношеским решением, окончившимся разбитым сердцем и безобразной пьянкой с Чжан Вэем.

— Ты уверен? — серьёзно спросил Ван Ибо, его дыхание обожгло шею, по телу пробежали мурашки, и Сяо Чжань невольно выгнулся навстречу жарким губам. — Чёрт, Чжань-гэ…

Сяо Чжань застонал, почувствовав жалящий поцелуй, запустил пальцы в волосы Ван Ибо и потянул за них, заставляя приподняться.

— Гэ…

Договорить Сяо Чжань не позволил: поцеловал, втолкнув между губ язык, навалился, отчего Ван Ибо едва не сполз с сиденья. Напрягшись, Сяо Чжань удержал его, смеясь, плотнее закутал их в одеяло, укладываясь сверху.

— Я хочу, — шепнул Сяо Чжань, оторвавшись от поцелуя, — кровать. Я хочу, — он склонился, снова целуя, коротко, едва прихватывая губами кожу, — принять ванну. Я хочу наконец согреться и, — скользнув самым кончиком языка вдоль линии челюсти, Сяо Чжань шепнул прямо в пламенеющее ухо, — хочу дойти до конца.

Руки Ван Ибо, лежавшие на талии Сяо Чжаня, сжались, он застонал, невольно толкнувшись бёдрами вверх. Сяо Чжань потёрся в ответ, чувствуя, как их напряжённые члены проскальзывают друг против друга.

— Я хочу раздеться сам, — продолжил шептать Сяо Чжань, не позволяя Ван Ибо втянуть себя в поцелуй. — Раздеть тебя. Увидеть тебя обнажённым.

Голова кружилась, в машине почти не было воздуха, всё исчезло, оставив только их желание. Ван Ибо зарычал, приглушённо и отчаянно, как будто был загнанным в ловушку зверем, и Сяо Чжань почувствовал, как по телу проходит дрожь. Это отчаяние было его заслугой, из-за него Ван Ибо испытывал всё это. Здесь крылась какая-то власть, такая, какая заставляла всё тёмное в Сяо Чжане тянуться довольной, разомлевшей на солнце кошкой.

— Хорошо, — хрипло выдохнул Ван Ибо резко отстраняясь. — Хорошо.

Он пересел на дальний конец сидений, оставив Сяо Чжаня кутаться в одеяло. Растерев лицо ладонями, нашёл сорочку; помявшаяся, она уже точно не требовала майки, которую они в самом начале уронили на влажный от дождя пол. Кое-как застегнув её, Ван Ибо подхватил пиджак и придвинулся к Сяо Чжаню.

— Не одевайся, — шепнул он, наклоняясь для поцелуя.

— Не буду, — ответил Сяо Чжань, касаясь влажных губ своими.

Он мог бы одеться — просто натянуть чанпао, они даже не расстегнули до конца застёжки. Но оставаться в одеяле казалось чем-то неприличным, стыдным, а оттого захватывающим. Ван Ибо сел за руль, а Сяо Чжань стал смотреть в окно, стерев ладонью конденсат.

Меньше чем в чи²⁷ от него лежала кобура. Чёрный металл пистолета притягивал взгляд контрастом с коричневой кожей футляра. Холод разливался в груди, там, где только что горело страстное, острое желание. Сяо Чжань смотрел на тёмный Шанхай, растерявший свои огни под властью Японии.

“Если,” — думал Сяо Чжань, — “если я сделаю это… Я окажусь так близко, как не оказаться никому другому.”

Что делать с этой мыслью, Сяо Чжань не знал. Знал только, что прав: никто не окажется к Ван Ибо ближе. Невозможно было изобразить, выдумать такое. Страсть Ван Ибо не была поддельна: он горел ярким пламенем, обжигал желанием и согревал нежностью. Последнее удивляло Сяо Чжаня: он ждал, что Ван Ибо будет груб, слишком порывист, настойчив и даже жесток. Вместо этого он на плечах поцелуями выводил только ему известные знаки и вслушивался в сердцебиение, устроившись на груди.

— Проходи, — кривовато улыбнулся Ван Ибо, и сердце Сяо Чжаня снова дрогнуло.

В маленькой прихожей было очень чисто, в углу нашлась небольшая обувница, рядом с которой на коврике стояли домашние туфли. Тёмный чуть истершийся коврик лежал идеально ровно.

— Надевай, — смущённо сказал Ван Ибо, разуваясь. — Я… Они только одни. Я куплю.

Сяо Чжань не стал спорить, сунул ноги в мягкие сиянсе²⁸. Ван Ибо открыл дверь, пропуская Сяо Чжаня в гостиную. В просторной комнате царило странное запустение. Не до конца понимая, в чём дело, Сяо Чжань огляделся по сторонам, шагнул внутрь. От движения одеяло зашуршало, и показалось, что этому шороху вторило эхо.

В углу возвышался монументальный шкаф, за стеклянными дверцами которого прятались книги. Дорогие даже на вид тяжёлые тома в кожаных переплётах с изящным золочением ровными рядами заполняли полки. И выглядели так, будто их нечасто доставали с их мест. Стоящее напротив бюро могло похвастать идеальной чистотой столешницы — и отсутствием стула перед собой.

Только увидев его, Сяо Чжань понял, что было не так с этой гостиной: всё в ней выглядело нетронутым. Будто Ван Ибо проходил через неё, толком не касаясь предметов. На диване идеально ровно лежала пара думок²⁹, на ковре не было вытоптанных следов — длинный ворс словно бы ни разу не примяли ногой. Стулья у стола были задвинуты так, что на них не сядешь.

— Может быть… — неловко начал Ван Ибо, держа в руках чанпао Сяо Чжаня. — Чай? Я не знаю, есть ли у меня что-то…

— В каком смысле не знаешь? — удивился Сяо Чжань, плотнее запахивая одеяло.

Ван Ибо ничего не ответил, только пожал плечами. Уши у него горели, румянец выступил и на щеках. Сяо Чжань тоже чувствовал себя неловко и глупо. Жар возбуждения, едва не спаливший их в машине, отступил. В квартире их уже оказалось трое — неловкость уютно расположилась в странной музейного вида комнате.

— Ладно, — вздохнул Сяо Чжань, понимая, что придётся начинать сначала. — Дашь мне рубашку?

Ван Ибо снова кивнул, продолжая краснеть. Он осторожно пристроил чанпао и свой жилет на диван. Полосатый атлас сверкал в свете лампы; Сяо Чжаню показалось, что его ни разу не касалась чья-то спина. Нахмурившись, Сяо Чжань проследовал за Ван Ибо. В спальне запустения было меньше: кровать, пусть и идеально застеленная, выглядела обжитой. На одной из тумбочек стоял стакан и лежал потрёпанная книга в мягкой обложке.

— Вот, — сказал Ван Ибо, подавая Сяо Чжаню свободную лёгкую рубашку, совсем не похожую на идеальные сорочки, которые ожидалось увидеть.

Одеяло Сяо Чжань уронил к ногам и, глядя в глаза Ван Ибо, принял рубашку. Их руки встретились, и с наслаждением Сяо Чжань заметил дрожь Ван Ибо. Не только он отчаянно желал и так же отчаянно страшился.

— Ты красивый, — тихо сказал Ван Ибо. — Самый красивый из всех, кого я встречал.

— Только красивый? — спросил Сяо Чжань и тут же пожалел о вопросе. — Не отвечай.

Ван Ибо и не стал, только проследил, как тело Сяо Чжаня скрылось за мягкой тканью, поднял одеяло и аккуратно свернул. Обыденность жеста что-то сделала с Сяо Чжанем: такой мелкий, бытовой поступок, он напоминал о том, что Ван Ибо просто человек.

Это забывалось в чудовищном желании, которое Сяо Чжань испытывал. За ним исчезала и человечность, и бесчеловечность Ван Ибо, всё сгорало, неважное и мелкое. И это приводило Сяо Чжаня в ужас: невозможно было назвать мелким то, что каждый день делал Ван Ибо. Он поднимался с постели — вот этой, идеально застеленной красивым расшитым золотом покрывалом, — повязывал свой идеально подобранный галстук идеальным узлом, поправлял идеально уложенные волосы и уезжал туда, откуда обычно не возвращались. И именно он был причиной этих невозвращений.

И теперь он сворачивал одеяло, слабо улыбаясь Сяо Чжаню припухшими от поцелуев губами. Их нежность под прикосновениями, сладкая мягкость и возбуждающая особенность наливаться вишней совершенно не подходили Ван Ибо. Его губы должны были быть тонкими и жёсткими, пересечёнными шрамом чьего-то удара.

— Поцелуй меня, — тихо попросил Сяо Чжань, и Ван Ибо подчинился.

Он вообще подчинялся всегда.

Закинув руки на плечи Ван Ибо, Сяо Чжань приоткрыл рот, впуская осторожный язык. Ладони Ван Ибо легли на рёбра, скользнули ниже. Пальцы забрались под ткань только что надетой рубашки. Прикосновение обожгло — Сяо Чжань простонал, прикусив нижнюю губу Ван Ибо, подался вперёд, одновременно дёргая сорочку из-за пояса брюк.

Сердцебиение отдавалось в ушах, голова кружилась от нехватки воздуха. Они прижимались грудь к груди, так близко, что пуговицы сорочки делали Сяо Чжаню больно. Спина Ван Ибо под пальцами — гладкая и широкая — подрагивала, мышцы перекатывались под кожей, и Сяо Чжань не отказывал себе в удовольствии провести по ней ногтями. Возбуждение мешалось со страхом неизвестного — предвкушение и ужас скручивали внутренности.

— Ты говорил чай, — шепнул Сяо Чжань, разрывая поцелуй.

Губы горели, воздух холодил влажную кожу. Ван Ибо моргнул — взгляд прояснился, ушла жадная тьма, затмевавшая разум.

— Да, — хрипло сказал он. — Да, да. Конечно.

Сяо Чжань шёл за ним, держась за широкую горячую ладонь, заглядывая в приоткрытые двери. Свет из длинного коридора частично освещал комнаты, вырывая у темноты мелочи. Всё, что видел Сяо Чжань, выглядело таким же, как гостиная, — нежилым музейным интерьером с идеально выверенным расстоянием между подсвечниками на камине. Кто знает, может, где-то в темноте действительно прятался камин. Пока что Сяо Чжань узнал столовую с тяжёлым овальным столом, в темноте которой терялись какие-то шкафы — наверное, это были серванты с выставленной в них посудой. В гостевой комнате запустение казалось уместным: в пятне света было видно край кровати, задёрнутые тяжёлые шторы касались ковра.

Подозрения закрались, стоило им оказаться на кухне. Идеальная чистота разделочных столов не была чем-то странным, вряд ли бы Ван Ибо что-то часто готовил. Скорее всего, к нему приходила прислуга — кто-то, кто убирал комнаты и расставлял подушки в идеальном порядке. Но возле мойки нашёлся единственный стакан, за вторым Ван Ибо потянулся в шкафчик.

— Прости, его стоит сполоснуть, — задумчиво сказал Ван Ибо, разглядывая запылившееся стекло. — Давно туда не заглядывал.

Сяо Чжань смотрел, как Ван Ибо, закатав рукава сорочки, быстро смывает пыль со стакана. Мысль кружила, её никак не удавалось поймать, но щекочущее предвкушение разгадки уже чувствовалось в груди.

— Я отойду в ванную? — тихо спросил Сяо Чжань.

— Да, конечно, — рассеянно ответил Ван Ибо, открывая один за другим абсолютно пустые шкафы. — Выйди и напротив левая дверь.

В ванной царил порядок, но она хотя бы была похожа на место, которым пользовались: в мыльнице лежал брусок мыла, в стаканчике стояла зубная щётка. Моя руки, Сяо Чжань смотрел в зеркало. Его лицо ярким светлым пятном выделялось на фоне тёмных обоев ванной. Справа возвышался шкаф; приоткрыв дверцы, Сяо Чжань обнаружил аккуратно свёрнутые полотенца, банный халат и ящик, полный кусков мыла. На стеллаже у раковины нашлась мисочка с идеально ровным постриженным помазком и футляр для бритвы. Пересчитав запас баночек с бриолином, Сяо Чжань на мгновение повеселел.

Веселье тут же исчезло, стоило вернуться в гостиную — идеальную, абсолютно нежилую, похожую на фотографию из модного журнала. Золотистый узор в стиле ар деко вился по тёмно-зелёным стенам, деревянные панели блестели лаком. В комнате для гостей Сяо Чжань не стал задерживаться, только окинул её взглядом — застеленная кровать, тёмная громада шкафа, плотно задёрнутые шторы и снова ковёр, на который словно и не ступала нога человека.

Вся квартира казалась иллюстрацией идеальной жизни, тем, к чему стоило стремиться — дорогая мебель, длинный ворс ковров с модным узором. Сяо Чжань задыхался в ней, медленно понимая, что он первый человек за многие недели, если не месяцы, приглашённый сюда.

Собственная комната, куда то и дело вваливался Чжан Вэй, сяо Сюй или беспокойная Ли Цзы, куда заходил Ван Мяо дать почитать очередной манифест, куда приходил Чу лаоши, решивший посоветоваться насчёт репертуара, показалась невозможно уютной. Там постоянно от скачков напряжения перегорала лампочка, и Сяо Чжань привык пользоваться керосинкой или свечами. На спинке стула он неизменно забывал домашний халат, в который кутался тем чаще, чем ближе была зима.

Здесь же ощущалось запустение, квартира была мертва, будто её занимал призрак, а не живой человек. Сяо Чжаня прошил холод — он задрожал, глядя на слишком пушистый ковёр гостевой.

— Тебе любопытно? — тихо спросил Ван Ибо, и Сяо Чжань вздрогнул, переведя на него взгляд.

— Конечно, — вымученно выдавил Сяо Чжань. — Ты ведь здесь живёшь.

Ван Ибо ничего не ответил, только приподнял уголок рта, протягивая ладонь. Оставалась последняя комната, где Сяо Чжань ещё не был. Ван Ибо нашарил выключатель по правую руку. Это оказался кабинет — единственная комната, напоминавшая жилую. Стул у тяжёлого письменного стола был сдвинут так, что на него было удобно сесть. Одинокое кресло с чуть вытертой обивкой стояло рядом с небольшим столиком. Подойдя к нему, Сяо Чжань провёл пальцами по мозаике — птица, сидевшая на ветке, будто следила за его движениями, а вьющийся по контуру плющ выглядел как настоящий. Кончики ногтей чуть цеплялись за границы деталей. На столе лежал один из литературных журналов, которые печатали в Британской концессии до войны.

— Я затоплю жаровню, — предложил Ван Ибо. — Можем посидеть здесь, если хочешь.

— Да, — эхом отозвался Сяо Чжань, разглядывая единственное кресло.

Эта комната не предполагала второго человека, как квартира не предполагала жильцов. Здесь могли только таиться призраки прошлого или неслучившегося будущего: незаехавшая в дорогие апартаменты семья, её серьёзный глава, читающий в этом кресле газеты, пока его жена сидит во втором — неслучившемся — кресле и вяжет. На столике с затаившейся в листве птицей стоит доска для вэйци, или, может, костяшки мацзян. Вместо этого здесь был Ван Ибо, сейчас возившийся у жаровни, его широкие плечи и крупные ладони, испещрённые шрамами.

Единственный предмет, который казался используемым, — стоявший напротив кресла патефон на резной бретонской тумбе. На её полке стояли пластинки, несколько были чуть выдвинуты вперёд — видимо, любимые, которые Ван Ибо брал чаще других.

— Ты нашёл чай? — сдавленно сказал Сяо Чжань, глядя в затылок Ван Ибо.

Плечи у того дрогнули и чуть опустились.

— Нет, — вздохнул он и повернулся кривовато улыбаясь. — Только немного виски.

Поднявшись, Ван Ибо отряхивал руки; в жаровне загудел огонь, в резном ящике у стены ещё оставались дрова. Сяо Чжань потянул Ван Ибо на себя — тот удивлённо хмыкнул, открываясь для объятия. Прижавшись к нему, Сяо Чжань напряг руки, вероятно, причиняя боль, но он ничего не мог с собой сделать. Глаза жгло, а горло сдавило. По обоям золотились стилизованные пальмовые листья. Ван Ибо сжимал Сяо Чжаня в ответ, уткнувшись неожиданно холодным носом в изгиб шеи и мелко, едва ощутимо целуя ключицу прямо сквозь ткань рубашки.

— Что случилось? — тихо спросил Ван Ибо, движение его губ и дыхание обожгло кожу.

— Ничего, — шепнул Сяо Чжань. — Ничего.

В спальне уже тоже была затоплена печь. Сяо Чжань подошёл к окну, чуть приоткрыл шторы. Из окна было видно несколько крыш и широкую Жоффр, и если бы не затемнение, огнями сиял бы Катэй.

— Вода нагреется через пару часов, — сказал Ван Ибо, целуя Сяо Чжаня в шею.

— Так темно, — невпопад откликнулся Сяо Чжань.

— Не смотри, — шепнул Ван Ибо, накрывая ладонью глаза Сяо Чжаня. — Не смотри.

Сяо Чжань почувствовал, как ресницы коснулись кожи, когда он закрыл глаза. Почувствовал, как Ван Ибо целует его шею, прижимаясь грудью к спине. Губы обхватили выступающий позвонок, обожгли жаром. Влажное прикосновение языка пустило мурашки, волоски на руках и загривке встали дыбом, свело кожу на голове, отчего Сяо Чжань застонал, опираясь сильнее о руки Ван Ибо.

Его ладони скользнули под рубашку, погладили живот, пальцы правой руки запутались в волосах ниже пупка, левая прошлась по груди, растирая соски.

— Я не знаю, что дальше, — хрипло пробормотал Ван Ибо, продолжая покрывать поцелуями шею. — То есть… Только на словах.

— Я тоже… Ван Ибо!

Пальцы Ван Ибо уже скользнули под пояс штанов. Сяо Чжань крепче вцепился в штору, бездумно глядя на тёмный Шанхай. Пуговица выскользнула из петельки — Сяо Чжань крепче вжался в Ван Ибо, ягодицами чувствуя, что тот тоже возбуждён. Желание кипело под кожей, едва сдерживаемое ею, кололось иголочками, обжигало, как обжигает рот слишком щедрый глоток шампанского.

Штаны упали на пол неаккуратной лужей ткани, тонкие нижние штаны отправились следом. Ван Ибо застонал, обнял крепче, но тут же отстранился только для того, чтобы снять с Сяо Чжаня рубашку. Их отражение в оконном стекле, чуть искажённое его неровностью, поразило Сяо Чжаня. Он, полностью обнажённый, был в руках Ван Ибо, в жадных обжигающих ладонях, скользивших по телу. Ван Ибо тоже смотрел — они встретились взглядами в отражении, и тот нарочито медленно скользнул от груди к паху, обхватил вставший член Сяо Чжаня, сжал в пальцах, размазывая по головке выступившую смазку.

Ощущение грубых мозолистых рук прошило почти болью. Сяо Чжань всегда был чувствительным: даже собственные прикосновения иногда были чересчур сильны, несмотря на мягкость его ладоней и осторожность. Но прервать Ван Ибо, попросить быть нежнее не выходило. Сяо Чжань замер, изогнувшись, откинув голову на всё ещё затянутое сорочкой плечо. Он жадно смотрел, как Ван Ибо обхватывает его член, как покрасневшая головка влажно блестит в кольце пальцев.

— Как думаешь, — шепнул Сяо Чжань, чуть повернувшись, задевая губами ухо Ван Ибо, — меня могут видеть?

В ответ Ван Ибо рыкнул, одной рукой продолжив обнимать Сяо Чжаня, второй накрыл его ладонь, заставляя отпустить штору. Смех Сяо Чжаня оборвался, стоило пальцам вернуться, пробежаться по стволу, растереть уздечку, чуть оттягивая нежную кожу ниже.

— Пусть ты будешь только моим, — целуя линию плеч, пробормотал Ван Ибо. — Только моим.

В его голосе было что-то, что стоило бы понять, но голова Сяо Чжаня слишком кружилась, удовольствия было чересчур много, смешиваясь с почти-болью прикосновений Ван Ибо, оно становилось невыносимым. Надолго Сяо Чжаня не хватило — он забился в руках Ван Ибо, ноги подкосились, и он едва не упал, так ослабели колени.

По пальцам Ван Ибо медленно стекало семя, он поднял ладонь и лизнул, отчего Сяо Чжань содрогнулся. Это казалось невозможно развратным, грязнее всего, что они делали раньше.

— Пойдём в постель, — позвал Сяо Чжань. — Идём, Ибо.

Простыни остыли за день, их холод ожёг спину, Сяо Чжань шумно выдохнул, устраиваясь на подушках. Ван Ибо стоял рядом с постелью, медленно расстёгивая сорочку. Под его взглядом Сяо Чжань чувствовал, как возвращается возбуждение. Член чуть дёрнулся, стоило Ван Ибо обвести его взглядом.

— Коснись себя, — попросил Ван Ибо. — Сделай то, что ты делаешь один.

Краска бросилась к лицу, но Сяо Чжань послушался: погладил ещё слишком чувствительный член, шире развёл бёдра, показывая себя Ван Ибо. Тот задохнулся, закусил губу и слишком сильно дёрнул сорочку — пуговица отскочила на пол. Ван Ибо даже не обратил внимания, продолжая торопливо раздеваться. Сяо Чжань же провёл рукой вверх, приласкал соски, ущипнул их и выкрутил, как ему нравилось — сильно, оттянув их и крепко сжимая. Коснулся губ, высунул язык, положив на него пальцы. С губ Ван Ибо сорвался скулёж, сорочка полетела на пол, и Сяо Чжань опустил руки на кровать, замирая в разглядывании.

В машине всегда было слишком темно, чтобы хоть что-то рассмотреть, а вслепую, изучая друг друга, они многое пропускали. На груди Ван Ибо хватало шрамов. Худой и жилистый, в пиджаках он казался крупнее — без одежды же было видно каждую его мышцу, каждый след чужого удара.

— Чжань-гэ, — жарко выдохнул Ван Ибо, навалившись на Сяо Чжаня. — Ты просто невозможный.

Сяо Чжань улыбнулся, чувствуя, какой ломкой получилась улыбка: шрамов Ван Ибо было слишком много. В печи щёлкнул уголёк; стон Ван Ибо вторил этому звуку, стоило им прижаться друг к другу. Член проскользнул по бедру, и Сяо Чжань шире развёл ноги.

Уши Ван Ибо ярко полыхали, когда он искал масло в прикроватной тумбочке. Запечатанная баночка выдала его мысли, и Сяо Чжань рассмеялся, запустив пальцы в чёрные жёсткие от бриолина волосы. В их копне кое-где виднелись серебряные нити, которых, Сяо Чжань откуда-то знал, не случилось бы, не начнись война.

Он постарался не думать, но мысли лезли в голову, желание перемешивалось с отчаянием. Ощущение собственной испорченности, запятнанности вновь подняло голову: трудно было оправдать происходящее желанием быть как можно ближе, чтобы выяснить… что-то. Сяо Чжань до сих пор не представлял, что именно он способен узнать, находясь близко к Ван Ибо.

Зажмурившись, Сяо Чжань постарался отдаться ощущениям. Пальцы Ван Ибо уже скользнули в него, вызывая смутное, странно беспокоящее чувство растяжения. Застонав, Сяо Чжань попытался расслабиться, впуская его, позволяя проникнуть глубже, повести пальцами, растягивая вход. Ван Ибо задел что-то внутри, и Сяо Чжаня выгнуло на постели, пальцы на ногах напряглись.

— Можно? — шепнул Ван Ибо, склоняясь к губам Сяо Чжаня.

Вместо ответа, Сяо Чжань поднял ноги, обняв бока Ван Ибо коленями. Тот направил себя, толкнулся, медленно и мучительно осторожно раскрывая податливое тело. Застонав, Ван Ибо упёрся лбом в плечо Сяо Чжаня, судорожно хватавшего ртом воздух.

— Небо, — выдохнул Сяо Чжань. — Ты огромный. Ты…

Он не успел закончить: Ван Ибо чуть качнул бёдрами, немного выскальзывая и возвращаясь назад. Их сорванное дыхание было таким жарким, что Сяо Чжаню мерещился пар. Ван Ибо горел — он обжигал руками и поцелуями, его плечи, за которые цеплялся Сяо Чжань, пламенели под пальцами.

— Поцелуй меня, — взмолился Сяо Чжань, чувствуя, как безжалостно его наполняет Ван Ибо, как наслаждение проходится по телу, то и дело судорогой выгибая на постели. — Поцелуй меня, поцелуй…

Ван Ибо исполнил просьбу: он целовал так, будто это было единственным важным в мире. Не существовало ничего, кроме всего Сяо Чжаня — его тела, его удовольствия, его стонов, на каждый из которых Ван Ибо отвечал своим.

Комната исчезала в слепящем чувстве: не оставалось ничего, только толчки Ван Ибо, становившиеся всё беспорядочнее, только его жар, его плечи, его поцелуи, его сбившееся дыхание, пот, срывавшийся с лица и холодными каплями касавшийся кожи, по которой в ответ разбегались мурашки.

Ладонь Ван Ибо легла на член Сяо Чжаня, обхватила, сжав сильнее нужного, отчего с губ невольно сорвался вскрик, перешедший в мучительный долгий стон. Ван Ибо, держась на вытянутой руке, двигался, одновременно лаская Сяо Чжаня. Долго это не длилось: Сяо Чжань замер с приоткрытым ртом, чувствуя, как его тело сжимается вокруг Ван Ибо, пока семя изливалось на живот, второй раз за вечер пачкая пальцы.

— Ох, — выдохнул Ван Ибо и толкнулся глубже, вжимая бёдра в ягодицы Сяо Чжаня.

Потерявшись в посторгазменной дымке, Сяо Чжань ощутил, как дёрнулся внутри него член, всё ещё касавшийся какой-то точки, от которой по телу расходилось тянущее мучительное наслаждение.

Стоило Ван Ибо выскользнуть, как Сяо Чжань требовательно протянул руку в сторону сброшенной рубашки. Наскоро вытерев живот, он перевернулся, боясь испачкать простыни. Мыслей, кроме этой, не было. Он лежал, чувствуя, как перестаёт гореть тело, как прохлада комнаты ложится на плечи, заставляя ёжиться. Талии коснулась ладонь, Ван Ибо провёл ею выше — шероховатая сухость обжигала нежную кожу, стирала пот, выступивший на спине. Невольно Сяо Чжань потянулся навстречу прикосновению, выгибаясь, стремясь продлить его.

— Чжань-гэ…

Ван Ибо не договорил — к ладони присоединилась вторая, Сяо Чжань застонал, когда они надавили на спину. Обжигающим движением Ван Ибо провёл до поясницы, устроил руки на ягодицах, сжал пальцы. Забившись, Сяо Чжань попытался отстраниться, но Ван Ибо не позволил.

— О небо, — прохрипел Ван Ибо. — Чжань-гэ…

— Не смотри, не смотри, — оглянувшись через плечо, Сяо Чжань попытался ударить Ван Ибо. — Ты сумасшедший? Что ты делаешь, Ван Ибо?

— О небо, — только и повторил он.

Под его взглядом Сяо Чжань невольно сжался и едва не сгорел со стыда, почувствовав, как влага скользнула от входа ниже, к яичкам. Но Ван Ибо это, кажется, не смущало: его пальцы подхватили семя, погладили кожу — Сяо Чжань забился ещё сильнее, не зная, хочет ли он прекратить или продолжить. Втолкнув вытекшее внутрь, Ван Ибо склонился к уху Сяо Чжаня, поцеловал плечо, шею, выступающий позвонок. И каждый поцелуй оставался клеймом, заставлял дрожать.

— Хочу чтобы так было всегда, — жарко зашептал Ван Ибо. — Чтобы ты был полон мной, чтобы семя текло по твоим ногам. Чтобы ты помнил обо мне каждое мгновение. Небо, Чжань-гэ, что ты делаешь со мной?

Сяо Чжань дёрнулся, чувствуя, как пальцы Ван Ибо скользнули глубже, как он начал двигать ими. Каждое его движение судорогой прошивало тело; член, неспособный немедленно подняться, ныл. Бёдра невольно подавались навстречу движениям Ван Ибо. С губ лился бесконечный стон, срывавшийся в плач; мучительное тянущее удовольствие заполняло тело, растекаясь из низа живота.

— Прекрати, прекрати, — взмолился Сяо Чжань, чувствуя, как на глазах выступили слёзы. — Ибо-гэ!

Пальцы Ван Ибо замерли. Он посмотрел на Сяо Чжаня глазами, в которых из-за зрачка было не разглядеть красного чая радужек. Медленно вытянув пальцы, он обвёл ими чувствительный припухший вход — Сяо Чжаня заколотило так сильно, что он сам испугался. Ван Ибо же лёг сверху, дыхание обожгло щёку, полунапрягшийся член потёрся о бедро.

— Чжань-гэ, — шепнул он и поцеловал скулу.

Сяо Чжань закрыл глаза, чувствуя одновременно облегчение и разочарование — мучительную смесь странных, совершенно новых чувств. Они пролежали так несколько минут, дожидаясь, пока оба придут в себя.

— Я проверю воду, — наконец сказал Ван Ибо, прекращая рисовать на спине Сяо Чжаня только ему известные знаки.

Стоило ему уйти, как стало холодно — Сяо Чжань с отвращением натянул нижние штаны, чувствуя, как они намокают по внутренним сторонам бёдер. Хотелось пить — он побрёл на кухню, по дороге заглянув в ванную. Ван Ибо улыбнулся, стоя над ванной, проверяя температуру воды.

Вода в чайнике успела чуть задохнуться, но кипятить новую порцию не хотелось. Оперевшись о разделочный стол, Сяо Чжань осмотрелся — в полупустом помещении почти ничего не было. Дверь в столовую была плотно закрыта, ручка едва поддалась на нажим; Сяо Чжань с любопытством заглянул внутрь. Плотно придвинутые к столу стулья, снова слишком пушистый нетронутый ковёр. В сервантах действительно была посуда. Огромная супница, расписанная цветами, напоминала крейсер в окружении канонерок.

— Хочешь есть?

Не вздрогнув, Сяо Чжань обернулся к Ван Ибо. Тот стоял, оперевшись на косяк двери в кухню, — бесстыдно голый, с ещё влажной от пота грудью. Сяо Чжаня потянуло к нему какой-то отчаянной потребностью прикосновений.

— Не знаю, — вздохнул Сяо Чжань, закрывая дверь в столовую.

— Можем куда-нибудь сходить после ванны, — предложил Ван Ибо.

— А здесь?..

— А здесь ничего нет, — глядя на Сяо Чжаня сказал Ван Ибо. — Только я.

Сяо Чжаню подумалось, что они говорят не о еде. Ван Ибо ждал какого-то ответа, но Сяо Чжань не мог дать его, так что оставалось просто шагнуть мимо, на мгновение прижавшись к щеке поцелуем.

— После ванны нам стоит лечь спать.

Ночью в кромешной темноте Шанхая Сяо Чжань смотрел в потолок. Его не было видно, он даже не белел призрачно, как это бывает не в самые тёмные ночи, но Сяо Чжань упорно смотрел. Если бы он закрыл глаза, по виску бы скользнула слеза, первая и достаточная для того, чтобы пути назад не было. Пистолет Ван Ибо лежал на тумбочке с его стороны кровати: его тёмная тяжесть давила на Сяо Чжаня так, будто браунинг устроился прямо на его груди.

Ван Ибо чуть постанывал во сне, вздрагивал и сжимал кулаки. Не выдержав, Сяо Чжань обнял его, прижался губами к плечу.

— Ибо. Всё хорошо.

Услышав его, Ван Ибо шумно выдохнул и затих, а Сяо Чжань остался лежать, пытаясь рассмотреть хоть что-то в темноте спальни.

ноябрь, 1941

Было непривычно выступать в таком месте. Цзинцзюй всегда была близка к зрителю, его вмешательство в постановку подразумевалось — в юности Сяо Чжань с нетерпением ждал одобрительного “хао!”, волновался, когда не слышал его, выглядывая из-за кулис. Но здесь его от зрителей отделяла только узкая лента коридора, не было ни возвышения сцены, ни лавок напротив. Господин Ямата и несколько его товарищей сидели слева от невысокого стола, справа устроились господин Хэ, Ван Ибо и ещё один незнакомый китаец, лениво покачивавший в пальцах пиалу с сакэ.

Спина Ван Ибо была вызывающе прямой — так не сидел ни господин Хэ, ни незнакомец; больше всего выправка Ван Ибо напоминала находившихся рядом японцев. Пусть и не одетый в кимоно и хакама, он походил на них выправкой — Сяо Чжаня поражало, каким расслабленным Ван Ибо казался, несмотря на осанку. Его выдавали крепко сжатые крупные кулаки, лежавшие на коленях. В отличие от своего товарища Ван Ибо не прикоснулся к сакэ, поклонившись, когда служанка в расшитом кимоно наполнила пиалу.

— Тебе страшно? — тихо шепнул Цуй Цзи, стоявший за плечом.

— Как никогда раньше, — признался Сяо Чжань. — Но никто не должен этого понять. Готов?

Чу лаоши специально выбрал Цуй Цзи: он был чуть старше Сяо Чжаня и не столь талантлив, как Ван Мяо или унаслаледовавший от Чжан Вэя роль ушэн Да Фэнь, но гораздо лучше держал себя в руках. Сяо Чжань в последний раз взглянул на свой макияж — пришедшая вовремя зима помогала гриму держаться, хотя и заставляла мёрзнуть людей. Потерев ледяные ладони, Сяо Чжань глубоко вздохнул.

Сегодня для них играл Лю Баньи с несколькими учениками, они уже сидели в небольшой нише — старик смотрел на Сяо Чжаня грустными очень тёмными глазами. Зажмурившись, Сяо Чжань медленно выдохнул и открыл глаза, глядя на импровизированную сцену. Он выбрал несколько песен, ярких, красивых моментов, не требовавших большого пространства — не стоило и пытаться изобразить здесь сражение при реке Вэй или проказы Сунь Укуна. Да и не хотелось привлекать внимание к труппе…

Нежный шёлк костюма Ян гуйфэй скользил под пальцами, Сяо Чжань напоследок сжал ладонь Цуй Цзи — тот пробормотал что-то ободряющее. Лю Баньи ткнул ученика, засмотревшегося на Сяо Чжаня, — дицзы, повинуясь выдоху, уронила первую ноту. Господин Ямата что-то приглушённо сказал, обращаясь к господину Хэ, тот ответил, не глядя на импровизированную сцену. Ван Ибо не сводил с Сяо Чжаня глаз, и он смотрел в ответ — заметил, как ещё крепче сжался кулак, скакнул по горлу кадык, чуть дрогнули плечи.

Ян гуйфэй грустила, сидя за богато украшенным столом, прикрывала глаза и поджимала губы. Сяо Чжань поднимался вместе с ней на ноги, начинал танцевать, застенчиво и игриво выглядывая из-за полотна веера. Японец, сидевший за спиной господина Яматы, смотрел с приоткрытым ртом, рука беспомощно легла у пиалы. Сяо Чжань усмехнулся так, как усмехнулась бы Ян гуйфэй — дерзко и одновременно мягко, полностью осознавая свою красоту, зная силу власти, какую она имела над мужчинами. И тут же расстроенно опустил уголки губ, бросив взгляд на пустующий за спиной стул: единственный важный красавице мужчина так и не пришёл к ней тем вечером. Рука с веером опустилась — рукав накрыл пальцы, изящно сложенные в беспомощном жесте.

Сяо Чжань поклонился — чжуцюй коснулись лица, цветок у скулы чуть затрепетал от движения. Выпрямившись, он увидел, как между собой переговариваются японцы; господин Хэ что-то объяснял им, складывая пальцы в неумелое подобие ланьчжи; незнакомец медленно потягивал сакэ, глядя в сторону, где с шуршанием пересаживались музыканты. Взгляд Ван Ибо не отрывался от Сяо Чжаня — вот чьим вниманием он владел безраздельно.

Костяшки кулаков Ван Ибо были разбиты: несколько дней назад что-то случилось, о чём он молчал, а Сяо Чжань не спрашивал. Между ними установилось хрупкое равновесие, молчаливая договорённость не спрашивать и не рассказывать. Иногда Сяо Чжаню хотелось спросить. Он представлял, как остановит Ван Ибо, расстёгивавшего пуговицы чанпао и спросит: “Кого ты убил сегодня?” И не позволит коснуться себя, пока не услышит ответ. Вместе с тем, он понимал, что знание не облегчит ему жизни, лишь ляжет тяжестью на плечи, мешая вдохнуть полной грудью.

Торопливо сменив костюм, пока Цуй Цзи напевно декламировал историю Юй Цзи, Сяо Чжань подхватил мечи. Слишком лёгкие и тупые, они не подходили для убийства, о чём Сяо Чжань жалел. Он представил себе, что в танце небрежно одним движением снесёт голову потерявшему бдительность Ямате. Точь-в-точь так, как японские ронины развлекаясь убивали в Нанкине.

Сяо Чжань прекрасно знал, что ничего не выйдет. Он плакал над мышами, пойманными кошками или попавшими в мышеловки, не способный принять чужую безвинную смерть. Ни за что он не смог бы убить. Руки дрогнули, когда Сяо Чжань вставал в позицию, прижав к груди мечи.

Увидев их, японцы оживились, Сяо Чжань слышал шумную болтовню: один из незнакомых что-то предложил — все засмеялись. Сяо Чжань уловил голос Ван Ибо, он что-то серьёзно объяснял. Заплакала эрху, девушка за пипой скользнула перебором по струнам, мелодия полилась, и Сяо Чжань запел.

Японцы серьёзно смотрели, как он скользнул чжаньсе³⁰ по полу, делая полукруг. Рукояти легли в ладони, и Сяо Чжань глянул за спину, туда, где должен был сидеть его господин — первый и последний император Чу, глупец, не удержавший порыва. Юй Цзи танцевала, рассказывая печальную повесть, набираясь храбрости для последнего решительного броска, и чем дольше её поступь касалась досок, чем больше взглядов она бросала на зрителей, тем серьёзнее становились их лица. Господин Ямата задумчиво поджимал губы и хмурил брови, сидевшие за его спиной японцы сжимали руки так, будто хотели нашарить рукояти своих мечей.

Прекрасная Юй Цзи заканчивала свой танец, её шаги становились всё скорей, решительнее и отчаяннее: она торопилась к своей смерти, спешила встретиться с ней. Цуй Цзи, помогавший в этой сцене, прятал не накрашенное по всем правилам лицо за густой бородой; его императорские одеяния были повязаны не совсем верно, но заметить это мог только Сяо Чжань и господин Хэ. Меч Сян Юя выскочил из ножен, и жизнь юной и прекрасной Юй Цзи оборвалась в изящной неподвижности лянсян³¹. В момент, когда Сяо Чжань прижал к горлу острие меча, господин Ямата привстал на коленях на краткий миг — едва начатое движение тут же оборвалось, а вот один из его товарищей был менее сдержан. Что-то сказал господин Хэ, и вскочивший на ноги воин со смехом опустился обратно. Сяо Чжань, тяжело дыша, смотрел на Ван Ибо.

Тот был всё так же напряжён, его тёмные глаза пристально смотрели на Сяо Чжаня, и от этого взгляда по телу разбегался жар.

— Вы по-настоящему талантливы, господин Сяо, — громко проговорил господин Хэ. — Господин Ямата передаёт своё восхищение. В начале номера он смеялся над вашим глупым игрушечным мечом, а к концу едва не бросился спасать Юй мэйжен! Ваша игра выше всяких похвал!

Сяо Чжань низко поклонился, волосы коснулись пола, жемчуг украшений фэнгуана звонко ударился о его поверхность. Ронин за спиной Яматы, вскочивший на защиту Юй Цзи, смущённо отмахивался от поддразниваний своего товарища. Сам Ямата что-то втолковывал господину Хэ, то и дело указывая на Сяо Чжаня, топорно повторяя его движения.

— Позвольте мне переодеться, господин Хэ, — попросил Сяо Чжань.

— Конечно, конечно! — тот замахал руками. — Мы не смеем мешать вам, господин Сяо!

В соседней комнатке Сяо Чжань торопливо сбросил наряд Юй Цзи; необычно молчаливая сегодня сяо Сюй тут же подхватила драгоценные ткани, убирая в чехол. Сяо Чжань теперь переодевался для роли обворожительной и смешливой Ли Фэнцзе, рядом переминался с ноги на ногу Цуй Цзи, облачившийся переодетым императором.

— Не слишком легкомысленно? — озабоченно спросил он. — Всё же… Такое присуще показывать простолюдинам…

— А там что, императорская семья? — неожиданно для самого себя прошипел Сяо Чжань, едва разжимая губы.

Заколка царапнула кожу, и неожиданно он почувствовал, как к горлу подступили слёзы. Задохнувшись, Сяо Чжань поторопился водрузить на голову несказанно более простой фэнгуан, подхватил платок и позволил сяо Сюй одёрнуть полы его одежд.

— Держись, Чжань-Чжань, — шепнула она. — А ты, Цзи-гэ, молчи. Чу лаоши лучше нашего знает — что велел играть, то и играй.

Пристыженный Цуй Цзи кивнул, первым выходя из комнатки, навстречу ему скользнул Лу Чжао, выполнявший роль рассказчика. Глубоко вздохнув, Сяо Чжань натянул на лицо беззаботную игривую улыбку, готовясь дурачиться и стесняться вместе с Ли Фэнцзе, с первого взгляда влюбившейся в простого солдата. И пусть солдат оказался императором, знать этого юная девушка не могла, так что… Наверное, это было даже честнее — влюбиться в простолюдина, чтобы узнать, что он сын Небес, облачённый в одежды дракона.

Ямата сдержанно улыбался на каждую нелепицу, а вот его спутники не стеснялись; незнакомый китаец, уже раскрасневшийся от сакэ, громко хохотал, хлопая себя по коленям, и выкрикивал привычное “хао!”. Сейчас от этого почему-то становилось только страшнее. Ван Ибо прятал улыбку за тыльной стороной ладони, и сердце Сяо Чжаня сжалось от глупой беспомощной нежности.

Сяо Чжань скривился в притворном отвращении, попробовав первосортное вино, закатил глаза в попытке дозваться солдата. Цуй Цзи, стоявший в нескольких шагах, напряжённо высчитывал момент. Короткая и смешная сценка всё длилась и длилась — Сяо Чжаню думалось, что он влип в неё, муха влипает в смолу, чтобы через тысячу лет стать чьим-то кулоном, лечь между высоких полукружий грудей.

Казалось, что Ван Ибо уловил его настроение: он всё ещё смеялся, но улыбка не касалась глаз — пристальный взгляд сопровождал каждый взмах руки, каждый шаг и поворот головы. Господин Хэ торопливо переводил для японцев: непривыкшие к фальцету, они не разбирали слов.

Стоило императору Чжэндэ продемонстрировать одежды дракона, как самый молодой из японцев, тот, что торопился спасти Юй Цзи и почти влюбился в красавицу Ян гуйфэй, захлопал в ладоши. Ему вторил голос оставшегося незнакомцем китайца. Сяо Чжань раскланялся, подталкивая к тому же Цуй Цзи, и торопливо ушёл в комнатку, бывшую для них гримёркой.

За время выступления горло отпустило, но пекло глаза, как будто из них вот-вот готовы были пролиться слёзы. Сяо Сюй торопливо помогла ему раздеться, и Сяо Чжань, уже в своих нижних одеждах, принялся торопливо снимать фэнгуан и откреплять накладные локоны. Пальцы тряслись, страх накатывал прибоем, от которых некуда было деться — дети волн³² сидели за тонкой бумажной стенкой, японцы навели в занятом им доме свои порядки.

— Выйдите, — раздался низкий голос, и Сяо Чжань вскинулся, только сейчас осознав, как он скрючился у небольшого столика.

Уже успевший переодеться Цуй Цзи возмутился, указывая на своё лицо, только наполовину лишившиеся грима, но тут же замолчал, поняв, кто стоит на пороге. Ван Ибо был один, смотрел холодно и страшно, его лицо снова было лицом функции, молчаливый меч в чьих-то руках. Сяо Чжань застонал — тихо, как стонет раненый зверь, растерявший надежду выбраться из капкана. Сяо Сюй потянула Цуй Цзи за руку, оставляя их вдвоём. Бумажные чжанцзы давали только иллюзию уединения, но и этого было достаточно. Крепко сжав в ладони уже вытащенные заколки, Сяо Чжань поднялся, глядя на Ван Ибо.

Сейчас в нём не было ничего от ласкового любовника, нежного, любившего доводить до исступления, когда у Сяо Чжаня не оставалось сил ни на что, кроме стонов и слёз. Ван Ибо смотрел, и в его глазах не отражалось души — только тёмная пустота ночного неба, в котором отчего-то не зажглось ни одной звезды.

— Господин Сяо, — произнёс он, и Сяо Чжань дёрнулся от холода и безразличия. — Переодевшись, выйдите к нашим хозяевам. Они хотели бы с Вами поговорить.

Сяо Чжань кивнул, чувствуя, как больно впиваются в руки заколки, наверняка оставляя красные отметины на коже. Ван Ибо изобразил нечто, должное быть вежливой улыбкой, и собрался выйти — Сяо Чжань почувствовал это и невольно качнулся вперёд. Губы приоткрылись, с них вот-вот было готово сорваться имя, но Ван Ибо посмотрел так, что Сяо Чжань застыл, замер, замороженный этим взглядом. На прощание Ван Ибо кивнул и выскользнул за чжанцзы, оставив Сяо Чжаня сжимать заколки.

После того вечера Сяо Чжань снова начал бояться Ван Ибо. Это не было чем-то постоянным: невозможно бояться того, кто подаёт тебе руку, чтобы помочь подняться по крутым и неровным ступеням, того, кто нежно отводит от лица прядь волос. Но можно бояться того, кто появляется после недельного отсутствия, а руки его разбиты. Того, чьими глазами смотрела бездна — то ледяная, то обжигающая, но неизменно пугающая.

Сяосюэ³³ уже топтался на пороге, становилось всё холоднее. Сяо Чжань кутался в толстые чанпао. Дров пока что было достаточно, их привозили на территорию концессии длинными подводами, в китайских кварталах, говорили, было гораздо хуже — Сяо Чжань верил.

Выскользнув из дома, Сяо Чжань вздохнул — вырвавшееся облачко пара затерялось на фоне покрытой инеем земли. В Шанхае почти не бывало снега, но стылый холод пробирался под одежду, влажный морской воздух леденил кожу.

Путь предстоял неблизкий: труппа, в которую ушёл Чжан Вэй, нынче выступала в одной из чайных, терявшихся у Старого города. Летом это расстояние показалось бы мелочью, но сейчас чем дольше шёл Сяо Чжань, тем сильнее мёрзли ступни и руки. Спрятав их в рукава, он перебежал Жоффр, вильнув среди рикш, кивнул знакомому владельцу книжного магазина — там продавались прекрасные издания на английском и французском, которые Сяо Чжань худо-бедно понимал при чтении. Русский давался ему гораздо сложнее, и несмотря на жизнь, прожитую в Шанхае, где русскоязычных вывесок на Жоффр было едва ли не больше, чем китайских, рычащий, но в чём-то мелодичный язык остался для Сяо Чжаня загадкой.

Попетляв в кварталах между Дубайль и Старым городом, он наконец вышел к нужному месту. Тёмное дерево старого двухэтажного дома выделялось между каменными постройками. Сяо Чжань удивился тому, что оно сохранилось: такие чайные сгорали, как спички, стоило невнимательному или одурманенному посетителю забыться и перевернуть лампу. Но эта стояла и выглядела так решительно, будто собиралась пережить не только японскую оккупацию, но и самого Сяо Чжаня.

И, честно говоря, сам Сяо Чжань ставил бы на неё.

Яркая афиша обещала рассказать современную историю, которая тронет сердца. Название предусмотрительно отсутствовало: сколь бы ленивы ни были японцы и как бы презрительно не относились к сопротивлению, но про “Голубой мост”³⁴ говорил весь Шанхай.

Вздохнув, Сяо Чжань открыл дверь и вошёл, не зная чего ожидать. Глупо думалось, что вокруг будет шумно от крика, кто-то взберётся на стол, чтобы было слышнее его вдохновенную речь о необходимости сражаться. По углам должно было быть свалено оружие и одеяла для отправки войскам, а женщины, допущенные в общество, согласно заветам Ленина, должны были собирать аптечки.

Вместе этого Сяо Чжаня встретила привычная суета чайной: цзюбао что-то кричал служкам, те бегали, успевая подавать редким клиентам, — Сяо Чжань пришёл всё же среди дня — и передвигали лавки, готовясь к вечернему выступлению. На сцене перекрикивалась пара мужчин, стараясь ровнее повесить занавес. Он был непривычно раскрашен — Сяо Чжань засмотрелся, стоя в дверях.

— Ты или туда, или сюда, а!

Его подтолкнули в спину — Сяо Чжань поспешно отступил, пропуская внутрь пожилого маньчжура. Тот что-то ворчал себе под нос, его нелепо выбритая голова поблёскивала в свете ламп. Сяо Чжаня невольно передёрнуло, стоило представить себя или Ван Ибо с такой причёской.

— Ты проходи, проходи, — проворчал маньчжур, снимая тёплое пальто. — Сразу же вижу — актёр, за сцену сходи, тебе там расскажут.

Подбежал цзюбао, взялся кланяться и что-то торопливо шептать на ухо дородному маньчжуру. Тот благосклонно слушал, время от времени фыркая. От этого движения его лоснящиеся блестящие от кожного сала щёки смешно вздрагивали, как дрожит рябью поверхность моря.

Сяо Чжань, заворожённый, пошёл за маньчжуром, но, опомнившись, свернул к сцене. На занавесе был какой-то рисунок — Сяо Чжань не стал присматриваться, только шагнул в привычное переплетение коридоров. Мимо промчался мальчишка с разрисованным лицом. Сяо Чжань нахмурился: краска не походила на сценический грим, уже пошла трещинами и грозила начать осыпаться с лица. Он смутно слышал, что хуцзю пошла путём упрощения: денег становилось всё меньше, грим едва удавалось достать. Но использовать подобную краску…

Помещение для актёров выглядело совершенно привычно: шум и гам, ряды столов с небольшими зеркалами. Сяо Чжань осторожно прошёл внутрь, но на него никто не обращал внимания. Царящий хаос раздражал, хотелось накричать на мечущихся людей, заставить успокоиться и хотя бы не говорить одновременно всем. Закусив губу, Сяо Чжань наблюдал за жизнью труппы: постепенно в беспорядочной беготне нашёлся ритм, людям нисколько не мешал шум, в котором они работали.

Дело, скорее всего, было в привычке Сяо Чжаня работать у Чу лаоши: тот не терпел беспорядка и требовал от актёров соблюдения ряда правил.

— Непривычно, а?

— Небеса святые! Вэй-Вэй!

За плечом действительно оказался Чжан Вэй, немедленно рассмеявшийся. На его лице угадывался грим ушэна, но преувеличенный и яркий. Костюм и вовсе не напоминал цзинцзюй.

— Ты посмотреть пришёл? — радостно спросил Чжан Вэй. — Или просто повидаться?

— Повидаться, — вздохнул Сяо Чжань. — Не могу остаться до вечера.

Он замолчал, не зная, как объяснить, что вечером за ним приедет Ван Ибо, чтобы отвезти в один из данс-холлов, которые любил. Там до них никому не было дела: лаоваи в основном не отличали китайцев друг от друга, впрочем, как и сам Сяо Чжань с трудом выделял несколько знакомых лиц из массы светлокожих и светловолосых приезжих. Никто там не узнавал в Ван Ибо безжалостного пса секретной службы, никто не смотрел на него с отвращением и страхом, никто не кривил презрительно губ, не решаясь сплюнуть на пол.

— Ты с ним?.. — тихо спросил Чжан Вэй, и Сяо Чжань опустил ресницы. — О, чёрт, Чжань-Чжань…

— Всё в порядке, — сквозь зубы проговорил Сяо Чжань, чувствуя как судорогой сводит грудь. — Всё в порядке.

— Да ни черта, — резко обрубил Чжан Вэй и, схватив Сяо Чжаня за руку, потащил куда-то вглубь театра. — Сейчас мы тебя…

Сяо Чжаню захотелось засмеяться, так раздражённо и напыщенно звучал Чжан Вэй. Его слегка оттопыренные уши отливали красноватым в свете яркого пламени ламп, неровная линия грима вилась возле уха, едва ли не заходя на козелок, — Чу лаоши оборвал бы Чжан Вэю руки, а здесь, видимо, это было неважно.

В крошечной кладовой оказались какие-то тюки — Чжан Вэй толкнул Сяо Чжаня, усаживая на один из них. Сам встал в дверях, перегородив выход, упёр в бока кулаки и стал напоминать разъярённого петуха — сходства добавляла съехавшая на бок лента, державшая волосы.

— Ну-ка, говори!

— Вэй-Вэй!

— Чжань-Чжань!

— Да что ты от меня хочешь? — взмолился Сяо Чжань, закрывая лицом руки.

— Ни за что не поверю, что ты влез в это от его неотразимости, — фыркнул Чжан Вэй, встряхивая головой. Лента поехала ещё дальше, цепляясь за ухо. — Вот же падла…

Он стянул ленту окончательно и с ворчанием споро перевязал её, снова убрав от лица волосы. Небрежность и нарочитость грима добавляли взгляду строгости, резкие линии бровей — разъярённости.

— Почему бы и не неотразимость? — вздохнул Сяо Чжань.

— Потому что я тебя знаю, — отрезал Чжан Вэй. — Ты никогда бы не позволил себе влюбиться…

— Но я позволил, — огрызнулся Сяо Чжань, мгновенно свирепея.

Он сам не называл своё чувство, отказывался его признавать. Глупый трепет сердца, сладкий привкус на языке — стоило увидеть, как кривовато улыбается Ван Ибо, прислонившись к машине. Восхищённый выдох, когда тот тянулся, демонстрируя ширину плеч, их разворот, мышцы, перекатывающиеся на спине. Со всей своей худобой Ван Ибо напоминал хищного зверя, привыкшего неделями преследовать свою добычу, готового в любой момент вцепиться ей в горло.

— Чжань-Чжань…

— Я не могу, — наконец сказал Сяо Чжань. — Не могу, понимаешь? Да и не хочу. Какой смысл говорить об этом.

Чжан Вэй посмотрел на Сяо Чжаня внимательным взглядом, качнул головой и наконец уселся на тот же тюк, прекратив нависать в дверях. Они помолчали; Сяо Чжань носком ботинка пытался уминать что-то торчащее внутри тряпичного свёртка напротив.

— Он тебя заставляет? — тихо спросил Чжан Вэй. — Если…

— Что, если да? — подняв голову, спросил Сяо Чжань. — Что ты можешь, если да?

Чжан Вэй мгновенно побледнел — Сяо Чжань знал, что это жестоко. Они все были беспомощны, связаны по рукам и ногам и оставлены с возможностью наблюдать, как японцы уничтожают их город, страну, насилуют женщин, убивают готовых сражаться. Чжан Вэю было тяжелее: он, человек действия, неспособный оставаться на одном месте, неспособный ждать, как следовало бы, страдал больше самого Сяо Чжаня. От этого он и делал больше — чего только стоил уход из труппы, но все они понимали, что этого бесконечно мало.

— Я мог бы…

— Что, Вэй-Вэй? — повернув голову, Сяо Чжань посмотрел ему прямо в глаза. — Ты бы сказал кому-то, и этот кто-то убил бы Ван Ибо? Того самого, в котором души не чает господин Хэ? Ничего бы не было, если да. Но для твоего спокойствия я скажу правду — нет, не заставляет. И от этого хуже.

— Не…

Чжан Вэй замолчал, глядя на Сяо Чжаня. Тот не отводил глаз, чувствуя, как они наполняются слезами. Оставалась надежда, что за стёклами очков это будет не столь заметно. Полумрак кладовой тоже играл ему на руку, позволяя сохранить лицо.

— Если бы заставлял, — тихо начал Сяо Чжань, — у меня было бы оправдание. А так — нет.

— Вообще-то есть, — покачал головой Чжан Вэй, притягивая Сяо Чжаня к себе. — Просто представь, что он сделает, если ты откажешься. Чу лаоши, все остальные…

— Ты не помогаешь, — со смешком Сяо Чжань устроился головой на плече Чжан Вэя. — Я никогда не чувствовал такого. Я его ненавижу, боюсь, он мне отвратителен, стоит подумать о… о его работе. Работе! Какое глупое и бессмысленное слово… Ты не замечал, что слова теряют свой смысл?

Чжан Вэй отрицательно замычал, покачивая Сяо Чжаня в объятиях. Они так утешали друг друга в детстве, когда ничего не выходило на занятиях, или не хватало еды, или невыносимо скучалось по маме. Мать Сяо Чжаня умерла, и его, прежде чем продать, пыталась воспитывать тётка. Но у неё было трое своих детей, Сяо Чжань оказался лишним ртом, да ещё и слишком маленьким, чтобы его как-то приспособить в хозяйстве. У Чжан Вэя мать работала в цветочном доме — подле неё не было места для сына, хотя она и не чаяла в нём души, часто приходила, пока не скончалась в горячке, охватившей почти всех работниц.

— Работа… — продолжил вполголоса Сяо Чжань. — Правда. Будущее. Опасность. Я начинаю забывать, что на самом деле значат эти слова. Остаётся знак, звук, а смысл — пф! — и исчез. Стёрся в бесконечном течении этих лет. Иногда я думаю: прошло всего четыре года, Вэй-Вэй! Всего четыре! Но каждый из них был длиннее первого года в труппе. Помнишь? Когда, кажется, тебя всё время бьют и заставляют раз за разом повторять одно и то же. Я думал, что тот год не кончится никогда, но теперь… Что такое “кончится”, Вэй-Вэй? Ты ещё помнишь?

Тот ничего не ответил, только крепче обнял, покачиваясь в их ритуале. Сяо Чжань тоже обнял его, устроившись на плече. От Чжан Вэя пахло краской, едой и теплом. Он, давно съехавший из их общежития, подхватил чужие запахи — чьи-то духи, травы чужого шкафа, мыло, которым теперь стирали его одежду. Сяо Чжань только сейчас понял, как сильно он скучал.

— Я так отчаянно хочу что-то сделать, — прошептал Сяо Чжань. — Не хочу оставаться в стороне.

— Пойдём, — вздохнул Чжан Вэй. — Познакомлю тебя с остальными.

После знакомства с труппой Чжан Вэя стало проще. Сяо Чжань повеселел, зная, что иногда достаточно просто не скрывать своей позиции — многие из тамошних актёров долгое время не решались уйти.

— Я ведь дань, — вздыхал Ли Минхай. — Здесь нет места императорским наложницам и красавицам-простолюдинкам, но что мешает мне написать свои оперы?

Он улыбался хорошо, как подобает настоящей дань, — элегантно и сдержано, едва заметно поднимая уголки губ. Ли Минхай как никто понимал Сяо Чжаня, но он был старше, и сильно — ему и так вот-вот бы пришлось уходить со сцены. Дань должна быть молода и прекрасна: не пристало стареть Ян гуйфэй или Бай Сучжэнь, бессмертным в своей красоте. Сяо Чжань же едва-едва вошёл в возраст — впереди был десяток лет расцвета, когда его имя подхватила бы молва, рассказывая всему Китаю о мастерстве и изящности молодого актёра.

Сяосюэ не обещал снега: ветренная погода разгоняла облака. Во дворах мёрзла клещевина, как и в прошлые годы, никому не нужная и забытая. Старухи выпалывали её со своих жалких огородиков, рискуя напороться на японский патруль: армия восходящего солнца отказывалась признавать неизбежность природы. Или хотя бы делать своё чёртово касторовое масло, ради которого даже на клумбах Катэя росла клещевина.

Сяо Чжань проводил вечера у себя в комнате или на сцене. Вдохновение подхватило его, и всё получалось как нельзя лучше: каждый жест, каждый шаг и каждый взгляд выходили идеальными. Ян гуйфэй соблазняла и грустила, Юй Цзи раз за разом выбирала смерть, а Бай Сучжэнь — смертного. Трагедии заставляли плакать, а комедии — смеяться. Ли Фэнцзе замахивалась своим подносом, а храбрый воин убеждал её всё же ударить. Печь уютно потрескивала дровами, жидкая чжоу³⁵ грела изнутри, иногда помимо овощей и рыбы к ней получалось достать мяса.

²⁶ сезон года Холодные росы 10.10-23.10

²⁷ 33 см

²⁸ это по сути слиперы, обувь для курения

²⁹ декоративные мелкие подушки

³⁰ военная обувь дань

³¹ поза, в которой замирают актёры, завершение движения

³² ронины, в буквальном переводе они люди-волны, на китайском звучат как ланжэн, типа безземельные, блуждают как волны 浪人

³³ сезон года Малые снега 22.11-7.12

³⁴ вообще-то “Мост Ватерлоо”, но на китайском назывался голубым или сломанным

³⁵ рисовая каша, конжи

Chapter Text

Вместо дасюэ³⁶ в концессии пришла война. Сяо Чжань проснулся от артиллерийского огня и долго вслушивался во взрывы, не понимая, что происходит и стоило ли ему подниматься. С первым же выстрелом его охватила странная апатия: на четвёртый год он устал бояться. Выстрелов в Шанхае не было слышно с ноября тридцать седьмого, когда стало ясно, что Цзян Цзеши оставит их на растерзание японским захватчикам. Но подспудный ужас происходящего оставался в сердцах: новости из Нанкина поселили его, и он рос, прячась по тёмным проулкам, где нет-нет да и находили истерзанные тела. Всё это оставалось в китайских кварталах. Но в первый день большого снега пришёл только больший ужас.

На рейде в Хуанпу стоял “Идзумо” — пугающий своими размерами огромный крейсер, его трубы напоминали Сяо Чжаню о погребальных кострах. Теперь в лучах восходящего солнца купался и “Уэйк”, ещё вчера вечером принадлежавший американцам. По улицам сосредоточенно двигались полицейские — группами, они рысили к важным объектам. Растерянный Сяо Чжань шёл по Жоффр, оглядываясь по сторонам — нужно было выйти к Бунду, там можно было узнать больше.

Ветер пронизывал до костей. Это было странное ощущение: вокруг Сяо Чжаня люди невозмутимо шли по своим делам — кто-то торопился на работу, кто-то открывал магазины, кто-то выходил из уже открывшихся ресторанов. Ночью город сотрясали залпы артиллерийских орудий, а утром люди в спешке сталкивались плечами. Что-то кричали рикши, зазывалы пытались привлечь внимание к данс-холлам, прятавшимся чуть в глубине.

— “Петерел”-то потопили, — услышал Сяо Чжань и повернул голову в ту сторону: старик подметал у дверей магазина. — А “Уэйк” сдался: не было там никого на борту с яйцами.

Старик говорил на французском, который Сяо Чжань с трудом, но понимал; собеседник же ответил на русском, в чьём рычании затерялся смысл, но по тону было понятно, что добрых слов экипажу “Уэйка” у мужчины не нашлось. Сяо Чжань растерянно побрёл вперёд, не слишком следя за дорогой. С Жоффр нужно было уходить: здесь он вряд ли бы что-то узнал. Но куда идти, Сяо Чжань не слишком понимал, так что свернул в проулок, пробежал пару кварталов бегом, тут и там натыкаясь на синюю форму полицейских.

В ресторане тётушки Мо никого не было. Сяо Чжань, не слишком соображая, что ему делать, уселся за стол.

— Сегодня есть баоцзы, Чжань-Чжань, — сказала тётушка Мо. — И суп с корнем лотоса и рёбрышками.

— Хорошо, — согласился Сяо Чжань. — Я…

— Я поняла, — кивнула тётушка Мо. — Он скоро придёт.

Сяо Чжань успел выпить чашку супа — густого и ароматного, корень лотоса хрустел в наваристом бульоне, мясо сходило с рёбрышек. Откуда тётушка Мо взяла рёбрышки, Сяо Чжань не знал, но чувстововал, что ещё нескоро сможет полакомиться чем-то подобным.

— Утро, — поприветствовал его молодой человек, усаживаясь рядом. — Как поживаете, господин Сяо?

— Что происходит? — тут же спросил Сяо Чжань. — Я слышал, японцы потопили “Петерел”?

— И не только его, — скривился молодой человек. — И не только его.

За то время, пока они не виделись, он ещё больше похудел: лицо осунулось, на нём появились морщины, хотя вряд ли он был старше Сяо Чжаня. Тётушка Мо поставила перед молодым человеком чашку с супом и чжоу, тарелку с парой баоцзы. Сяо Чжань смотрел, как тот торопливо ест, будто боится, что отберут.

— Я так и не знаю, как вас зовут, — наконец сказал Сяо Чжань. — Не прошу настоящего имени, но как-то называть вас нужно.

— Зовите господин На, — пожал плечами молодой человек. — Мне без разницы.

— Так что случилось, господин На?

— Война, — откинувшись на спинку стула, очень серьёзно сказал господин На. — Японцы объявили войну США. Практически уничтожили флот в Перл-Харборе. Кончилась изоляция концессий, теперь они в тех же условиях, что и мы.

Сяо Чжань вздрогнул, глядя в тарелку. Жирный бульон из баоцзы стекал по пальцам и капал на белую глазурь поверхности полупрозрачными кляксами. Мир изменился в одну ночь, вряд ли теперь всё останется по-прежнему.

— А вы, господин Сяо? — спросил господин На. — У вас есть какие-то новости?

— Какие? — грустно ответил вопросом на вопрос Сяо Чжань. — Как вы и говорили, я не прекращаю общения, но… Известный нам человек отлично танцует свинг, но врядли это поможет делу.

— Да, пожалуй, — усмехнулся господин На. — Но всё же, я попрошу вас продолжать. Никогда не знаешь, когда представится возможность. Пусть лучше возле них будет хотя бы кто-то, чем никого.

— Вы ведь понимаете, что я не…

— Прекрасно понимаю, — холодно оборвал господин На, поднимая на Сяо Чжаня взгляд. — Но пусть вы будете там. В конце концов, если того потребуют обстоятельства, вы сможете его убить.

Сяо Чжань похолодел, руки мгновенно задрожали, он задохнулся. Невозможно было представить убийство. Дело было не в Ван Ибо, а в том, что Сяо Чжань не был готов отнять чью-то жизнь и никогда не хотел бы столкнуться с необходимостью. Господин На внимательно смотрел на него — взгляд был холодный и пустой; такой же бывал у Ван Ибо, когда он стоял за плечом господина Хэ.

— Не сможете, — презрительно констатировал господин На. — Трудно с вами, непрофессионалами. Что ж, тогда просто оставайтесь рядом. На случай, если всё же что-то выясните.

— Как мне?..

— Да, — согласился господин На, впиваясь крупными жёлтыми зубами заядлого курильщика в баоцзы. — Здесь может быть опасно. Возьмите в привычку покупать газеты недалеко от вашего театра, знаете, там есть такой магазинчик…

Сяо Чжань кивал, запоминая инструкции. Во рту стало кисло, суп запросился назад — пришлось прикрыть глаза и долго дышать, жмурясь и едва сдерживая слёзы. Господин На молчал — слышались только его чавканье и сладкие вздохи, как будто баоцзы была самой вкусной в его жизни. Может быть, так и было: после сегодняшнего разговора Сяо Чжань не знал, чего ждать.

Вспоминались собственные глупые слова: “Настоящие бы мечи”. Черта между жизнью и смертью оказалась гораздо толще, чем казалось Сяо Чжаню. Ещё полгода назад он думал, что смог бы убить врага, внести свой вклад в спасение родины, и пусть бы этот убитый стал бы единственным! На одного ведь меньше… И вот сейчас, стоило этой мысли обрести хоть капельку плоти, как Сяо Чжаня едва не вывернуло только что съеденным супом на светлую плитку ресторанчика тётушки Мо. На стол опустился стакан с водой, тётушка Мо ободряюще улыбнулась.

— Если что-то узнаете, сообщайте незамедлительно, — велел господин На и поднялся. — Сюда если придёте, просто поешьте, меня не ждите. До свидания, господин Сяо.

Он ушёл, поклонившись тётушке Мо. На быстром шанхайском расхвалил еду — тётушка всё отмахивалась, пока Сяо Чжань разглядывал стену: квадратики глазированной плитки взбегали до середины; за небольшой стоечкой, где безмятежно вязала госпожа Мо, висела полка с каким-то облезшим на зиму цветком. В печке потрескивали дрова, с кухни тянуло запахом супа.

Слёзы всё-таки потекли. Сяо Чжань зажал рукой рот, чтобы не разразиться рыданиями, сгорбился над пустыми тарелками и стаканом воды. Ресторанчик казался островком мира, как будто за его стенами не было войны, как будто ночью история не сделала свой поворот. Как будто Сяо Чжаню никто не предложил — буднично и между делом — убить человека.

Сяо Чжань видел достаточно смертей, чтобы понять единственную истину: смерть означала конец, она одна не терпела отыгрышей. Только Юй Цзи могла умирать раз за разом, к настоящему же человеку смерть приходила единожды, и оставалась с ним навсегда.

— Не плачь, Чжань-Чжань, — тихо сказала тётушка Мо, опуская перед ним тарелку со сладкой булочкой. — Однажды всё это кончится.

Отвечать Сяо Чжань не стал — он не мог, всё давя рыдания. Если бы кто-то спросил его, по чему он плачет, Сяо Чжань не смог бы ответить. Он плакал по себе и другим, по своим мечтам и по словам, которые растеряли свой смысл. Отдав тётушке Мо деньги, Сяо Чжань вышел на улицу. Ветер хлестнул по лицу, небо — ослепительно ясное, но отчего-то холодное — не давало ответов. На Жоффр царило всё то же оживление, в толпе то и дело мелькала синяя форма полиции. Громко сигналя, промчалась машина с японцами — над крышей реял флаг восходящего солнца, и каждый луч нёс в себе только смерть.

Вечернее выступление не состоялось: люди просто не пришли, слишком напуганные происходящим. Сяо Чжань стоял на сцене, одетый несчастной Цинь Сянлянь, и его руки дрожали. В полутёмном зале никого не было, позади тихо шелестел занавес. На секунду показалось, что кто-то опирается на перила — широкие плечи, идеально уложенные волосы. Замерев, Сяо Чжань неожиданно успокоился. Пусть его лицо всё ещё было опухшим от слёз, но это скрыл грим — лицо прекрасной Цинь Сянлянь позволило ему спрятаться.

— Ты смог бы сегодня петь? — тихо спросил Чу лаоши, подойдя сзади.

— Да, — ответил Сяо Чжань, глядя на пустой второй этаж. — Да, я бы смог.

***

Лю Дачжэн понял, что обречён, едва раздался первый треск входной двери, на которую обрушивались удары. Кто-то закричал, люди повскакивали со своих месте. Глупышка Лу-Лу кинулась к чёрной лестнице.

— Стой! — успел выкрикнуть Цзян Лихэ, но Лу-Лу уже рванула на себя дверь.

Стоило створке открыться, как свет из кухни позволил разглядеть тёмную фигуру, плечом привалившуюся к косяку. Лу-Лу застыла, тупо глядя на мужчину, чьего лица Лю Дачжэну было не разглядеть. Тот небрежно затянулся, что-то сказал — тихо, так, что слышала только Лу-Лу. Она вскрикнула и начала заваливаться вбок, и только в этот момент до Лю Дачжэна дошло, что в его голове звенит от выстрела. Мужчина шагнул внутрь, небрежным движением ноги сдвинув бессильную руку Лу-Лу, всё ещё живой, но уже умирающей.

Её бессмысленные глаза, отчего-то чётко видимые, движение губ, между которыми пузырилась кровь, стали толчком, после которого Лю Дачжэн выскочил в коридор. Там царила суета, входная дверь почти поддалась — решётка, должная защищать от грабителей, защищала и от японских псов. Ци Мэйцянь решительно тащила в коридор тяжёлый комод.

— Баррикады! — крикнула она, оглядываясь, волосы хлестнули по лицу, тонкая прядка попала в рот. — Задержим их!

— Чёрный ход! — предложил кто-то, уронив в коридоре вешалку. — Уходим через него!

Предупредить Лю Дачжэн не успел: с кухни раздались крики — истошно визжала женщина, видимо, оставшаяся там Ма Хуасян. Он ещё успел увидеть, как краска отхлынула от лица Ци Мэйцянь, потом длинный извилистый коридор слился в бесконечное мелькание дверей и потёртых обоев. Квартира была огромной — на восемнадцать комнат. Раньше её занимал кто-то из иностранцев, но с началом оккупации эта семья съехала, вероятно, перебравшись в более безопасный Гонконг. Кто мог предположить, что безопасности хватит лишь на полдесятка лет.

С грохотом обрушилась решётка, тут же раздались выстрелы, запахло порохом — у кого-то из товарищей Лю Дачжэна оказалось оружие. Ворвавшись в дальнюю комнату, он заметался по ней, надеясь найти укрытие. Рванул на себя дверцы шкафа, но отмёл эту идею, как слишком очевидную. Под кроватью было слишком тесно, её дно нависало над ним, но каким-то образом Лю Дачжэн смог туда втиснуться.

Зажмурившись, он старался не дышать: каждый вдох угрожал оглушительным кашлем. Вокруг лежали клубы пыли — скорее всего, если кто-то и жил в этой комнате, то не сильно волновался о гигиене. За прикрытой дверью разворачивалась бойня, Лю Дачжэн слышал крики, выстрелы, верещала какая-то женщина, и то, как оборвался её визг, напугало его до дрожи.

Сам не заметив, он начал молиться вслух — едва слышное бормотание, больше напоминавшее скулёж, тревожило комки пыли. Молитва выходила беспорядочной, в ней путались и Гуаньинь, и Будда, и европейский бог. Если бы Лю Дачжэн знал кого-то ещё, он бы молился и ему. Всё его существо было сосредоточено на том, чтобы пережить этот вечер. Не хотелось даже думать о том, что после зачистки начнётся обыск — не может не начаться. И тогда его всё равно найдут.

— Ну почему, — проскулил Лю Дачжэн. — Почему здесь не первый этаж, Небо?!

Смешно было надеяться, что это помогло бы: наверняка бы тогда под окнами стояли солдаты в ожидании глупцов, надеющихся уйти из рук японцев. Правосудия, как говорили они. Правосудие!

Скулёж сорвался в рык, Лю Дачжэну захотелось сделать что-то безрассудное — выскочить из-под кровати, найти что-то потяжелее и ринуться в гущу боя. В квартире было достаточно людей — почти сотня: кто-то отсыпался здесь после вылазок за границу оккупированных территорий, беглецы использовали её как перевалочный пункт. Сегодня к ним пришло несколько новеньких… Сердце похолодело: кто-то из них и привёл облаву! Ну конечно, иначе и не может быть!..

Мысль тут же угасла, задавленная разумом: подобного рода штурм не мог быть результатом нескольких дней. Кто-то сдал их гораздо раньше, и японские прихвостни присматривались, изучали их. Может быть, кто-то из новеньких и был их агентом, но обречены они были значительно раньше.

За последние полтора месяца японцы уничтожили многие ячейки. Это было одной из тем сегодняшнего собрания: все понимали, что пора предпринять хоть что-то. Мелкие стычки с японцами были делом почти ежедневным: обнаглевшие в своей безнаказанности захватчики ездили по ночному Шанхаю, не выключая света в салонах. Первый раз, когда какой-то смельчак не выдержал и воспользовался ситуацией, вытащив из автомобиля и водителя, и более высокопоставленного пассажира, Шанхай замер. Лю Дачжэн лихорадочно расспрашивал знакомых: все хотели знать, что совершивший это человек останется в безопасности. И он остался, ушёл не только безнаказанным, но и неизвестным — сколько ни рыскали псы секретной службы, а не нашлось ни одного свидетеля, кто видел бы что-то своими глазами.

— Затемнение же, господин, — отвечали все, как один. — Не видно ничего ночью, так и зачем на улицу смотреть, спали мы.

Но ничего крупнее подобных пакостей не выходило: японцы давили числом и организованностью. Склады, споро превращённые в казармы, были доверху набиты армейскими, на рейде то и дело угрожающе дымил трубами “Идзумо”. У партии не хватало ни сил, ни возможностей связи — часто ячейки не подозревали о существовании друг друга. Ходили слухи, что и в правительстве Ван Цзиньвэя, и в Чунцине есть свои люди, но это оставалось не более, чем легендами.

— И чем мне поможет чёртов крот у Ван Цзиньвэя, — простонал Лю Дачжэн, ударяясь лбом об пол. — Я труп! Я всё ещё говорю, но я мёртв! Небеса, если бы только ничего этого не было! Зачем, зачем я сегодня пришёл?

Но он знал зачем: не в силах оставаться в стороне, он приходил каждый раз. Приносил сколько мог продуктов, тканей, раздобытых на улицах и чёрных рынках. Лю Дачжэн никогда не пытался притворяться хорошим человеком — он вырос в трущобах Шанхая, его мать была уличной девкой, а отца он никогда не знал. Но японцы на улицах не нравились ему гораздо больше синих мундиров полиции.

Дверь в комнату грохнула, Лю Дачжэн замер, воздух застрял в горле, а тело сотрясла дрожь. Показалось, что он выдаст себя — вместе с ним затрясётся и пол, и кровать, и весь город, так сильно заколотило.

— Отпусти! — раздалось яростное, злое.

Голоса Лю Дачжэн не узнал, но он и не рассчитывал на подобное. Здесь было много людей, всех он не знал достаточно близко.

— Заткнись! — рявкнул второй голос, и Лю Дачжэна затрясло сильнее. — Совсем сдурел?

Раздались звуки борьбы, перед лицом мелькнули чьи-то ноги — одни, обутые в простые, но тёплые уже потёртые ботинки, и вторые в щегольских туфлях, совершенно не подходящих погоде. Должно быть, их владелец передвигался по городу исключительно в автомобиле.

— Отпусти! — сквозь зубы повторит первый голос. — Отпусти меня! Ты! Японская псина!

Лю Дачжэн похолодел: пот покрыл спину, выступил на висках. Ледяной, он холодил кожу, стекал по лицу, капал в пыль и впитывался в ткань закушенного рукава. Так разговаривать мог только самоубийца, бросить подобное в лицо…

— Сяо Чжань! — прорычал второй голос, и раздался звук удара — звонкой пощёчины, совсем неожиданной в такой момент.

Ожидать стоило удар кулака, сдавленный вздох — попытку втолкнуть воздух в лёгкие, пинок, звук рухнувшего на пол тела, влажное чавканье разбитых губ. Но в комнате разлилась тишина. Как будто эта пощёчина лишила происходящее голоса.

— И-Ибо… — заикаясь произнёс первый голос. — Ибо!

Теперь Лю Дачжэн почувствовал, как сдавило горло. Вряд ли в городе было много людей по имени Ибо, оказавшихся предателями. И если он был прав, то вряд ли кому-то удастся покинуть эту комнату живым.

— В шкаф, — ледяным тоном произнёс тот самый Ибо. — Немедленно.

Раздались звуки возни, кто-то вырывался, глухой удар и последовавший за ним всхлип. Следом послышался скрип дверей — шкаф был старый, огромный, в нем можно было бы затеряться. После по полу проехались ножки комода: неизвестный Ибо двигал его, чтобы заблокировать двери.

— Сиди здесь, — рыкнул Ибо. — Не смей даже пытаться выбраться.

— Выпусти! — раздался грохот, будто кто-то пробовал выломать двери. — Чёрт, да я предпочту умереть, чем сидеть!..

— Замолчи! — страшно, на грани слышимости прошипел Ибо, и Лю Дачжэн невольно заскулил, тут же спохватившись. — Иначе я открою эти двери и свяжу тебя! Сиди тихо!

Лю Дачжэн не знал, что на него нашло, но страх, подпитываемый шумом за дверью, достиг предела. Он вздохнул — судорожно, через рот. Нос давно забился от едва сдерживаемых рыданий. В конце концов, Лю Дачжэн никогда не был храбрецом. Он был мелким мошенником, воришкой, спекулянтом на рынке, за ним не числилось ни единой смерти.

В воцарившейся после слов этого Ибо тишине вздох показался громом.

— Так, — тихо проговорил Ибо.

— Нет, — простонал первый голос — Сяо Чжань — из шкафа. — Нет!

— Вот чёрт, — ещё тише сказал Ибо.

Перед лицом Лю Дачжэна показались его туфли. Донёсся грохот — кажется, Сяо Чжань пытался отодвинуть комод и выбраться из шкафа. Колено Ибо упёрлось в пол, Лю Дачжэн заскулил, со стороны Сяо Чжаня раздался плач.

— Вот чёрт, — повторил Ибо, глядя на Лю Дачжэна холодными пустыми глазами. — И вот какого?..

Он потянул за шкирку — ветхая ткань затрещала под пальцами, вата полезла наружу. Лю Дачжэн беспорядочно забормотал, начиная умолять. Ему даже не было стыдно, о каком стыде может идти речь — на кону стояла его жизнь. Только вот на костях выпали единицы, всё утекало сквозь пальцы, а Лю Дачжэн всё пытался зацепиться, удержаться над поверхностью.

— И вот как тебя угораздило, — вздохнул Ван Ибо.

Конечно, это был он. Лю Дачжэн остался на коленях, распростёрся по полу, как перед императором, надеясь вымолить прощение. Из шкафа раздавались рыдания, человек внутри — Сяо Чжань — слабо стучал в двери, будто растеряв силы.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Ван Ибо. — Ты ведь расскажешь все при первой возможности.

— Нет, нет, нет, — запричитал Лю Дачжэн. — Нет, господин! Я клянусь, никто не узнает!..

Договорить он не успел: Ван Ибо небрежно вытянул из-за пазухи пистолет. Не прислушиваясь к мольбам, он навёл его на Дачжэна и выстрелил. Коротко рявкнул выстрел — пуля вошла в макушку, силой удара свернув нижнюю челюсть. С глухим стуком тело рухнуло на пол.

Лю Дачжэн уже не слышал, как закричал Сяо Чжань, как Ван Ибо опустил руку и закрыл глаза, вслушиваясь в рыдания.

январь, 1942

Сяо Чжань оглядывался по сторонам. В квартире было темно длинный коридор, заставленный ящиками и какими-то тюками, походил на забитую улочку дацзаюаней³⁷. Откуда-то тянуло едой, из дальней комнаты доносилась ругань: кто-то кричал, что дрова нужно экономить. Огромная квартира напоминала оживлённый муравейник: занимавшая половину этажа, она вмещала в себя слишком много людей.

— Пойдём, — улыбнулся Цяо Лихун. — Ван Мяо сказал, что ты хочешь чем-нибудь помочь?

— Я… Да, — поспешил ответить Сяо Чжань, пробираясь следом за бодро огибавшим вещи Цяо Лихуном. — Только не знаю чем.

— Да хотя бы пожертвованиями, — пожал плечами провожатый. — Мы много денег тратим на печать листовок. Сейчас, пойдём покажу.

В одной из комнат действительно оказался печатный станок, рядом были навалены рулоны желтоватой бумаги. Несколько девушек суетились у столов, нарезая полотна на небольшие листовки.

— Всё это требуется обслуживать, — поморщился Цяо Лихун. — И нам даже не то что не хватает денег, просто становится всё сложнее доставать нужное. Японцы контролируют почти все типографии…

— Откуда вы взяли станок? — ошеломлённо спросил Сяо Чжань. — И как вообще он здесь оказался?

— Ловкость рук, — криво улыбнулся Цяо Лихун, на краткое мгновение напомнив Сяо Чжаню Ван Ибо. — Я чертовски радовался, что здесь была эта дурацкая зала. Мы ей зимой почти не пользовались — не протопишь, а от станка жарко, так что к лучшему…

Он что-то ещё говорил, а у Сяо Чжаня в плохом предчувствии сжалось сердце. Гоня от себя дурные мысли, он смотрел по сторонам, пока Цяо Лихун вёл его коридорами. На кухне сидело несколько человек; девчонка едва ли четырнадцати лет что-то втолковывала некрасивому мужчине с морщинистым лицом. Он не выглядел старым, но время оставило на нём столько следов, что Сяо Чжань не сразу смог отвести взгляд и какое-то время совершенно неприлично пялился.

— Чжао Лу, — кивнул в сторону девочки Цяо Лихун. — Отец погиб в одной из вылазок за пределы блокады, а мать умерла в начале зимы. Стараемся присматривать как можем. В школу, конечно, не ходит…

Сяо Чжань покивал и прошёл дальше. В просторной гостиной собрался кружок молодых людей, державших в руках какие-то заметки.

— Книжный клуб, — пояснил Цяо Лихун. — На этой неделе читают Ленина, “Государство и революция”.

— Потрясающе, — ошеломлённо отозвался Сяо Чжань. — Вы всем такую экскурсию устраиваете?

— Вы же друг Ван Мяо, — улыбнулся Цяо Лихун. — А так… вот тоже человек сегодня впервые.

В кружке чтецов обнаружилась девушка — она явно подражала уже почти исчезнувшим моденк³⁸: короткие волосы касались щеки, за ухом обнаружился карандаш. Она с пылом доказывала остальным:

— Мы не можем не учитывать, что демократическая республика — это вершина буржуазного общества! Нельзя просто игнорировать, что такой строй теоретически наиболее устойчив!

— Ленин возражает Черчиллю, — лениво растягивая гласные, парировал молодой человек, сразу не понравившийся Сяо Чжаню. — Насилие одного класса над другими необходимо уничтожить!

— Ты прав, — горячо поддержала девушка. — Конечно, ты прав! Но так ли устойчива будет созданная система?..

Сяо Чжань заслушался, так что вздрогнул, когда Цяо Лихун коснулся локтя. Улыбаясь, он потянул Сяо Чжаня дальше. Только сейчас Сяо Чжаня осенило: улыбка Цяо Лихуна кривилась вовсе не из-за привычки, как это было у Ван Ибо. Правый уголок губ вздёргивал почти невидимый шрам, видимо, слишком старый, чтобы его было легко заметить на обветренной загорелой щеке.

— Дальше у нас в основном общежитие, — продолжил Цяо Лихун. — Кто-то живёт постоянно, кто-то временами. Не обходится без проблем, конечно. Не так давно кто-то принёс блох. Насилу вывели. Да и воду приходится таскать с водокачки, иначе нас давно бы заметили.

— А так?..

— Ну, — хитро ухмыльнулся Цяо Лихун, — приплачиваем кое-кому. Предатели хороши тем, что им совершенно плевать, кого предавать. Японцев они не любят не меньше нашего, но считают, что те слишком сильны. Потому к ним лучше примкнуть.

— Вы так думаете? — спросил Сяо Чжань, думая о Ван Ибо. — Мне кажется, не все…

— Идейных нет, — фыркнул Цяо Лихун. — Иначе нужно на полном серьёзе считать, что принадлежишь низшей нации, над которой японцы власть имеют по правилу превосходства.

— И таких нет? — с любопытством спросил Сяо Чжань.

— Нет, — решительно встряхнул головой Цяо Лихун. — Поверьте мне, я эту братию знаю. Ни один предатель не считает японцев лучше нас. Да и о чём речь вообще? Ничего своего изобрести не в силах, только и знают, что присваивать чужое. Предатели извлекают выгоду, в этом смысле ничем не отличаясь от буржуа.

— Только товар у них — совесть, — тихо вставил Сяо Чжань.

Вспомнился Ван Ибо, как он стоял, опираясь на капот авто. Солнце высвечивало его тёмные волосы, ярче вспыхивая, стоило повернуть голову. Его дорогие, идеально сидящие костюмы, начищенные туфли, практически не касающиеся земли. Дорогие сигареты, модная зажигалка, часы… Сяо Чжань невольно взялся за запястье, хотя, конечно, часы лежали в его комнате, надёжно спрятанные под отходящую половицу. В Шанхае за них пока что можно было выручить приличные деньги и даже попытаться выбраться, но с каждым днём украшения обесценивались всё быстрее.

— Совесть, — отмахнулся Цяо Лихун. — Если она у них когда-то была! Знаю одного парня — всю юность занимался боевыми искусствами, ни слова против отцу не сказал, а теперь…

— А теперь? — похолодев, спросил Сяо Чжань.

Ответить Цяо Лихун уже не ответил. От входной двери донеслись звуки ударов, кто-то закричал, что-то грохнуло.

— Бегите, — рявкнул Цяо Лихун, бросаясь к дверям. — Бегите!

Потеряв всякую способность понимать окружающее, Сяо Чжань заметался в коридоре. На него налетела девушка из книжного клуба — с круглыми глазами она вцепилась ему в плечи, затрясла, что-то крича в лицо. Сяо Чжань не понимал, что происходит, но уцепился за неё в ответ, позволил затащить в комнату.

— Нужно уходить, — кричала девушка. — Уходить!

— Куда? — орал в ответ не понравившийся Сяо Чжаню парень, сейчас споро рывшийся в вещах. — Мы на четвёртом этаже, вниз нельзя!

— Чёрная лестница? — слабо спросил Сяо Чжань.

— Там уже зашли, — отрезал парень, бросая старенькую винтовку одному из товарищей. — Патронов нет, но хоть штыки! Эх, были бы патроны!

Сяо Чжань вздрогнул, стоило коснуться оружия, и тут же поспешно сунул его обратно, тряся головой.

— Нет, нет! Я не могу! Заберите! Лучше, чтобы кто-то…

— Кто может, да? — сочувственно сказал парень. — Да, не так-то просто…

Дверь грохнула, следом тут же прогремел выстрел. Раздался крик — кричала девушка, на которую рухнул стоявший ближе всех к двери человек. Сяо Чжань замер, а через мгновение его швырнуло в сторону: кто-то отпихнул его к стене. Послышалась лающая японская речь, снова крик, по коридору кто-то промчался к громким топотом. В комнате пахло порохом, Сяо Чжань насчитал ещё пять выстрелов. Из угла хрипел человек, которому пуля угодила в горло, он пережимал его ладонью, и кровь струилась между пальцами. В этом человеке Сяо Чжань опознал того самого парня — сначала показавшегося неприятным, снобом, самодовольно рассуждавшем о революции, к которой не имел отношения. И потом он же раздавал оружие, он же бросился вперёд, стоило врагу показаться на пороге.

Сяо Чжань, путаясь в длинном чанпао, пополз к нему, хоть и понимал, что не сможет помочь. Парень хрипел, зажав рану. Лицо стремительно теряла краску, на лбу выступил пот.

— О небо, — забормотал Сяо Чжань, лихорадочно касаясь то щеки, то груди, залитой кровью. — Я не знаю, что делать…

За спиной раздался грохот: кто-то дрался врукопашную. В стену отлетел стул, закричала женщина, снова грохнул выстрел. В ушах зазвенело, Сяо Чжань зажмурился, нашаривая выпавшую у парня винтовку. У того на губах пузырилась кровь, руки, грудь — всё было в ней. Хватка постепенно слабела, из глаз уходил разум. Сяо Чжань с ужасом смотрел, как парень умирает.

— О небо, — всхлипнул Сяо Чжань, горло сжалось, его затрясло так сильно, что заклацали зубы. — О небо…

Поспешно Сяо Чжань отполз назад, зацепился ногой за стул — тот закачался и всё же упал. Его грохот показался громче всех выстрелов. Драка у двери уже закончилась — среди беспорядка и нескольких распростёртых тел стоял кто-то один. Потерявший в суматохе очки Сяо Чжань подслеповато прищурился, прижимая к груди перемазанную кровью винтовку.

— Ты?..

Голос показался знакомым — низкий, хриплый, сейчас в нём слышалась ещё и неподдельная злость. Только в этот момент Сяо Чжань наконец понял: над ним, тяжело дыша, возвышался Ван Ибо. Тёмный костюм чуть смялся, галстук выбился из жилета. Ван Ибо торопливо вставлял в магазин патроны, покрасневшие костяшки говорили о недавней драке лучше него. Кажется, он тоже не сразу узнал Сяо Чжаня, по крайней мере взгляд прояснялся медленно — от тьмы той бездны, которая пугала до того, что начинали дрожать пальцы, до почти ужаса.

— Сяо Чжань! — прохрипел он и шагнул ближе.

Сяо Чжань затряс головой, попытался отползти, но Ван Ибо нагнал его в два шага. Пальцы сомкнулись на плече, впились болезненно, сильно, так что наверняка останутся синяки. Ван Ибо дёрнул вверх, заставляя встать на ноги, вырвал из рук винтовку — брезгливо поморщившись, отшвырнул ее в сторону.

— Что ты, блядь, здесь делаешь? — прошипел прямо в лицо, обдавая дыханием. — Это такая шутка?!

— Ты!.. — начал Сяо Чжань, но не смог договорить, перехватило горло.

— Блядь!

Ван Ибо метнулся по коридору, таща Сяо Чжаня за собой. Вокруг царила суматоха: толкались с винтовками местные, откуда-то тянуло порохом и было слышно пальбу — люди в основном бежали в ту сторону. Оглянувшись, Сяо Чжань заметил нескольких японских солдат, методично бьющих то прикладами, то штыками. Узкий коридор мешал и нападать, и обороняться: разбросанные всюду тюки не давали толком развернуться.

— Сиди здесь, — рявкнул Ван Ибо, зашвыривая Сяо Чжаня в комнату и прикрывая за ними дверь. — Блядь!

Он метнулся кругом, заглядывая в шкафы и ниши, снова схватил за руку, потащив к огромному шкафу. Сяо Чжань начал вырываться, вцепился ногтями в сжимавшую чанпао ладонь. Ван Ибо зашипел, встряхнул со всей силы, так что у Сяо Чжаня друг о друга стукнулись зубы.

— Отпусти! — потребовал Сяо Чжань, обретя дар речи.

— Заткнись! — рявкнул Ван Ибо. — Совсем сдурел?

Он снова встряхнул Сяо Чжаня — тот упёрся в его грудь руками и почувствовал, как они намокают. Ладони окрасились в красный. На мгновение стало страшно — вдруг Ван Ибо ранен? — но тут же Сяо Чжань понял, что вряд ли бы тот так резво двигался, страдай он от ран. Внутри всё оборвалось, перекрутилось от ужаса и злости: Ван Ибо был залит чужой кровью. За дверью что-то грохнуло, кто-то закричал, квартиру будто затрясло от попадания артиллерии — скорее всего, Сяо Чжаню только показалось.

— Отпусти! — сквозь зубы прорычал он. — Отпусти меня! Ты! Японская псина!

— Сяо Чжань! — окрикнул его Ван Ибо.

Вывернувшись, Сяо Чжань залепил ему пощёчину, которой испугался сам. Рука не сложилась в кулак: не хватило духа ударить в грудь или живот. В комнате едва не раздалось эхо. Ван Ибо схватился за щёку. В его глазах на мгновение показалось что-то, что Сяо Чжань наивно принял за боль и шатнулся вперёд, позвал, чуть заикаясь:

— И-Ибо… Ибо!

— В шкаф, — ледяным тоном произнёс Ван Ибо, опуская руку. — Немедленно.

В его глазах, конечно, не было боли: из них снова смотрела бездна — тёмная, неживая, полная ужасов, притаившихся в глубине. Ван Ибо схватил Сяо Чжаня за плечо и буквально зашвырнул в шкаф, не считаясь с тем, что спина тяжело врезалась в заднюю стенку. Двери захлопнулись — Сяо Чжань, хватанув воздух, тут же кинулся на них, пытаясь открыть, но двери не поддались.

— Сиди здесь, — рыкнул Ван Ибо. — Не смей даже пытаться выбраться.

— Выпусти! — с грохотом Сяо Чжань заколотил в двери. — Чёрт, да я предпочту умереть, чем сидеть!..

— Замолчи! — страшно, почти шёпотом, оборвал Ван Ибо. — Иначе я открою эти двери и свяжу тебя! Сиди тихо!

Раздался шум чего-то тяжёлого; Сяо Чжань, обессилев, скатился на дно шкафа по стенке, обрушив на себя пару вешалок. В комнате воцарилась тишина. И тут — Сяо Чжань сначала решил, что показалось, — откуда-то донёсся судорожный всхлип.

— Так, — тихо проговорил ВаИбо.

— Нет, — простонал Сяо Чжань, поднимая голову. — Нет!

— Вот чёрт, — ещё тише сказал Ван Ибо.

Стенки шкафа приглушили звук его шагов, Сяо Чжань приник к щели между дверцами, но ничего не было видно — слишком плотно они были закрыты.

— Вот чёрт, — повторил Ван Ибо. — И вот какого?..

Сяо Чжань застонал, бросился на двери, но те не сдвинулись. В шкафу было мало места, чтобы набрать инерции, да ещё чёртов комод… Глаза жгло, всхлипы вырывались из горла; Сяо Чжань стучал, чувствуя, как немеют ладони.

— Нет, нет, нет! Ибо!..

Он знал, что его слов не разобрать — они вязли в рыданиях. Ван Ибо что-то сказал, что-то, что Сяо Чжань не услышал. Человек — наверное, он прятался под кроватью — молил Ван Ибо, раз за разом клялся, что ничего не расскажет. И до Сяо Чжаня медленно доходило, что сейчас Ван Ибо убивает вовсе не по приказу японцев.

— Нет, нет, нет, — запричитал несчастный. — Нет, господин! Я клянусь: никто не узнает!..

Выстрел оглушил Сяо Чжаня. В ушах зазвенело, и он взвыл, сжимая на груди чанпао. Раздались тяжёлые шаги, в дверцу шкафа что-то гулко стукнуло. Сяо Чжань попытался отползти, но места не было. В полумраке на него свалились пустые плечики, не выдержав его возни.

— Сиди тихо, — глухо повторил Ван Ибо. — Или эта смерть была зря.

Сяо Чжань зарыдал, зажимая рот обеими ладонями, давя всхлипы и икоту, стараясь не издать ни звука. Он еле слышно скулил, покачиваясь в углу шкафа; красноватая полутьма казалась непроглядной, будто он оказался в той самой бездне, смотревшей из глаз Ван Ибо. За дверцами шкафа в полной смертей квартире была как минимум одна, случившаяся ради него.

февраль, 1942

— Вставай, — тихо сказал Ван Ибо. — Сяо Чжань.

Повинуясь просьбе, Сяо Чжань поднялся с кровати. Одеяло соскользнуло с плеча, кожи коснулся холодный воздух. Равнодушно посмотрев на Ван Ибо, Сяо Чжань опустил глаза — узор ковра переплетался светлыми линиями, рисунок складывался в стилизованные листья гингко.

— Не мёрзни, — шепнул Ван Ибо, поправляя одеяло.

Его пальцы скользнули по коже, дыхание задело волосы — по спине Сяо Чжаня прошла дрожь, его всего затрясло, и Ван Ибо поспешил отступить. Сяо Чжань зажмурился, пережидая накатившее чувство. Он не желал сейчас видеть Ван Ибо. Хотелось, чтобы дрожь была вызвана исключительно отвращением, ужасом, страхом прикосновений чудовища. Но Сяо Чжань едва устоял перед желанием качнуться в объятие.

За спиной раздалось шуршание — Ван Ибо менял постель для Сяо Чжаня: медленно снимал простынь, вытряхивал из наволочек подушки.

— Я пойду, — хрипло пробормотал Сяо Чжань и, не дожидаясь ответа, вышел.

Запустение в квартире Ван Ибо сменилось какой-то болезненной, пугающей обжитостью. Будто здешние стены не понимали, как им быть с тем, что кто-то бродил из комнаты в комнату. Сяо Чжань добрался до гостиной, с досадой разгладил ногой ковёр, чей загнувшийся уголок едва не заставил упасть. Полосатая обивка дивана скользнула под пальцами — Сяо Чжань улёгся, разглядывая переплетения нитей.

Последние недели прошли в тумане. С тех пор, как Ван Ибо вывел его из той квартиры, накрыв голову подолом собственного чанпао, Сяо Чжань не выходил из квартиры. В один из дней Ван Ибо привёз его контракт и вещи, остававшиеся в комнатах труппы. Нашёл даже книги, часы и те немногие украшения, которые Сяо Чжань прятал в нише под отошедшей половицей. Чемоданы и тюки так и стояли неразобранными в комнате для гостей, где Сяо Чжань проводил большую часть времени, разглядывая зимнее шанхайское небо.

— Чжань-гэ, — раздалось от дверей, и Сяо Чжань медленно потянул на голову одеяло, надеясь спрятаться от Ван Ибо.

Горячие руки коснулись плеч — Сяо Чжань воспротивился, постарался вырваться, но пальцы впились в кожу. Ван Ибо встряхнул его. От резкости движения мотнулась голова, зубы клацнули, и Сяо Чжань снова вспомнил ту комнату и глупости, которые он кричал в побелевшее лицо Ван Ибо.

— Хватит, — жёстко сказал Ван Ибо. — Тебе пора помыться, а мне поменять простынь.

— Зачем? — тихо спросил Сяо Чжань. — Я ведь всё равно никуда не выйду.

Пальцы Ван Ибо ещё сильнее впились в плечи, он молча рванул одеяло, вытряхивая из его безопасного кокона Сяо Чжаня. Тяжёлоё полотно с пристёгнутой простынью легло на пол, накрыв собой примявшийся ворс ковра. Ладони Ван Ибо скользнули по рёбрам — Сяо Чжань похудел, почти отказавшись от еды, он потерял с десяток цзиней и лишился едва ли не всех сил. Прикосновение грубой кожи словно бы разбудило его, заставило посмотреть в лицо Ван Ибо.

Тот выглядел плохо — бледный, с залёгшими под глазами тенями, со смешной совсем юношеской щетинкой, выступившей над уголками губ. Ван Ибо хмурил брови, но не выглядел злым — только обеспокоенным. На запёкшихся губах кое-где были мелкие, едва заметные ранки — Сяо Чжань увидел их только потому, что стоял так близко.

Пальцы сначала коснулись осунувшейся щеки, и только потом Сяо Чжань с удивлением обнаружил, что они принадлежали ему. Ван Ибо прикрыл глаза — на тонких, едва не прозрачных веках кровью налилась сеть сосудов. Он судорожно вздохнул, голова качнулась к ладони, и Сяо Чжань позволил ей — и себе — это прикосновение.

— Я устал, — шепнул Ван Ибо. — Я так устал, Чжань-гэ.

Сяо Чжань ничего не ответил и не спросил. Он боялся своих и чужих ответов, картин, которые будут прятаться за любыми словами. Руки Ван Ибо сжались, поддержка стала болезненным, грозящим переломать рёбра объятием. Под пальцами скользил атлас жилетной спинки, перекатывались мышцы спины и едва не резали пальцы острые мальчишеские лопатки.

— Пожалуйста, не мучай меня.

Закусив губу, Сяо Чжань зажмурился, позволяя себе покачиваться в руках Ван Ибо, греться прикосновением его ладоней. Краткий миг, прежде чем к нему вернётся тот голос, мольба и выстрел, навсегда отделивший прошлое от настоящего. Этой смерти можно было избежать, но всё же она случилась.

Вода в ванне едва не обжигала, но Сяо Чжань не стал разбавлять её. Кожа покраснела, налившись жаром, на контрасте воздух казался ещё холоднее, несмотря на потрескивавшую в углу ванной печь. Ван Ибо не позволил закрыть двери, то и дело заглядывал, удостоверяясь, что Сяо Чжань в порядке.

Лениво откинув голову на бортик, Сяо Чжань разглядывал полки у зеркала. Где-то там притаилась бритва, и как легко было бы всё закончить одним длинным движением, чтобы вода изменила цвет.

— Я выйду за едой, — снова заглянув, сказал Ван Ибо.

На плечи уже было наброшено пальто, он вертел в руках шляпу. Сейчас он вовсе не походил на того человека, которого Сяо Чжань видел в той квартире, — полного ярости и весёлой жажды убивать; хмурого и поражённого, стоило увидеть Сяо Чжаня.

— Хорошо, — отозвался Сяо Чжань, прикрывая глаза. — Я буду ждать.

С того дня что-то изменилось. Сяо Чжань прекратил целыми днями прятаться в постели гостевой комнаты. Пока Ван Ибо не было дома, он читал книги в дорогих кожаных переплётах, обводя пальцами золочение; бродил из комнаты в комнату, разглядывая картины. Их подбирал кто-то, имеющий исключительный вкус, — Сяо Чжань сомневался, что это был сам Ван Ибо.

Тот отсутствовал долгие дни, являясь так поздно, что Сяо Чжань не слышал его прихода. Они встречались утром, когда Сяо Чжань выходил из комнаты, готовый начать новый бессмысленный день, а Ван Ибо уже стоял у двери, поправляя в последний раз волосы. На кухне неизменно обнаруживалась еда — Сяо Чжань так и не знал, выходил ли за ней сам Ван Ибо или приплачивал кому-то из местных детей, чтобы утром его ждали рисовые шарики и чайные яйца.

Иногда, напротив, Ван Ибо оставался дома, слушал музыку, закрывшись в кабинете. Тогда Сяо Чжань прятался в гостиной, зарывшись пальцами ног в толстый тёплый ворс ковра, накрывшись одним из расшитых покрывал.

Если он засыпал там, то неизменно просыпался оттого, что Ван Ибо касался плеча, кривовато улыбался, вздёрнув уголок губ, и провожал в спальню, не позволяя толком проснуться.

В этот раз Сяо Чжань ждал того же самого, когда открыл глаза в темноте, едва рассеиваемой светом из коридора, — Ван Ибо редко выключал ту лампу, предпочитая, чтобы её тусклый огонёк встречал его по ночам. Сон не стёк до конца, ещё туманил глаза и разум; Сяо Чжань слепо сощурился, силясь понять, что его разбудило: привычного силуэта Ван Ибо над ним не было.

Тут тепло снова коснулось руки, и стоило перевести взгляд, как Сяо Чжань увидел Ван Ибо. Он сидел на полу, положив голову на край дивана, его пальцы сжимались вокруг пальцев Сяо Чжаня. В темноте было невозможно как следует разглядеть его лицо, но Сяо Чжань был готов поклясться: Ван Ибо спал в этой неудобной позе.

— Что?.. — начал Сяо Чжань и тут же оборвал себя, чувствуя, как меняется дыхание Ван Ибо.

— Ещё минутку, — шепнул тот. — Пожалуйста.

Голос не был сонным, Ван Ибо казался совершенно нормальным. Из интереса Сяо Чжань склонился ближе, рассматривая Ван Ибо. Глаза его были закрыты, ресницы опущены, их тьма подчёркивала линию века; губы забавно смялись, стирая годы, — так мог бы выглядеть ребёнок, уснувший среди игры.

— Ибо, — позвал Сяо Чжань, замирая в незаконченном движении.

— Минуточку… — сказал Ван Ибо, но веки его не дрогнули, только шевельнулись губы.

Тогда Сяо Чжань решился, запустив пальцы в жёсткие от бриолина волосы. Ван Ибо вздрогнул, чуть шевельнулся, стремясь продлить прикосновение. Закусив губу, Сяо Чжань погладил его голову, скользнул по лицу. Пальцем тронул место, где смешно отрастала щетина.

— Небо, — шепнул Сяо Чжань, — помоги нам.

Он склонился ещё ниже, ткнулся губами в лоб и висок Ван Ибо, с тихим стоном откинулся на подушку и зажмурился, сжав пальцы. Ван Ибо шевельнулся, что-то пробормотал и начал садиться. Сяо Чжань постарался расслабить лицо, чтобы выглядеть спящим.

— Вот чёрт, — едва слышно выругался Ван Ибо. — Заснул.

Дыхание тронуло пальцы — Сяо Чжань почувствовал, как громко забилось сердце, как запекло глаза, стоило Ван Ибо прижаться поцелуем к руке, баюкая ладонь в своих. Погладив предплечье, Ван Ибо сжал его плечо, чуть встряхнул, заставляя проснуться. Сяо Чжань открыл глаза, чуть дезориентированно огляделся — он и правда ничего не видел в темноте.

— Пойдём, — вздохнул Ван Ибо. — Нужно лечь в постель, Чжань-гэ.

Сяо Чжань послушно поднялся, притворяясь сонным, удачно едва не споткнулся, наступив на домашние туфли. Ван Ибо помог устоять на ногах, потянул за собой в слабый свет коридора, где его каждый день встречала зажжённая лампа. В гостевой комнате было темно и тихо, едва заметно пахло благовониями, которыми перекладывали бельё в прачечной, куда Ван Ибо относил вещи.

— Спокойной ночи, — уже выходя, тихо сказал Ван Ибо.

— Спокойной ночи, — эхом откликнулся Сяо Чжань, закрывая глаза.

Между прохладных простыней было так легко заснуть, но Сяо Чжань просто лежал, вслушиваясь в темноту. Там, через комнату и коридор, засыпал Ван Ибо, заперевший его в стенах квартиры, лишивший театра и какого бы то ни было смысла вставать из постели. Запиравший двери на ключ, оставляя Сяо Чжаня среди нетронутых книг и золочёных узоров ар-деко.

Там засыпал человек, спасший Сяо Чжаня. Вытащивший из передряги, не позволивший глупому порыву разрушить жизни каждого, с кем Сяо Чжань был знаком. Ван Ибо засыпал, а Сяо Чжань не мог: его мучило знание, что если бы не его решение, если бы не его расспросы, окончившиеся тем, что Ван Мяо всё же дал адрес, рассказал, что ответить на условный вопрос, то всё было бы иначе. Облава, конечно, была бы, но… Тот человек, чьё лицо Ван Ибо не позволил увидеть, остался бы жив. Может быть, не сгинул бы в Доме за мостом, может быть, пережил бы все ужасы, выпадавшие на долю задержанных. Может быть… Но теперь шанса у него не было, и вина за это лежала на Сяо Чжане. Ван Ибо был лишь орудием, руками, нажавшими на курок, но выстрела не случилось бы, не окажись Сяо Чжаня там.

Простыни нагрелись, пот выступил на коже, Сяо Чжань застонал, переворачиваясь с бока на бок, уткнулся носом в подушку, накрывшись с головой. Хотелось прекратить дышать, просто оборвать длящееся и длящееся мучение, бег мыслей внутри головы. За дверью раздался шорох, потом шаги — Ван Ибо тоже не спал. Полежав немного, Сяо Чжань поднялся и вышел из комнаты следом, не озаботившись накинуть халат. Тонкое спальное бельё холодило кожу, в квартире было по-февральски холодно, несмотря на достаток дров.

Ван Ибо нашёлся на кухне, он стоял перед разделочным столом, дым медленно поднимался от сигареты, зажатой в пальцах. Сяо Чжань остановился у косяка арки, отделявшей кухню от гулкой столовой. Плечи Ван Ибо подчёркивала белая нательная рубаха, ярко выделявшаяся в полумраке. При каждой затяжке, когда Ван Ибо подносил сигарету к губам, ткань чуть двигалась, чётче обрисовывая контуры спины.

Красота Ван Ибо оставалась неоспорима: он был самым красивым мужчиной из всех, кого Сяо Чжаню доводилось встречать. Разворот широких плеч, узкая талия и бёдра, совершенный силуэт, растиражированный европейскими журналами, длинная шея, крупный кадык, изящный овал лица. Хищный холод взгляда, идеальная чёткость линии век, разлёт бровей, высокая спинка носа и чувственные пухлые губы. Профилем Ван Ибо можно было любоваться, как цветением сливы, рисовать идеал мужчины. Сяо Чжань вздохнул, втягивая запах табака, повисший в кухне. Ван Ибо продолжал смотреть в пепельницу, задумчиво раз за разом поднося к губам сигарету.

За первой сигаретой он подкурил вторую — выбил привычным движением из пачки, щёлкнул зажигалкой и затянулся так глубоко, будто только что не было предыдущей. Свет из коридора подсвечивал часть волос и шеи с тёмными точками родинок. Сяо Чжаню захотелось подойти, обнять за пояс, губами прижаться к ним. Родинки влекли, тихий жар желания поднимался внизу живота. Взглянув ещё раз на взъерошенные тёмные волосы, на манящую точку на светлой коже шеи, на затянутые белым плечи, Сяо Чжань шагнул назад в столовую. Ступней коснулся ковёр, Сяо Чжань торопливо развернулся и выскочил, метнулся в ванную, хлопнув ладонью по выключателю.

Из зеркала смотрел призрак — бледнокожий, с огромными синяками под глазами и яркими искусанными губами. На вешалке уже висел костюм, подготовленный Ван Ибо на утро. Галстук в полоску выглядывал из-за борта пиджака. Подойдя, Сяо Чжань погладил твид лацкана.

— Ненавижу твои костюмы, — шепнул Сяо Чжань. — Ненавижу.

³⁶ сезон года Большие снега 7.12-22.12

³⁷ вообще у шанхайских трущоб было специальное название, но я его куда-то дел, так что 大杂院 - дом-усадьба на несколько семей; ночлежка, трущоба, трущобный сыхэюань

³⁸ девушки 30х годов Шанхая, такая интеллектуальная элита. работали журналистками, носили мужские пиджаки, коротко стриглись, карандаши за ушами, очечи. в общем от слова модерн

Chapter Text

март, 1942

Дверь Сяо Чжань как следует прикрыл, прежде чем бежать вниз. Вышколенный консьерж поднял голову от газеты, которую читал, — показалось, что за листами “Чайна Пресс” скрывалось что-то другое. Сяо Чжань не стал вглядываться, только легкомысленно поправил весеннее чанпао, обнаружившийся в одном из тюков, привезённых из комнаты общежития. Ткань замялась, растеряла свою струящуюся плавность, но сейчас Сяо Чжаню было всё равно.

— Простите, — торопливо, нарочно спеша, начал Сяо Чжань, — у меня ключи заело, я вытащил, но дверь не закрылась! Тринадцатая квартира!

Ошеломлённый консьерж проследил, как Сяо Чжань потряс связкой ключей (вовсе не от квартиры), вывалил ещё кучу ненужных подробностей:

— Ужасно тороплюсь! Опаздываю на встречу! Почти полтора месяца проболел, до сих пор покашливаю — кх-кх, — вот видите! А теперь спешу, а там эти ключи, прошу вас, вызовите слесаря! Будет ужасно, если у моего друга что-то утащат!

И сбежал, толком не дождавшись ответа. Промчавшись пару кварталов, Сяо Чжань вдохнул полной грудью и рассмеялся — пахло помоями, соевым соусом, чесноком, влажной землёй и откуда-то тонко тянуло магнолиями. Торопливо оглядевшись по сторонам, Сяо Чжань прикинул, где находится, и, насвистывая, двинулся в сторону Жоффр.

Первое, что начал замечать Сяо Чжань, — странная безлюдность улочек. Обычно здесь сновали мальчишки, служившие посыльными, то и дело проходили женщины, спешившие в салоны или по магазинам. Теперь же запутанные улочки между Сучжоу и Жоффр опустели, будто вымерли. Никто не торопился купить на обед свежего тофу, никто не бежал стремглав домой, осознав, что забыл открыть заслонку печи.

Следующим в глаза бросились расставленные у стен странные конструкции из стального проката, топорщившие в небо острые концы. Сяо Чжань даже подошёл к одному из них, тронул пальцем чуть подёрнутый ржавчиной край. Судя по всему, эти штуки должны были мешать наступлению противника, но тогда оставалась неясной причина, по которой они находились в городе. Может быть, она была той же, по которой за прошедшие пять лет из клещевины не добыли ни капли масла.

Чем дальше Сяо Чжань шёл, тем неуютнее себя ощущал. Не помогало ни голубое небо, ни наконец начавшие попадаться на пути люди. Они, возможно, даже мешали: хмурые, растерявшие улыбки, они смотрели на радостного Сяо Чжаня, как на умалишённого, сбежавшего из больницы. Мимо промчался велосипедист — кожаный портфель, примотанный к багажнику, выдал в нём врача. Скорее всего, он спешил в Дженерал госпиталь — иностранца выдавали светлые волосы, которые Сяо Чжань мельком увидел под кепкой.

Магнолии обнаружились в крошечном скверике на полдюжины деревьев. Пышно цветшие нежно-розовым и белым, они заманили Сяо Чжаня своим запахом. Не удержавшись, он набрал полную горсть опавших цветков — запах туманил голову, сладость призрачно проступала на языке. Нежные лепестки под пальцами напоминали то ли шёлк дорогих одежд, то ли бархатистую гладкость кожи. Невольно Сяо Чжань подумал о Ван Ибо.

Встряхнувшись, Сяо Чжань бережно опустил на землю цветки, забрав на память только один. Высушить их всё равно не удалось бы: потемнели бы, растеряв и цвет, и аромат, оставив только тень былой красоты. Проскочив оставшиеся пару улочек, Сяо Чжань оказался на Жоффр и едва не расхохотался: свобода пьянила не хуже шампанского.

С Ван Ибо он, конечно, не ссорился, но и не мирился. Едва только стало хватать сил бодрствовать целый день, как Сяо Чжань начал добиваться разрешения выйти. Прогуляться по Бунду, посетить спектакль, повидаться с труппой и Чжан Вэем, но только не оставаться запертым в четырёх стенах.

Ван Ибо же был непреклонен — он запретил не просто с кем-то встречаться, но и вообще покидать дом. Он приносил пластинки и книги, не ленился заехать в Катэй, чтобы в гостиничном ресторане купить для Сяо Чжаня пирожных. Он помнил любимые вкусы, нелюбимые сорта крема и страсть Сяо Чжаня к выпечке. Ван Ибо привозил перевязанные лентами коробки, расшитие фениксами домашние туфли, роскошные мягкие халаты. Но Сяо Чжань изнывал взаперти, лишённый новостей и свободы.

При первой же выпавшей возможности он поспешил сбежать, но был пойман Ван Ибо ещё в парадной. Тогда тот ничего не сказал, только стал тщательнее следить за ключами. У Сяо Чжаня вряд ли бы и сегодня получилось сбежать, но Ван Ибо собирался в такой спешке, что Сяо Чжань проснулся и отвлёк его уже у самого выхода, заговорив о прочитанной вчера книге. Он болтал и болтал, стараясь, чтобы у Ван Ибо пошла кругом голова, — обычно Сяо Чжань молчал, делая вид, что не замечает своего нежеланного соседа. Уловка сработала, и Ван Ибо ушёл, оставив Сяо Чжаня закрывать дверь. Совесть мучила не дольше пяти минут, за которые Сяо Чжань собрался и сбежал.

План вырисовывался крайне смутно: Сяо Чжань хотел дойти до Шанхайского театра хуцзю³⁹, попробовать найти Чжан Вэя. С ним будет проще разобраться с тем, как быть дальше. Правый рукав оттягивали украшения, а в левый Сяо Чжань сунул кошелёк с деньгами — Ван Ибо не скрывал, где хранит их. Совесть грызла Сяо Чжаня, но выхода не было: без денег он не протянул бы и дня, тем более, что все вещи остались там.

На Жоффр Сяо Чжань застыл, удивлённо разглядывая улицу. Не было привычного оживлённого движения, не было праздно прогуливающихся по улицам людей. Витрины магазинов были оклеены листовками, кое-где двери забили досками. Сяо Чжань в растерянности огляделся и двинулся в сторону чайной, где выступала труппа Чжан Вэя. По дороге ему дважды встретились полицейские в синей форме — на всякий случай он нырнул под один из козырьков, делая вид, что возится в поисках ключей.

Везде попадались японцы: никогда не по одному, всегда небольшим настороженным отрядом, они споро двигались по улицам. Их патрули были на каждом углу, и сердце Сяо Чжаня замирало, стоило увидеть их грязно-коричневую форму.

И флаг. Флаг был всюду: восходящее солнце с его ядовитыми лучами реяло над всеми высотными зданиями. До декабря на территории сеттльмента⁴⁰, почти не было ни флагов, ни японских войск. Конечно, казармы размещались не здесь, конечно, сюда высаживались флотские, чтобы провести в городе отгул. Но флаг не реял над каждым домом, и равнодушные дыры пулемётных стволов не смотрели из кузовов грузовиков.

Кое-где были навалены мешки с песком, они возвышались неровными кучами, прикрывая деревянные настилы дотов, обмотанных колючей проволокой. Сяо Чжань едва не упал на разбитой и развороченной брусчатке, засмотревшись на бело-рыжую кошку, грызшую когти на задней лапе, привалившись к одному из мешков.

Хмурые прохожие пробегали мимо, стараясь не смотреть в лицо, и постепенно радость Сяо Чжаня схлынула. Она впиталась в землю, видневшуюся между вывернутыми из брусчатки камнями, проскользнула в щели между листовками, которыми оклеили витрины. С листовок японцы требовали подчинения, безжалостно закрывая рекламу зубного порошка, мыла и сигарет, детских игрушек и женских чулок.

Мир терялся за требованиями съехать, освободить помещения, в случае обстрела бежать в ближайшее убежище. Чем дольше Сяо Чжань шёл, тем сильнее сдавливало горло, тем сильнее он сжимал в пальцах рукава, думая о том, что его украшения в этом городе никому не нужны.

Уйдя с Жоффр и углубляясь в лабиринт улочек у Старого города, Сяо Чжань с ужасом обнаруживал всё больше изменений. Улицы пахли испражнениями — в вырытых вместо тротуаров траншеях зловонная жижа стояла, наверное, по щиколотку. Проверять не хотелось, Сяо Чжань и так едва не свалился в одну из таких, засмотревшись в страхе на проходивший мимо японский патруль. С ними был офицер — его меч покоился на поясе, раскачиваясь в такт шагам. Сяо Чжань постарался слиться с окружающим, сгорбился, пряча глаза, и смотрел только искоса, следя за каждым движением.

На месте недавней эйфории разросся страх. Только у него хватало причин быть, в отличие от почти безосновательной радости. Шанхай изменился за тот месяц, что Сяо Чжань провёл в четырёх стенах. Пока он слушал пластинки и читал книги, которые Ван Ибо, кажется, купил для приличия, Шанхай изменился. Исчез одинокий остров, остался только страх. Такие же как он китайцы передвигались почти бегом, в неподвижности замирая при виде патрулей, готовые броситься в зловонную жижу траншей. И Сяо Чжань быстро перенял эту манеру, едва ли не перебежками добрался до чайной.

На двери потрёпанным объявлением сообщалось, что труппа распущена и выступлений больше не даёт.

Сяо Чжань, приоткрыв рот, постоял на крыльце, неверяще обводя пальцами иероглифы. Внутри оказалось темно и холодно; цзюбао приподнялся со своего стула за небольшой стойкой и снова опустился, рассмотрев, кто вошёл.

— Извините, — позвал Сяо Чжань.

— Чего надо? — грубо буркнул цзюбао. — Принимаем только валюту.

— Я… — растерялся Сяо Чжань.

Валюта у него была, как было и серебро, но казалось глупым вываливать всё это перед незнакомым человеком. Тем более чаю не хотелось — хотелось только понять, как быть дальше.

— Чего вам? — снова повторил цзюбао. — Или валюта, или серебро. Юани не беру.

— В прошлом месяце, — начал Сяо Чжань, — здесь давали представление…

Цзюбао поднял голову, посмотрел равнодушным взглядом мёртвой рыбины и качнул головой:

— Труппу распустили свою. Объявление висит.

— Не знаете, как найти кого-нибудь? — спросил Сяо Чжань, понизив голос. — У меня друг там был, как с ним связаться?

— Знал бы, не сказал, — фыркнул цзюбао. — Знать тебя не знаю, а про друга скажи. А может, ты — агент?

— Чей? — удивился Сяо Чжань. — Да я!..

— А вот не надо, — рявкнул цзюбао. — Знать не хочу, кто ты, чей ты, и о чём ты. Иди отсюда. Нет тут никакого театра, где искать — не знаю.

В растерянности Сяо Чжань вышел на улицу, ещё раз посмотрел на тёмное здание с потрёпанным листом объявления на двери. Идти было некуда, адреса Чжан Вэя у него не было: сам и отказался из соображений безопасности. Возвращаться к Чу лаоши было нельзя, здесь правота Ибо оставалась неоспорима: подставлять старого учителя своим возвращением было бы верхом глупости.

Тем более, что именно там его и будет искать Ван Ибо. Рассудит вполне разумно, что больше Сяо Чжаню пойти некуда. Думать о том, чего стоило бы труппе подобное возвращение, Сяо Чжань не стал. Он побрёл по улочкам, решив, что в ресторанчике Мо можно будет разузнать хоть что-нибудь. Последней надеждой оставался тот газетный киоск, но какой в этом был смысл? Без возможности раздобыть хоть какую-то информацию, Сяо Чжань становился бесполезен для господина На…

Запах стоял ужасный уже сейчас, в марте — Сяо Чжань прикрывал нос рукавом, протискиваясь по заваленным мусором улочкам. Измождённый опиумом маньчжур справлял нужду в одну из траншей, опасно раскачиваясь на её краю. В паре метров на плотно укатанной дороге играли дети, их мать — усталая женщина в грязном фартуке — развешивала вещи, то и дело поглядывая на малышей. На секунду Сяо Чжань представил, как будут пахнуть простыни, высушенные на этой улочке. Тошнота подкатила к горлу, и он чуть не обогатил траншею своим вкладом. Впрочем, кое-как удалось сдержаться, и он помчался быстрее, надеясь, что всё наконец кончится.

Ничего не собиралось кончаться. В ресторанчике Мо не было тётушки Мо, не было и господина На, как смутно надеялся Сяо Чжань. Не было и ресторанчика. Окна щерились осколками стекла, тёмные выгоревшие помещения не внушали желания зайти. Сяо Чжань застыл, разглядывая исчезнувший ресторанчик. Вся улочка выглядела так — стёртая с лица земли пожаром. Всё ценное отсюда, кажется, уже забрали, по крайней мере царящая вокруг мёртвая тишина не нарушалась перекрикиванием мародёров или бывших жильцов. Пахло гарью, уже начавшей омыляться золой и неизвестностью.

Сяо Чжань побрёл снова в сторону Жоффр, пересёк её рядом с “Глобусом”, но никого знакомого не встретил — витрина была привычно оклеена листовками, а двери аккуратно забили, кажется, сами владельцы. В сторону Сучжоу идти было страшно, так что Сяо Чжань пошёл к Бунду, но не прошёл он и половины пути, как из-за домов показались дымы “Идзумо”.

В животе свело, зубы застучали, и, задохнувшись, Сяо Чжань отшатнулся от Хуанпу, как будто из реки обещали выбраться чудовища. Он свернул с Жоффр, перешёл авеню Эдварда Седьмого, покружил там, пока не заплутал окончательно. Солнце медленно клонилось к закату; Сяо Чжань даже не заметил, как промелькнул целый день. Живот подводило от голода, так что, когда на глаза попалась вывеска какого-то ресторанчика, он не задумываясь толкнул дверь.

Из-за стойки приветливо кивнул мужчина средних лет, Сяо Чжань почти не глядя заказал суп и порцию риса с креветками. Удивившись слишком высокой цене, Сяо Чжань расплатился и сел, рассматривая помещение. Здесь тоже было чисто, хотя и слегка пустовато. У тётушки Мо на полках стояли фотографии, горшки с цветами, тут и там выглядывали статуэтки — фарфоровые лисы и зайцы, изящные танцовщицы. Любимой у Сяо Чжаня, конечно, был дань в образе Юй Цзи, она танцевала с мечами, прикрыв свои полные грусти глаза. Вряд ли ей удалось выбраться из огня. Сгорела и решительная Юй Цзи, и очаровательные зайцы.

Рис с креветками показался странным: рис был колотый и разварился слишком сильно, а креветок оказалось много. Сяо Чжань, нахмурившись, рассматривал розоватые тельца, тронутые краской соевого соуса. А вот суп едва не пошёл не в то горло: стоило сделать первый глоток, как в ресторанчик зашёл японский патруль.

Хозяин тут же вскочил, засуетился, провожая японцев к столику. А Сяо Чжань застыл — губы жёг острый бульон, миску с которым не хватало сил опустить на стол. Запястье заломило, пальцы дрожали, а первый и последний глоток супа встал посреди горла. Японцы шумели, их лающий неприятный язык резал уши.

Кое-как взяв себя в руки и опустив миску, Сяо Чжань уставился в неё, будто на поверхности обещал проступить план спасения. Толкнув ложкой листочек кинзы, Сяо Чжань зажмурился на мгновение и принялся есть, спеша закончить как можно быстрее.

Идти было некуда, он осознал это, стоило выйти из ресторанчика. Не имея адреса Чжан Вэя, и не желая подставить Чу лаоши, а Сяо Чжань не знал куда ещё можно пойти. Денег, судя по цене обеда, у него было мало. Всегда, конечно, оставалась возможность выбраться за пределы блокады и попытаться добраться до относительно безопасного Чунцина, но… Что бы Сяо Чжань делал там, среди соратников Цзян Цзеши.

Сяо Чжань шёл, прекрасно осознавая, где закончится его путь, но стараясь об этом не думать. Закат озарил Шанхай, розовое небо накрыло его, став фоном для шпилей Бунда и Катэй. Чем дальше Сяо Чжань шёл, тем меньше пахло испражнениями, и больше — магнолией. Из плотно зашторенных окон доносились запахи готовки, откуда-то слышалась музыка.

Скоро стало совсем темно. Сяо Чжань, вздохнув, ускорил шаг: комендантский час вот-вот должен был настать, попадаться патрулям вовсе не хотелось. Но Сяо Чжань всё равно задержался у магнолии. Он набрал полную горсть цветов, сам не зная зачем. Наверное, хотелось оставить что-то на память об успешном и бесполезном побеге. Магнолии оглушительно пахли, цветки едва касались кожи.

Консьерж вежливо кивнул, и Сяо Чжань с ответным кивком проскочил мимо, чувствуя, как наливаются жаром щёки и горят уши. Взлетев на третий этаж, Сяо Чжань застыл у двери. Сердце билось так быстро, будто готовилось выпрыгнуть из груди. Оно колотилось о рёбра, казалось, что его биение видно невооружённым глазом, — так сильно оно бросалось в стенку грудины.

Стучать не хотелось — не хотелось и ждать, если Ван Ибо ещё не вернулся. Хотелось просто зайти, закрыть за собой дверь и остаться ждать его, улёгшись на диван. Сделать вид, что не было этого дня, не было блужданий. Будто нет ни зловонных траншей, ни развороченной брусчатки Жоффр, и приветливый хозяин “Глобуса” помашет рукой, стоит Сяо Чжаню пробежать мимо. Рикша крикнет, предлагая свои услуги, и где-то засмеются девушки, спешащие на завивку.

Коснувшись ручки, Сяо Чжань с удивлением обнаружил, что дверь открыта. Потянув её на себя, он скользнул в коридор, торопливо снял ботинки и, загнув задники, сунул ноги в расшитые фениксами домашние туфли. Внутренняя дверь тоже поддалась — бесшумно открыв её, Сяо Чжань оказался в длинном, освещённом единственной лампой коридоре. Всё выглядело так, будто Ван Ибо ещё не вернулся.

Но это оказалось не так. Он сидел на диване в гостиной, задумчиво глядя в пространство. На столике справа стояла уже полная пепельница, но он продолжал курить, не задумываясь о том, куда пристроит окурок. У ног лежала пустая пачка, вторая пряталась в складках пледа, которым обычно укрывался Сяо Чжань, когда читал здесь. Воздух в комнате казался синеватым от дыма: вентиляция не справлялась с тем, сколько курил Ван Ибо.

Он повернул голову на звук. Сяо Чжань не отвёл глаз — Ван Ибо смотрел в ответ пустым, невыразительным взглядом. Ладонь легла на плед, погладила его шерстяную поверхность. Сяо Чжань вздрогнул, глядя, как пальцы Ван Ибо перебирают бахрому подзора.

— Привет, — хрипло поздоровался Ван Ибо, кое-как пристраивая между окурками новый.

— Привет, — тихо ответил Сяо Чжань и шагнул вперёд.

Ван Ибо удивлённо посмотрел на него, брови чуть приподнялись, сложившись во что-то болезненное. Сглотнув, Сяо Чжань сделал ещё шаг, протянул руку, стряхнув с неё цветки, — магнолия упала на ковёр, исчерченный золочёным узором. Ван Ибо посмотрел на предложенную ладонь и поднялся, едва ощутимо оперевшись на неё.

— Привет, — повторил Сяо Чжань, спрятавшись лицом в изгибе плеча Ван Ибо. — Привет.

Тот обнял в ответ молча. Сильный запах табака перебил и парфюм, и кровь, и слабый аромат магнолий, который Сяо Чжань всё же принёс с улицы.

апрель, 1942

Сяо Чжань смотрел в окно, устроившись в постели. От жаровни шло ровное тепло, на углях грелся шуйху⁴¹, плотно пригнанная крышка надёжно защищала чайный лист. На улице потеплело, но в домах ещё стоял холод — Ван Ибо не жалел дров, протапливая комнаты.

Сяо Чжань подозревал, что он был главной причиной: Ван Ибо не был похож на человека, которого действительно волновал холод.

— Ты согрелся? — тихо спросил Ван Ибо, садясь на кровать позади Сяо Чжаня.

— Мм? — лениво отозвался тот, чуть склоняясь к прикосновению.

Ладони Ван Ибо, как всегда, обжигали. Казалось, ему невозможно замёрзнуть: его огонь горел изнутри, пламя облизывало кожу, вырываясь из пор жаром. Плеча коснулись губы, руки Ван Ибо скользнули дальше, обняли поперёк груди. Сяо Чжань позволил ему, откинулся назад, склонив голову на широкое плечо, мягкая ткань домашней рубашки тронула щёку.

— Согрелся? — повторил Ван Ибо на ухо.

— Немного, — прикрывая глаза, ответил Сяо Чжань.

Ван Ибо чуть повозился, вытянул одну ногу вдоль ног Сяо Чжаня, подтащил его ближе, откидываясь на подушках, сам становясь одной из них. Не открывая глаз, Сяо Чжань чувствовал его движения: руки Ван Ибо то сжимались сильнее вокруг его талии, то расслаблялись, ладони легли под бёдра, приподнимая, заставляя опереться сильнее на грудь. Она вздымалась в медленном ровном дыхании, сердце Ван Ибо спокойно билось. Сяо Чжань сосредоточился на нём, стараясь понять, чем Ван Ибо так отличается от всех остальных.

С закрытыми глазами было не рассмотреть его красоты, в молчании не расслышать голоса, оставалось только биение сердца, тихое дыхание, жар его рук и надёжность груди. Собственное сердце Сяо Чжаня сжалось. Тяжесть укрывала его плечи, она была постоянным спутником все месяцы, пока он падал всё глубже, влюбляясь всё крепче, без возможности что-то изменить.

Сегодня Ван Ибо не выходил из дома, без объяснений остался в постели, не позволив Сяо Чжаню привычно откатиться дальше. Обнял поперёк груди, уткнулся лицом между лопаток, от влаги его дыхания по спине разбежались мурашки. Попросил:

— Останься.

И Сяо Чжань замер, накрыл ладонь, лёгшую у сердца, своей.

— О чём ты думаешь? — шепнул Ван Ибо на ухо, возвращая Сяо Чжаня к действительности.

Его пальцы выводили на груди Сяо Чжаня узоры, проскальзывали кончиками между пуговиц, лаская голую кожу. Сегодня Ван Ибо пах мылом, совсем слабо парфюмом — видимо, тот остался на ткани нательной рубашки, — и почти не пах табаком. Постепенно Сяо Чжань понял, что при нём Ван Ибо старался не курить, уходя то в кабинет, то на кухню.

— Почему ты не куришь? — не открывая глаз, спросил Сяо Чжань.

Ван Ибо тихо хмыкнул, коснулся губами виска. Невольно Сяо Чжань напрягся: каждый поцелуй Ван Ибо давался ему с трудом — хотелось повернуться, ответить, крепко впиваясь в губы Ван Ибо болезненным кусачим поцелуем. Хотелось мстить за своё желание, свою бессмысленную и безнадёжную влюблённость, столь очевидно взаимную, что от этого болело в груди.

— Я слышал, это вредно для голоса, — наконец сказал Ван Ибо. — Я люблю, когда ты поёшь.

Сяо Чжань почувствовал, как по линии ресниц выступили слёзы, глаза налились влагой, заныло в носу, эхо плача отдалось в ушах.

— Я так давно не пел, — тихо пожаловался Сяо Чжань, открывая глаза.

Он поморгал, стараясь прогнать ощущение близкого рыдания. Руки Ван Ибо сжались чуть сильнее: он склонился, оставив поцелуй на открытой шее. Сяо Чжань закусил губу, яростно мечтая о темноте.

Серое апрельское небо не вняло его молитвам. Пусть солнца и не было, но жемчужная пена облаков светилась изнутри, лаская Шанхай теплом. Ему это не шло на пользу: полные нечистот траншеи пахли только сильней. Но здесь, в их фешенебельном дорогом районе, в воздухе витал аромат цветников, разбитых во дворах апартаментов, и на их балконах. Их дом тоже тонул в зелени: распустились листья на плюще, увивающем стены, налились цветом и силой бутоны вьюнов.

— Прости, — с сожалением выдохнул Ван Ибо, крепко целуя в щёку, к виску, обжигая дыханием ухо. — Я что-нибудь придумаю. Я обещаю.

Сяо Чжань кивнул, глядя в глаза своему отражению. Напротив постели стоял трёхдверный шифоньер, скрывавший в себе тысячу идеальных костюмов. Узкое зеркало в полный рост позволяло подобрать такой же идеальный галстук, чтобы позже завязать его в холодной пустой ванной. Теперь в зеркале отражались они двое, слившиеся в объятиях.

— Меня пугает это зеркало.

— Почему? — шепнул Ван Ибо, губами прихватив мочку уха Сяо Чжаня.

Тот чуть выгнул шею, позволяя целовать себя, позволяя языком пересчитать россыпь родинок, стекавшую за ворот рубашки. Ван Ибо мелко целовал кожу, чуть пощипывая её губами, — приложи чуть больше усилия, и останется след.

— В нём кажется, что ничего, кроме нас, нет.

Руки Ван Ибо дёрнулись, сжались так крепко, что у Сяо Чжаня едва не затрещали рёбра. Шею обожгло укусом — болезненным, хищным. Не выдержав, Сяо Чжань застонал, впился ногтями в ладони, лежавшие на его бёдрах.

— А там так много всего, — упрямо выдохнул он, через зеркало глядя в лицо Ван Ибо. — Так ведь, Ибо?

Тот укусил ещё раз, а затем длинно, театрально провёл языком, зализывая укус. Дыхание Сяо Чжаня прервала судорога, он шумно втянул воздух, тяжелее откинувшись в руки Ван Ибо.

— Много, — наконец сказал Ван Ибо. — Так много всего, Чжань-гэ. Так зачем тебе выходить туда? Может, лучше остаться здесь? В безопасности и покое? Читать мои книги, слушать мои пластинки?

Сяо Чжань не рисковал повернуться: если скосить глаза, то можно было разглядеть профиль Ван Ибо, пристроившего голову на его плече. Но, казалось, так близко ледяная бездна его взгляда уничтожит Сяо Чжаня, заморозит среди наступившей весны.

— Ибо…

Протестуя, Ван Ибо обнял Сяо Чжаня ещё крепче, зарылся носом в волосы за ухом. Благодаря очкам, Сяо Чжань мог в подробностях разглядеть выражение его лица, отражавшегося в зеркале шифоньера. Разглядеть, но не понять — мелочи складывались в нечитаемое и неясное, скрывшее смысл между нахмуренный бровей и чуть искривлённых губ. Сяо Чжань вздёрнул уголок губ, чуть напрягшись, надул их, изображая обиду.

— Невыносимо скучно, — вздохнул он. — Я скоро прочту все твои книги и наизусть выучу песни с твоих пластинок. “Может быть, я прав, может быть, и нет…”

— “...может быть, я слаб, может быть, силён,” — подхватил Ван Ибо. — “Но как бы…”

Закончить ему Сяо Чжань не позволил — повернулся, ловя губами слова. Ван Ибо ответил, скользнул языком навстречу, сплетаясь им с языком Сяо Чжаня. Поцелуй — неудобный из-за их позы — всё длился и длился, разжигая пламя желания. Сяо Чжань не позволил ему разгореться, отстранился, тяжёло дыша, чувствуя, как возбуждён Ван Ибо, как возбуждён он сам.

— Не могу, — шепнул Сяо Чжань. — Ещё нет.

Ван Ибо кивнул, обнимая крепче, позволяя расслабиться в его руках. Прошло не так много времени, как Сяо Чжань покинул гостевую спальню. В одну из особенно холодных мартовских ночей он просто скользнул в постель Ван Ибо, и тот, чуть вздрогнув, обнял Сяо Чжаня, не задавая вопросов. А сам Сяо Чжань лежал, разглядывая светлый потолок, едва видимый во мраке спальни, прослеживал линии стыка со стенами, более тёмные углы.

Сколько Сяо Чжань ни смотрелся в зеркало, ища какие-то следы, он оставался таким же — слишком худым, со светлой гладкой кожей, усыпанной мелкими точками родинок. Но, казалось, Ван Ибо клеймил его, оставил несходящие следы, инициалы принадлежности, означавшие неизбежность их воссоединения. Ничего не находилось — в зеркале отражалась излишняя худоба, бледность и тени под глазами, шероховатость искусанных губ. Руки Ван Ибо оставили ожоги где-то внутри, выжгли иероглифы имени прямо в душе, откуда Сяо Чжань не знал, как их вывести.

— Завтра, — тихо сказал Ван Ибо. — Завтра я отвезу тебя к твоему Чу лаоши.

— Ты?.. — едва слышно начал Сяо Чжань, но задохнулся, горло перехватило.

— Ты должен будешь жить здесь, — продолжил Ван Ибо, медленно гладя Сяо Чжаня по плечам. — Если исчезнешь, должен понимать, что случится.

Сяо Чжань похолодел, но закивал: вернуться в труппу казалось несбыточной мечтой. Ван Ибо вкладывал её в его руки, обещая невозможное. Ладони Ван Ибо скользнули ниже, он переплёл их пальцы, поднёс к лицу. Поцелуи опаляли кожу, горячая влага дыхания заставляла трепетать сердце.

— Я буду отвозить тебя утром и забирать вечером, — сказал Ван Ибо. — Если не получится, то приедет водитель. Ты должен быть там. Не пытайся сбежать.

Сяо Чжань посмотрел на их отражение — Ван Ибо сидел, продолжая целовать его руку, смотрел поверх переплетённых пальцев цепким холодным взглядом, за которым притаилось чудовище.

— Ты же знаешь, — тихо ответил Сяо Чжань, глядя Ван Ибо в глаза, — я не могу уйти от тебя.

Ван Ибо только хмыкнул, прикрывая глаза. Между бровей пролегла морщинка, вторая легла у губ, делая его лицо старше — и несчастнее. Сложнее всего было не думать о том, что стало бы с ними, не начнись войны.

июнь, 1942

— И сегодня придёт?

— Каждый день приходит, а сегодня не придёт? — раздался раздражённый приглушённый голос. — С чего бы ему не прийти? Нужно же этому псу свою суку забрать.

Сяо Чжань отшатнулся, хотя уже думал войти: до последних слов не было ничего в этом разговоре. Ван Ибо боялись, Чу лаоши поджимал губы и запрещал молоть языками, да только удержишь ли? Шепотки ползли по театру, прятались среди по-летнему лёгких занавесей. Но теперь Сяо Чжань не хотел видеть лиц, по шёпоту не узнал — и ладно, пусть останется неизвестным, для кого он… Повторять даже мысленно не хотелось.

Слишком много правды было в этих словах, слишко похожи они были на собственные мысли Сяо Чжаня. Ударившись о косяк двери плечом и едва не сбив с носа очки неаккуратным жестом, Сяо Чжань оказался в полупустом зале. У столов с гримом никого не было: выступление было назначено лишь на завтра, никто не собирался сегодня рисовать на лице масок.

Сяо Чжань не отказался бы от одной.

Стать благородной Цинь Сянлянь, спрятаться за её горем, отчаянием и незапятнанностью чести. Но в зеркале отразилось его лицо — исхудавшее за последние месяцы, когда он потерял аппетит, а с ним и пару десятков цзиней, — отразилась и шея с едва заметным, но всё же следом поцелуя. Коснувшись его кончиками пальцев, Сяо Чжань посмотрел в сторону.

Если смотреть вдоль линии, где пол соединялся со стеной, то можно было заметить, как повело со временем здание чайной. Если заглядывать в углы, то можно было заметить, как сильно в них собиралась сажа, облепившая тенёты⁴². Если обращать внимание… Сяо Чжань прокатил ногу с пятки на носок, вслушиваясь в скрип половиц.

Мир разговаривал с людьми, желавшими слушать. Сяо Чжань больше всего на свете желал слушать мышиную возню за стеной, перескок кошачьих лап, спешащих за вёрткой добычей, лай собак и повизгивание свиней, загон с которыми прятался в зарослях клещевины. Июньское солнце заставляло её благоухать — от растений шёл свежий чуть сладковатый аромат.

— …сердце уходит в пятки! Взгляд такой, будто уже примеривается, как меня резать…

Голос оборвался, и Сяо Чжань медленно повернулся в сторону двери: отодвинув занавесь, в проёме стоял У Сяошань — он остановился на полушаге с приоткрытым ртом. Качнув головой, Сяо Чжань поднялся, медленно пошёл навстречу, глядя в глаза У Сяошаня. Тот отводил свои, его взгляд метался по комнате, пытаясь избежать Сяо Чжаня. Не дойдя пары шагов до двери, Сяо Чжань остановился.

— Позволь пройти.

Торопливо У Сяошань посторонился — за дверью стоял Ци Мэйхэ, смотрел он на носки своих парусиновых туфель. Сяо Чжань по очереди смерил их взглядами и вышел, стараясь, чтобы плавность его шага была идеальной. Ци Мэйхэ считался его учеником, пусть не личным, но тем, кого Чу лаоши пророчил в будущую главную дань труппы. В этот момент Сяо Чжань понял, что этому не бывать: не позволит он трусу, не способному поднять глаз на предмет своего обуждения, петь за бесстрашную Му Гуйин.

Паника настигла в крошечной комнатке, где хранили старые костюмы. Теперь не было надежды достать новое — труппа перебирала истрепавшиеся ткани, собирая новый костюм, как мозаику. В блокаду Шанхая едва прорывался рис, что говорить о драгоценном шёлке, который вручную должны были расшивать день и ночь. Вышивальщицы штопали военную форму — кто японскую, кто нет. Все мастерицы шитья были заняты тем, что латали прорехи в зимних вещах, страшась наступления холодов. Следующей зимой с дровами должно было стать хуже прежнего.

Задыхаясь, Сяо Чжань закусил губу, привалившись спиной к двери. Он медленно дышал через нос, пытаясь усмирить разбушевавшееся сердце. Прошедшие два месяца он провёл едва ли не в эйфории, счастливый возвращением к труппе и театру. Юй Цзи танцевала с мечами, Ян гуйфэй тосковала в саду, все его лица — его героини — раз за разом выходили на сцену, стирая действительность за стенами чайной. Зрители вернулись: мужчины приводили своих жён и детей посмеяться и поплакать над давно известными судьбами — сил плакать над своей не было ни у кого.

У Сяо Чжаня тоже не осталось слёз. Однажды он проснулся раньше Ван Ибо и в неверном рассветном сумраке несколько долгих минут разглядывал его лицо. Сяо Чжань мог бы встать сейчас, добраться до кухни, где были ножи, или снять со стены гостиной декоративный меч, и покончить со своей мучительной виной. Вот только в сероватом свете Ван Ибо походил на совсем юношу — чуть отёкшие щёки, надувшиеся губы. Тогда Сяо Чжань, сам не заметивший, как навис над Ван Ибо, рухнул на свою подушку, глядя в потолок, — слеза скользнула из уголка глаз и затерялась в волосах. Стоило скосить глаза, как он наткнулся на тёмный внимательный взгляд. Ван Ибо смотрел на него так, будто видел насквозь.

— Ты не спишь, — слабо сказал Сяо Чжань.

— Нет, — тихо откликнулся Ван Ибо, и протянул руку, пальцем стирая след от слезы.

Больше плакать не получалось: Сяо Чжань всегда вспоминал глаза Ван Ибо, его тихое ожидание — что же решит Сяо Чжань. Раз за разом Сяо Чжань выбирал глупую неокончательность жизни.

— Эй, — раздалось из-за двери. — Пусти.

Не веря своим ушам, Сяо Чжань поспешно посторонился. Чжан Вэй скользнул в приоткрывшуюся дверь и тут же сгрёб Сяо Чжаня в объятие. Сяо Чжань и сам схватил его так крепко, что заныли плечи. Пальцы заболели от того, как впились в тощие бока, а с губ сорвался невольный смешок — чуть истеричный, но счастливый.

— Чёрт! — воскликнул Сяо Чжань. — Как ты здесь?

Они не виделись больше полугода. После той злополучной облавы Сяо Чжань почти четыре месяца просидел взаперти, а когда вернулся в труппу, там не было ни Ван Мяо, ни Ли Цзы, ни, естественно, Чжан Вэя. Сяо Сюй смотрела на него подозрительно и так не начала снова доверять, как будто боялась при нём сболтнуть лишнего. Понимание её поведения не облегчало мучительного одиночества, в котором продолжал пребывать Сяо Чжань.

— Пришёл повидать своего диди, — фыркнул Чжан Вэй. — Говорят, ты зазнался и прикрываешься своим цепным псом? Будешь ли ты угрожать мне расправой?

— Чертовски смешно, — ткнув кулаком в рёбра Чжан Вэя, проворчал Сяо Чжань. — Просто обхохочешься. Что произошло? Со мной никто не говорит, даже сяо Сюй смотрит волком.

Чжан Вэй тряхнул головой, отстранился, разглядывая Сяо Чжаня с длины вытянутых рук. Удивлённо приподняв брови, Сяо Чжань позволил осмотреть себя, как будто он был то ли породистой лошадью, то ли товаром на невольничьем рынке.

— Говорят, — резко посерьёзнев, тихо проговорил Чжан Вэй, — он тебя бьёт. И мучает так, что ты не смеешь сказать. Что иногда ты так измотан, что не можешь петь, и тогда он привозит тебя. Что ты слишком горд, чтобы признаться.

Поражённый, Сяо Чжань приоткрыл рот, но Чжан Вэй качнул головой, не позволяя прервать себя.

— А ещё говорят, что ты получил что хотел. Золотую клетку и в придачу цепного пса. Что ты спишь с ним по собственной воле, что предал все идеалы. Кому я должен верить, Чжань-Чжань? Скажи мне.

Закусив губу, Сяо Чжань отвёл взгляд. Он тронул руку Чжан Вэя, заставляя отпустить себя. Прикосновение показалось лишним, ненужным, подчёркивавшим собственную грязь Сяо Чжаня. Отшагнув в сторону тюков, Сяо Чжань уселся на один из них — в воздух взметнулась пыль, откуда-то из глубины комнаты послышалось недовольное мяуканье. Сяо Чжань, не удержавшись, улыбнулся, глядя в темноту.

— Улыбаешься ты всё так же, — тихо сказал Чжан Вэй.

— Я не знаю, как тебе ответить, — признался Сяо Чжань.

— Отвечай как есть, — пожал плечами тот, устраиваясь напротив. — Я не верю ни тем, ни другим, а в конечном итоге поверю только тебе. С тобой я ел из одной миски, спал в одной кровати и до кровавых мозолей тренировал шаги. Ответь мне, Чжань-Чжань. Что у тебя происходит? А потом и я расскажу.

— Он так нежен, что мне становится страшно, — шепнул Сяо Чжань, снимая очки.

Мир тут же расплылся, потерял очертания — исчез Чжан Вэй и тюки, исчезла вьющаяся в узком потоке света пыль. Сяо Чжань хотел бы исчезнуть тоже, но вместо этого чувствовал, как теплом наливается грудь, в которой предательски откликалось на воспоминание сердце.

— Я… Конечно, он меня не бьёт, — торопливо пробормотал Сяо Чжань, пытаясь удержать все рвущиеся наружу слова. — Однажды я ударил его, а уж сколько раз оскорблял… Вэй-Вэй, он ни разу не тронул меня и пальцем.

— А?.. — почти шёпотом спросил Чжан Вэй. И Сяо Чжань оборвал его тычком, поняв с полуслова.

Щёки обожгло жаром — он закрыл руками лицо, едва не угодив дужкой очков прямо в рот. Досадливо поморщившись, Сяо Чжань завозился в поисках платка, пытаясь оттянуть момент окончательного признания.

— Не говори, — грустно сказал Чжан Вэй. — Я помню: у него горячие руки.

Сяо Чжань кивнул и откинулся на тюки, разглядывая тьму потолка, — без очков он не видел ничего; слабый свет, льющийся из крошечного окна, ничуть не помогал. Всё расплывалось в марево.

— Я ненавижу его, — шепнул Сяо Чжань. — И так сильно люблю, что самому страшно.

Сяо Чжань думал, что следующим услышит звук отворяемой двери: Чжан Вэй просто уйдёт, не выдержав тяжести сказанных слов. Вместо этого руку тронула другая рука, Чжан Вэй бесцеремонно пихнул Сяо Чжаня в сторону и улёгся рядом, привычным теплом вдоль бока. У него пальцы были ледяные; они вечно шутили, что их дружба — это дружба двух жаб.

— Как так вышло? — тихо спросил Чжан Вэй. — Это же Ван Ибо. Японский пёс, с радостью устраивающий бойню.

— Я знаю, — содрогнувшись, ответил Сяо Чжань. — Я знаю. Я…

Он оборвал себя, едва не сказал “видел”. Говорить об этом было нельзя: нельзя, чтобы кто-то узнал, что ради него Ван Ибо смолчал. В первую очередь это не пошло бы на пользу самому Сяо Чжаню: мало ли кому пришло бы в голову попытаться надавить на Ван Ибо через него.

— Я знаю, — повторил Сяо Чжань, мучительно ощущая возникшую между ними тайну. — Но…

— Какое же тут может быть “но”? — удивился Чжан Вэй, гладя его по плечу. — Я видел его работу. Чёрт, да он псих!

— У него горячие руки и до смешного холодный нос, — грустно сказал Сяо Чжань, как будто бы это что-то проясняло.

— Холодный нос, — кивнул Чжан Вэй. — Ты уверен?

— Конечно нет, — резко ответил Сяо Чжань. — Я каждый час корю себя за это! Стоит посмотреться в зеркало, и я вижу за собой его тень. Чёртов идеальный костюм, ровный узел щегольского галстука. Я теперь ненавижу яблочный сок, видеть его не могу, стоит услышать запах, как начинает тошнить. “Оставайтесь к нему поближе!..” Знал бы!..

Оборвав себя, Сяо Чжань чуть повернулся, уткнувшись лицом в грудь Чжан Вэя. Тот обнял его за плечи, покачал, как ребёнка, утешающе погладил спину. Мысль стучала в висках: чуть не выдал и себя, и господина На. Не годился Сяо Чжань для шпионских игр и сам это понимал: дважды за разговор едва не сболтнул лишнего.

— Если так, — осторожно проговорил Чжан Вэй, — один господин просил передать поклон.

— Господин?

— Для тебя его фамилия На, — пояснил Чжан Вэй.

Сяо Чжань отстранился, поспешно нацепил на нос очки, заглядывая в лицо Чжан Вэя. Тот смотрел серьёзно, чуть нахмурив брови. Серьёзный вид не шёл ему: без грима Чжан Вэй походил на деревенского простачка, разве что нос выдавал благородное происхождение. Его мать не уставала повторять: отцом Чжан Вэя был никто иной, как Сунь Чуаньфань⁴³. Оба они сомневались в её словах, хотя при должном воображении даже находилось некое сходство. Только вот чуть торчащие уши и лихой излом перебитой в детстве брови придавали Чжан Вэю бандитский вид.

— Ты ввязался в это? — грустно спросил Сяо Чжань, для верности встряхнув Чжан Вэя.

— Ты влез первым и с чертовски плохими последствиями, — парировал Чжан Вэй. — Я уж точно не влюблюсь в торговок на рынке, среди которых толкусь.

— Как же театр? — вздохнул Сяо Чжань, укладываясь на тюк. — Ты же чертовски талантлив.

— К чёрту, — тряхнул головой Чжан Вэй. — Я не ты, не могу танцевать для них. И спеть не смогу. Не хватит мне выдержки. Из нас двоих ты лучший актёр. И господин На напоминает, что ждёт любых известий.

— Могу сообщить, — язвительно проворчал Сяо Чжань, — что у Ван Ибо по меньшей мере сотня галстуков. Что я должен ему передать? Как касается моей щеки, прежде чем поцеловать?

Сказал и замолк, поражённый пронзившим уколом: хотелось оказаться в квартире Ван Ибо, в их спальне, где можно было бы раз за разом притворяться, что ничего вокруг нет. Есть только они, и общая нежность прикосновений.

— Чёрт, — фыркнул Чжан Вэй. — Действительно важная информация.

— У меня её много, — со смешком отозвался Сяо Чжань, справившись с собой. — По-моему, он ничего не привозит домой.

— Скоро начнёт, — пожал плечами Чжан Вэй. — Господин На в этом уверен. Уж не знаю, в чём дело.

— Мне бы его уверенность, — вздохнул Сяо Чжань.

— В любом случае, — снова посерьёзнев сказал Чжан Вэй. — Запоминай.

Он склонился над полом и начал тихо стучать костяшкой о настил — раз-два-три, раз-два, раз-два-три, раз. Сяо Чжань считал каждый стук, прерываясь в паузах и узнавая ритм. Закончив, Чжан Вэй поднял на него глаза:

— Постучишь так в тот газетный киоск, спросишь Дэйли и передашь бумаги. Не злоупотребляй: господин На боится, что, если возьмёшься часто ходить, твой благоверный примется ревновать. Но и только с документами не ходи — увидят закономерность.

— Не гожусь я для шпионских игр, — простонал Сяо Чжань, рушась на тюк. — Не гожусь.

Из темноты вышел здоровенный черный кот — вот почему они до сих пор не видели его. Шерсть идеально сливалась с тенями, делая котище почти невидимым среди наваленных тюков. Он уселся в пятне света и принялся вылизывать переднюю лапу, поглядывая столь презрительно, что у Сяо Чжаня защекотало от смеха в носу.

— Не годишься, — согласился Чжан Вэй, пихнув Сяо Чжаня в бок. — А я ещё меньше гожусь. И где мы?

— В Шанхае, — ехидно ответил Сяо Чжань, поднимаясь на ноги. — И в пыли.

Кот поднял на него голову, глаза блеснули зеленью в темноте. Чжан Вэй поднялся следом и снова сгрёб Сяо Чжаня в объятия. Он слегка пах потом, табаком, смесью запахов давно носимой одежды, которую удавалось разве что выполоскать в водах Сучжоу. Сяо Чжань прижался крепче, сдавливая Чжан Вэя в руках.

— Чертовски по тебе скучал, — шепнул Чжан Вэй. — И по твоей способности обнаружить свет там, где его просто не может быть.

— Это ты о чём? — так же тихо спросил Сяо Чжань. — Смеёшься надо мной?

— О горячих руках, — фыркнул Чжан Вэй. — Немного. Но только от большой любви. Береги себя, Чжань-Чжань. И не слушай сплетен. Пусть болтают, ты-то знаешь, что происходит на самом деле.

Чжан Вэй выскользнул за дверь, а Сяо Чжань снова опустился на тюк. Кот разлёгся на полу и теперь вылизывал живот, на котором оказалось белое пятнышко. Оно пряталось между задних лап, и не будь кот достаточно нагл, чтобы разлечься перед Сяо Чжанем, выставив вверх брюхо, пятно осталось бы незамеченным.

— Вот тебе и свет, — со смешком сказал Сяо Чжань. — Да, кот?

Тот повёл ухом в его сторону, но своего занятия не прекратил. Тщательно вылизывая шерсть, наверное, он пытался избавиться от пыли, но если оставаться в этой комнатушке, то было это совершенно бессмысленным.

Вздохнув, Сяо Чжань прикрыл глаза. Он ведь в действительности не знал, что происходит на самом деле. Сначала просто плыл по течению, оправдывая себя тем, что следует просьбе господина На. А позже Сяо Чжань оказался в ситуации, когда, кроме как к Ван Ибо, ему было не к кому пойти: никто не ждал его, не было места, где он был бы в безопасности. Ван Ибо же не просил ничего взамен, до смешного благородно исполняя желания Сяо Чжаня. Прислушиваясь к ним так внимательно, что, казалось, замечал их даже раньше самого Сяо Чжаня.

Выходя из каморки, Сяо Чжань пропустил вперёд себя кота. В свете коридорных ламп он показался ещё чудовищнее — огромный, с лоснящейся густой шерстью, кот, задрав хвост, отправился в сторону кухни: наверняка там его и кормили в благодарность за ловлю мышей. С того места, где стоял Сяо Чжань, было отлично видно здоровенные кошачьи яйца, бубенчиками висевшие между лап.

— Мужик, — тихо пробормотал Сяо Чжань, улыбнувшись краешком губ.

Кот свернул, оставив Сяо Чжаня одного. Разговор с Чжан Вэем и кошачья вальяжность успокоили панику. Гордо вскинув подбородок, Сяо Чжань вышел в зал, где должны были заканчивать репетицию, — он свои партии уже отработал. На сцене Да Фэнь и Цуй Цзи сражались: Да Фэню предстояло играть Сюй Сяня, а Цуй Цзи досталась роль Фахая. Чу лаоши внимательно следил из зала, но молчал: Чжан Вэй действительно хорошо вымуштровал своего ученика. В тени чуть в стороне от перепуганного цзюбао кто-то сидел.

Сердце забилось скорей, стоило только увидеть широкий разворот плеч и щегольскую шляпу, привычно лежавшую по правую руку. Сяо Чжань подошёл ближе, опёрся бедром о стол, закрыв вид на сцену.

— Растеряете интерес, насмотревшись репетиций, — строго сказал он, сверху вниз глядя на Ван Ибо.

Тот откинулся на спинку стула, осмотрел Сяо Чжаня с ног до головы.

— Ни за что. Я прихожу смотреть лишь на вас, господин Сяо, — чуть улыбаясь ответил Ван Ибо. — Там дождь, я приехал забрать тебя.

— Забери, — согласился Сяо Чжань, не отрывая взгляда от лица Ван Ибо. — И отвези домой.

³⁹ 上海沪剧社 - собственно Шанхайский оперный театр, но я пишу так, потому что есть Ш. оперный театр европейской оперы 上海大剧院

⁴⁰ обособленные кварталы в центре некоторых крупных городов Китая в XIX — начале XX веков, сдаваемые в аренду иностранным государствам; пользовались правом экстерриториальности и охранялись полицией и вооружёнными силами державы-арендатора

⁴¹ чайник для нагрева воды

⁴² паутина в углах

⁴³ реальный человек, нанкинский военачальник

Chapter Text

август, 1942 - январь, 1943

Впервые отстукивая нужный ритм, Сяо Чжань размышлял, не выпрыгнет ли из груди сердце. Оно вторило пальцам — раз-два-три, раз-два, раз-два-три, раз, — билось в горле. Казалось, вот-вот — и Сяо Чжань выплюнет его на сведённую судорогой страха ладонь. Но всё обошлось: Сяо Чжань сунул конверт под стопку газет, забрал свою — беспечную светскую хронику, идиотские новости мира спорта, как будто на всём свете оставался хоть один человек, сейчас всерьёз интересовавшийся конным поло. Кто вообще интересуется конным поло? Самый бессмысленный и глупый спорт, какой могли изобрести лаоваи.

И в том конверте была какая-то глупость, мелочь, услышанная случайно: звонил господин Хэ, Ван Ибо разговаривал в кабинете, а Сяо Чжань, обмирая, прижимался спиной к стене, вслушиваясь в низкий голос. Спасало чистое произношение Ван Ибо, — удивительная особенность для человека, знавшего три языка и шанхайский диалект. Сяо Чжань нисколько не удивился бы, выяснись, что и кантонский давался Ван Ибо без труда.

Все они, живущие в Шанхае, тем более на территории сеттльмента, в разной степени владели несколькими языками. Сяо Чжань прекрасно читал на французском, но не выговорил бы ни слова: их грассирующая “р” не давалась ему абсолютно. Ван Ибо же она давалась, пусть словарный запас и не блистал разнообразием. Английский, немного немецкого — то, что невольно налипало, когда вокруг царило европейское многоголосье.

Помимо этого, Ван Ибо говорил на японском и корейском, и оставалось благодарить богов, что со своим начальником он предпочитал китайский, иначе невеликая разведывательная ценность Сяо Чжаня исчезла бы вовсе.

Разговор был о передаче неких станков. Сяо Чжань, ничего не понимавший в технике, чуть не завыл с досады, но старательно запомнил все детали, касавшиеся времени и места: автоколонна должна была прибыть к одному из складов на берегу Хуанпу, где станки бы погрузили на конфискованный пароход.

Показушная беспечность японцев заставляла Сяо Чжаня скрежетать зубами — они, словно издеваясь, демонстрировали свою безнаказанность и превосходство. Если мы переправляем груз, то автоколонной! Что может привлечь больше внимания, чем это, в практически лишённом топлива Шанхае!

Остановились автомобили светских львов, замерли в гаражах: их хозяева либо склонили головы перед захватчиками, либо оказались в концлагерях. Кому повезло, те попали в Коломбия Кантри Клаб, кому нет — в места похуже. Кончилось это тем, что по наличию автомобиля можно было понять, кому принадлежал пассажир. Сяо Чжань думал об этом каждый раз, когда усаживался на кожу просторных сидений, ожидая, когда рядом устроится Ван Ибо.

Тогда передача информации казалась чем-то грандиозным — как же, наконец-то пребывание в доме Ван Ибо перестало быть бесполезным! Наконец-то он имел хотя бы крошечное, глупое оправдание своей лёгкой, беззаботной жизни. Если бы не бесконечно терзавшие сомнения и утомительные тяжёлые мысли, жизнь Сяо Чжаня была бы именно такой. Он практически ежедневно отправлялся в театр, исключая те дни, когда Ван Ибо запрещал ему выходить из дома, досыта ел и имел возможность раздобыть практически любую желанную вещь.

Иногда думалось, что стоит попросить — и Ван Ибо с удовольствием снимет ему с неба Луну, только вот Сяо Чжаню она была без надобности. Вместо этого Ван Ибо привёз на Чжунцю лунных пряников, а когда Сяо Чжань загрустил, что среди них не было с мясом, предложил слепить их самим. И действительно где-то нашёл всё необходимое, включая формочки, которыми Сяо Чжань с удовольствием проштамповал пряники, выдавливая на них узоры.

Часто остававшийся дома — не смевший спорить и знавший, что идти ему некуда, — Сяо Чжань начал всё больше готовить, используя неведомо откуда взявшуюся кулинарную книгу. Многого в Шанхае тех месяцев было не раздобыть, но Ван Ибо привозил то морепродукты, то ставший баснословно дорогим рис. Время продолжало течь, месяц сменялся другим, пришёл и ушёл Чжунцю, минул октябрь, когда Сяо Чжань грустно поздравил себя с очередным днём рождения.

— Когда же родился ты?

Ван Ибо не ответил: он спал, сморенный сытостью. Сяо Чжань погладил его лицо, обвёл синяки под глазами. Кожа Ван Ибо потеряла свой юношеский цвет, казалась серой, насильно лишённой молодости. Прижавшись губами к морщинке, пролёгшей между бровей, Сяо Чжань почувствовал горечь — война отняла у него Ван Ибо, лишила возможности влюбиться в него беззаветно и отчаянно. Как бы ни трепетало сердце, на задворках разума всегда был тихий шёпот, едва различимый. Голос осуждал, презрительно выплёвывал оскорбления. Война лишила Сяо Чжаня возможности смотреть на Ван Ибо с открытой, нескрываемой нежностью, заставила отводить глаза и мучиться, мучиться бесконечной виной.

— Почему, — не прося ответа, шепнул Сяо Чжань, прижимаясь к Ван Ибо совсем близко. — Почему же так вышло.

Кожа покрылась мурашками — он был слишком раздет для холодного ноябрьского вечера, но подниматься на дрожащие ноги не было сил. Ван Ибо, неутомимый в своей страсти, не прекращал ласк до тех пор, пока всё, что ни оставалось Сяо Чжаню, — молить о пощаде. Дрожь пробежала по обнажённой спине; Сяо Чжань поморщился, зная, что нужно дойти до ванной — там уже топилась печь, нагревая воду. Ван Ибо чмокнул губами, что-то пробормотал и сладко вздохнул — во вздохе прорезался негромкий хрюкающий всхрап.

— Свинюшка, — чуть улыбнулся Сяо Чжань, почувствовав, как в уголках глаз кольнуло.

Он всё же выскользнул из объятий, на что Ван Ибо недовольно заворчал и подгрёб к себе подушку, прижимая к груди. Сяо Чжань вышел в коридор, плотно закрыв дверь и привычно скользнул в кабинет. Оглянувшись, он вздохнул, поплотнее затянул пояс халата и взялся перебирать пластинки. Плоский ключик нашёлся на этот раз в потрёпанном конверте с записью Ирены Абендрот. Хмыкнув, Сяо Чжань пробрался к бюро.

Темное дерево тепло скользнуло под пальцами, Сяо Чжань привычно выдвинул один из ящиков, чуть напрягшись, вытащил его из пазов. Быстро просмотрев документы, Сяо Чжань раздосадованно прикусил губу: ничего важного не было. Скорее всего, назавтра Сяо Чжань явится за своей порцией светских сплетен с пустыми руками.

Это не было редкостью. Сяо Чжань не решался рисковать, залезая в бумаги Ван Ибо каждый день. В конце концов, передавай он всё, что приносил домой Ван Ибо, очень скоро бы всё закончилось. Но каждый раз, не обнаружив ничего полезного, Сяо Чжань расстраивался. Поспешно собрав бумаги, Сяо Чжань на всякий случай заглянул на полку, куда должен был поставить ящик.

Сердце радостно ухнуло — тонкий конверт, вероятно, соскользнул со стопки. Сяо Чжань поспешил сложить всё обратно, стараясь не нарушать порядка: Ван Ибо, отличавшийся страшной педантичностью, граничившей с занудством, раскладывал письма в алфавитном порядке, опираясь на латынь. Стоило понять это, как Сяо Чжань едва не выдал себя смехом.

В тонком конверте не было ничего, кроме адреса и даты, — в годовщину Перл-Харбора что-то должно было произойти на одной из фабрик. Сосредоточенные на территории бывших концессий заводы не прекратили работу, хотя условия, конечно, сильно изменились. Сяо Чжань, бесконечно далёкий от производства, старательно запомнил длинное многословное название и сунул неподписанный конверт наверх стопки. Ящичек встал в пазы и скользнул на место.

Торопливо приведя бюро в порядок, Сяо Чжань убрал ключ в конверт с арией из “Тоски”. Можно было оценить хитрость Ван Ибо: Сяо Чжань только сегодняшним вечером, встретив его с работы, рассуждал об этой записи. А переслушивать их сразу после ознакомления Сяо Чжань привычки не имел, предпочитая дать музыке улечься, несколько усвоиться. Если бы тайник не был раскрыт, то Сяо Чжань не имел бы и шанса наткнуться на ключ в ближайшие пару дней.

Впервые Сяо Чжань нашёл его совершенно случайно: в тоске он перебирал конверты и забрался в самый дальний ряд коллекции, отведённый Ван Ибо для пластинок, которые он хранил из жалости. Ключик подошёл к ящику бюро, но потянуть на себя смелости не хватило. В жаркий и влажный шанхайский август Сяо Чжань замёрз — покрылся гусиной кожей, застучал зубами, едва ли не с ужасом глядя на то, как поблёскивало солнце на потёртом металле. Он решился только через несколько недель: перерыл все пластинки и снова нашёл ключ — уже в другом конверте. Так он стал чаще изучать светскую хронику, а к мёртвым японским часовым прибавились время от времени сорванные поставки еды или тканей.

“Чайна Пресс” рассказывала о безусловных успехах завоевателей, Ван Цзиньвэй показательно управлял несуществующим государством, жители нейтральных стран продолжали развлекаться в танц-холлах Шанхая. То и дело там встречались французы, прикидывавшиеся петеновцами⁴⁴, итальянцы или по таинственным причинам ещё не оказавшиеся в лагерях американцы или британцы. Удивлённые собственной свободой, они пили так, будто завтра не собиралось настать. А может быть, на них точно так же действовал утомительный жестокий восход, никак не желавший кончаться.

Его лучи уже накрыли всю Юго-Восточную Азию, Сяо Чжань то и дело слышал обрывки новостей — зверства японцев в Сингапуре, Куала-Лумпуре, их бессмысленная жестокость, стиравшая их принадлежность к человечеству.

Всеобщая ненависть играла Сяо Чжаню на руку: не только он был источником информации. Все, кто мог хоть что-то разузнать, тут же начинали трепать об этом на улицах, надеясь, что их шёпот расслышат нужные уши. Так и случалось — не зря же Чжан Вэй и другие крутились на рынках и в чайных, прикидываясь мелкими спекулянтами. В том вале информации, которая заполонила Шанхай, иногда попадались и те слухи, какие подтверждал Сяо Чжань.

Возможно у господина На были и другие шпионы, такие же невольники ситуации или специально внедрявшиеся в ряды врага, но Сяо Чжань предпочитал ничего из этого не знать. Ключик надёжно покоился в конверте рядом с божественным сопрано Ирен Абендрот. Горячая вода обняла плечи, стоило Сяо Чжаню устроится в ванне; перед глазами всё стояло название той фабрики — судя по английскому именованию, её стоило искать на востоке. Но это уже не было заботой Сяо Чжаня.

Прикрыв глаза, он откинулся на её бортик, наслаждаясь тем, как расслаблялись мышцы. Какие-то полчаса назад он был едва не расплавлен, разморён нежностью и ласками, но краткое время в кабинете — и вот его едва не свело судорогой.

— Не подхожу, — пробормотал себе под нос Сяо Чжань. — Решительно не подхожу для подобных дел.

Он вздохнул и шевельнулся, вода плеснула о бортик.

***

Чем ближе подходил Дунчжи⁴⁵, тем больше времени Сяо Чжань проводил в заполненной горячей водой ванне, и тем чаще Ван Ибо, отвезя Сяо Чжаня домой, снова исчезал на тёмных выстуженных улицах Шанхая. Что-то происходило там, чего Сяо Чжань одновременно страшился и ждал. Война казалась бесконечной, Сяо Чжань уже с трудом помнил, что когда-то её не было и он без опаски выходил из дома.

В тот день снова был налёт. Американцы бомбили бывшие собственные заводы, не позволяя японцам использовать их мощности. Сяо Чжань старался не думать о том, что именно сейчас Ван Ибо, вероятно, был где-то там, там же были и люди, которым он — Сяо Чжань — передал информацию.

— Я так устал, — шепнул Сяо Чжань, глядя в потолок. — Когда-нибудь это кончится…

Думать об этом не хотелось тоже: конец означал… Завершить мысль Сяо Чжань себе не позволил, опустился с головой под воду. Открыв глаза — их тут же неприятно защипало от воды, — он посмотрел на тот же потолок. Сквозь толщу воды побелка казалась серее, слабые волны искажали линии. Нос защипало, начало сдавливать грудь. Сяо Чжань выдохнул оставшийся в лёгких воздух — к поверхности метнулась стайка пузырей. Стало больно, рёбра свело, тело вопило о необходимости вынырнуть, но Сяо Чжань продолжил смотреть в сероватый потолок, сейчас ещё больше исказившийся от его дыхания.

После он едва отдышался, перед глазами плыли тёмные пятна. Шумно втягивая воздух, Сяо Чжань думал, что едва не убил себя, с ослиным упрямством противостоя желанию тела жить. Посмотревшись в зеркало, он не заметил и следа произошедшего — на щеках выступил румянец, плечи раскраснелись от горячей воды. Он страшно исхудал, ключицы готовы были прорвать кожу — Сяо Чжань провёл пальцами от выступающей под горлом косточки по ксилофону рёбер.

— Красавец, — саркастически сказал он, глядя в зеркало. — Кости на суп, а не человек.

Закутавшись в халат, Сяо Чжань вышел в коридор. Время уже близилось к полуночи, огни Шанхая, прятавшиеся за шторами, давно зажглись. Вечеринка не прекращалась, становясь всё отчаяннее, — веселье отдавало горечью.

— Привет, — раздалось от двери, и Сяо Чжань замер, опуская вниз руки.

Он шёл, продолжая вытирать отросшие волосы, и стоявший у входа Ван Ибо оказался полной неожиданностью. А тот медленно стягивал с рук перчатки, глядя так жадно, что Сяо Чжаня мгновенно опалило желанием. Показалось, что один этот взгляд толкнул Сяо Чжаня в чан с кипятком, так загорелась кожа.

Ван Ибо пристроил на полку шляпу и шагнул вперёд, ближе, будто крадя воздух из пространства вокруг. Сяо Чжань попытался вдохнуть и вышло громко — судорожно и торопливо. Ладонь Ван Ибо легла на талию, уцепилась за пояс халата и дёрнула, полотенце полетело на пол. В ответ, мгновенно загоревшись, стоило представить, как они выглядят — полностью одетый Ван Ибо в его идеальном костюме цвета соли с перцем и Сяо Чжань в едва держащемся халате, — Сяо Чжань вцепился в лацканы пиджака. Пальцы скользнули вверх, к воротнику, тронули шею, погладили уложенные волосы. Сяо Чжань наблюдал за собой отстранённо, со странным ощущением нереальности происходящего — Ван Ибо прижимал его к своей груди и, чуть запрокинув голову, смотрел прямо в лицо. Его взгляд медленно гладил черты, и каждое движение заставляло Сяо Чжаня дышать тяжелее.

— Поцелуй меня, — не выдержал Сяо Чжань. — Поцелуй меня, или, небом клянусь…

— Что? — шепнул Ван Ибо. — Или что?

Вместо ответа Сяо Чжань сам впился в его губы — больно, кусаясь, вталкиваясь языком в рот, как будто он здесь был завоевателем. Дёрнул волосы на затылке — наверняка больно, запустил пальцы глубже, притягивая Ван Ибо ещё ближе.

— В спальню, — прохрипел Ван Ибо, вырвавшись из поцелуя.

Сяо Чжань попытался отстраниться, шагнул назад, не отрывая глаз от стремительно распухших, покрасневших губ. Ван Ибо отпустил его, но в последний момент удержал за пояс, одним длинным наигранным движением распустил его узел. Полы разошлись, качнувшись, обнажая Сяо Чжаня. От холодного воздуха мгновенно напряглись соски — он почувствовал это тянущее ощущение и увидел, как оно подействовало на Ван Ибо. Шумно выдохнув, он двинулся вперёд, не сводя взгляда с Сяо Чжаня, — стало по-настоящему страшно: его лицо выражало желание настолько сильное, что, казалось, Ван Ибо просто убьёт, задушит своей страстью.

— Ибо, — отступая назад, позвал Сяо Чжань, чувствуя, как проседает голос, как он становится ниже и одновременно беспомощнее. — Ибо.

Ничего не ответив, Ван Ибо сделал ещё шаг, и ещё. Сяо Чжань торопился от него уйти, едва не срываясь в глупый, бессмысленный бег. Халат медленно сползал с плеч, но было не до него: холод отступил, потерял свою важность. Едва не запнувшись на пороге, Сяо Чжань всё же оказался в спальне — возникло минутное желание захлопнуть перед Ван Ибо дверь, запретить ему подойти. Но предательская жажда, возбуждение, уже заставившее член тяжело налиться кровью, помутили рассудок, и вместо этого Сяо Чжань протянул руку навстречу чудовищу, выглянувшему из знакомых глаз.

— Садись, — велел Ван Ибо, толкая Сяо Чжаня к кровати.

Тот поспешно сел — халат совсем распахнулся, соскальзывая с плеч. Сяо Чжань попытался забраться глубже на постель, но Ван Ибо качнул головой и плавным движением оказался у ног. Задрожав, Сяо Чжань почувствовал, как внизу живота желание едва не взорвалось: мышцы свело, член дёрнулся, окончательно поднимаясь. Взгляд Ван Ибо, направленный снизу вверх, ничуть не казался просящим. Не сумев удержать стон, Сяо Чжань попытался прикрыться, накинуть полу халата.

— Не нужно, — тихо сказал Ван Ибо, и его ладонь легла на взъём стопы. — Не закрывайся.

Стоящий на коленях, полностью одетый, застёгнутый до последней пуговицы и даже не ослабивший галстука, Ван Ибо едва не сводил Сяо Чжаня с ума. И следующим движением он всё-таки свёл, заставил захлебнуться воздухом, выгнуться, чувствуя тёплое дыхание на пальцах ноги.

— Ибо!..

Договорить Сяо Чжань не успел, да и не знал, какие слова искал — Ван Ибо коснулся языком между пальцев, провёл по их внутренней стороне, заставляя поджаться. Его рот обжигал, язык и губы — скользкие и нежные — ласкали не знавшую подобного кожу. Ступня горела, одновременное ощущение щекотки и обволакивающего тепла заставляло Сяо Чжаня извиваться.

— Прекрати! Ван Ибо!..

Но тот не послушал — только мотнул головой, подхватывая вторую ногу и устраивая её на своём плече. Ткань пиджака, шероховатая и плотная, сдвинулась по подплечнику; язык Ван Ибо скользнул от пальцев к пятке, а Сяо Чжань, жмурясь, застонал. Дрожь рождалась где-то внутри, член лёг на живот, а Сяо Чжань, растерявший силы, опустился на локти. Ван Ибо, не прекращая смотреть, обвёл языком пятку — от щекотки пальцы напряглись, расходясь в стороны, — и он тут же скользнул к ним, вбирая в рот. Сяо Чжаня затрясло, на живот упало несколько капель смазки, грудь свело стоном.

— Коснись себя, — хрипло велел Ван Ибо. — Как ты хочешь.

Он перехватил вторую ногу за лодыжку и взялся вылизывать её, оставив левую обсыхать. Влажная от его слюны, она будто горела холодом. Контраст этого ощущения и жара рта Ван Ибо на пальцах правой ступни сводил с ума. Сяо Чжань рухнул на постель, шумно выдохнув, — в выдохе потерялся стон, почти рык, мучительный и беспомощный. Сопротивляться Ван Ибо было бесполезно. Его язык скользил между пальцев, оплетая их тёплым влажным давлением. Сяо Чжань, не понимающий до конца, что ощущает, заныл — долгим прерывистым стоном, не зная, как избавиться от мучительно-сладкого тянущего чувства, наполнявшего грудь и живот.

— Коснись, — шепнул Ван Ибо.

Его дыхание выстудило влажную кожу — вверх по ноге бросились мурашки. Извернувшись, Сяо Чжань попытался сбежать, забраться с ногами на постель, но вместо этого был пойман — Ван Ибо прижимал его ноги к своим плечам. Голые, они дико смотрелись на фоне пиджака. Сяо Чжань приподнялся, встречаясь взглядом с Ван Ибо. Тот смотрел с таким жаром, что оставалось только сдаться на его милость — и Сяо Чжань расслабился, коснулся ногой верхней пуговицы, скользнул выше по жилету и к галстуку. Ван Ибо позволил, почти отпустил ногу, едва касаясь её кончиками пальцев, отчего Сяо Чжань изнывал в жажде большего прикосновения. Шёлк галстука смялся прикосновением — зацепив узел пальцами, Сяо Чжань неуклюже потянул вниз. Пальцы Ван Ибо протестом легли на косточку лодыжки, сжались — крепко, требовательно, заставляя замереть. Их твёрдость заставила застонать, колени дёрнулись, стремясь качнуться в стороны, — приглашением и одновременно приказом.

— Потерпи, — шепнул Ван Ибо, поднося ступню к губам, не ослабляя хватки на щиколотке. — Коснись себя, Чжань-гэ.

Он снова вобрал в рот пальцы: горячие губы обхватили их, язык проскользнул между, огладил подушечки, пощекотал внутреннюю сторону. И Сяо Чжань не выдержал — он выпутался из халата, который больше ограничивал движения, чем что-то скрывал, и погладил себя по груди. Сжал соски и выкрутил — больно, сильно, так, как ему нравилось больше всего. Через несколько минут таких ласк соски припухнут, станут настолько чувствительными, что достаточно будет краткого прикосновения, чтобы задохнуться от удовольствия.

Ван Ибо, продолжая вылизывать по очереди ступни Сяо Чжаня, судя по звуку, не глядя шарил у изголовья кровати. Обхватив ладонью уже повлажневший член, Сяо Чжань застонал, колени снова качнулись в стороны. Пальцы скользили по смазке, натёкшей с головки. Сознание мутилось: язык Ван Ибо обхватил мизинец, коснулся между безымянным и средним. Чуть сдвинувшись и вобрав в рот первых три пальца, Ван Ибо тронул между ягодиц первым пробным прикосновением.

От желания Сяо Чжань дёрнулся, раскрылся сильнее. Скользкая от масла рука коснулась входа, с небольшим усилием разминая его. Сяо Чжаню пришлось перехватить член у основания, иначе он бы кончил, яички уже подтянулись, готовые вот-вот поджаться выше. Первое проникновение едва не кончилось криком: Сяо Чжань застонал так громко, что испугался сам. Но Ван Ибо не дрогнул — только втолкнул пальцы глубже, одновременно растягивая и находя внутри ту точку, от прикосновения к которой голова шла кругом.

Теплый влажный жар рта Ван Ибо скользил по ступням, то накрывая пальцы, то языком проходясь по арке стопы. Он ласкал то одну, то другую ногу, свободную прижимая к груди. Под слоями одежд Сяо Чжань чувствовал, как сильно и громко колотится сердце Ван Ибо.

— Давай же, — требовательно простонал Сяо Чжань, проводя от члена выше, размазывая по коже собственную смазку. — Ибо! Пожалуйста, пожалуйста! Я больше не могу, гэгэ…

На лодыжках ладони сомкнулись с такой силой, что у Сяо Чжаня перед глазами зажглись огни. Он, извиваясь, попытался отползти, но Ван Ибо не позволил. Своей вознёй они только окончательно сбили халат и покрывало — теперь в спину впивались неудобные складки.

— Перевернись, — прохрипел Ван Ибо. — На колени. Давай, баобэй.

Закивав, Сяо Чжань поспешно исполнил просьбу, пошире раскрываясь. Из-за своего роста и длины ног он был вынужден развести их так, что едва ли не касался членом покрывал. На ягодицу обрушился шлепок, и Сяо Чжань обернулся, глядя на Ван Ибо, — тот поднялся на ноги и стоял, медленно расстёгивая пуговицы брюк.

— Ты не собираешься раздеться? — спросил Сяо Чжань.

— Нет.

Стоящий член Ван Ибо с покрасневшей, сочащейся смазкой головкой тронул ягодицу и медленно надавил на вход. Вдохнув, Сяо Чжань расслабился, пропуская его, принимая в себя. Внутренние стороны разведённых бёдер ныли, Ван Ибо надавил ладонью между лопаток, укладывая грудью на постель. Сяо Чжань застонал, почувствовав, как член вошёл целиком, ягодиц коснулась жёсткая ткань брюк, на поясницу легли полы сорочки.

Ван Ибо выскользнул почти полностью и толкнулся вновь, ягодицы опалило движением ткани — Сяо Чжань застонал, утыкаясь в ладони. В такой позе сейчас он чувствовал себя раскрытым, выставленным на всеобщее обозрение гораздо больше, чем он был выставлен на сцене. Движения Ван Ибо — плавные, глубокие — заставляли изнывать от удовольствия. Членом он давил на что-то внутри, отчего по телу расходились судорожные волны — тянуло внизу живота, казалось, что тело полно какой-то лихорадочной, избыточной энергии. Она заставляла то сжиматься, то разжиматься пальцы, то приподниматься на локтях, то снова ложиться и стонать, стонать, теряясь в едва выносимой сладости. Собственный член Сяо Чжаня дёргался, из него толчками подтекало семя, почти без напора, едва преодолевая устье на вершине головки.

— Ибо-а… — позвал Сяо Чжань, когда стало совсем невыносимо. — Ибо…

Он не знал, чего просит, но Ван Ибо толкнулся бёдрами сильнее, резче, входя до самого конца. Бёдра встретились с ягодицами — ткань брюк, смятых между ними, скользнула по коже, обжигая. Сяо Чжань заскулил, Ибо склонился совсем низко, навис, опираясь на руку. Желая быть ещё ближе, Сяо Чжань приподнялся, вжимаясь спиной в его грудь. Тут же в кожу впились пуговицы пиджака, лопаток коснулся сбившийся галстук. Ухо обожгло дыханием, Сяо Чжань выгнулся в пояснице, ноги затянуло. Поза была почти унизительной, созданной для того, чтобы отдаваться, чтобы позволять трахать себя. От осознания этого, от осознания того, что он полностью обнажён, а Ван Ибо, напротив, полностью одет, у Сяо Чжаня перехватило дыхание. Он повернул голову, требуя поцелуя, и тут же получил его — неудобный, мокрый, полный языка, слюны и укусов.

— Чжань-гэ, — простонал Ван Ибо и принялся двигаться ещё резче.

Каждым толчком он протаскивал Сяо Чжаня вперёд, заставляя упираться в матрац всё сильнее. Удовольствие расходилось по телу, концентрируясь глубоко внутри, лихорадочное наслаждение туманило разум. В какой-то момент оно вспыхнуло, по туману пробежался разряд, и Сяо Чжань забился в крупной неконтролируемой дрожи, семя наконец с силой выплеснулось, хотя его никто так и не коснулся. Чувствуя, как он сжимается на члене Ван Ибо, Сяо Чжань испытывал ни с чем не сравнимое удовлетворение. Ван Ибо стонал ему на ухо, жар и влага его дыхания опаляли кожу.

Сяо Чжань медленно лёг, не заботясь о том, что под ним оказалось перепачканное одеяло. Ван Ибо помог выпрямить ноющие дрожащие ноги и лёг рядом, тут же сгребая в объятие.

— Придётся снова принимать ванну, — притворно пожаловался Сяо Чжань, зарываясь носом в шею Ван Ибо. — Ты ужасен.

Ван Ибо лишь хмыкнул — он тяжело дышал, только начавший опускаться член ярко выделялся на фоне тёмной ткани. Это выглядело бы смешно, но у Сяо Чжаня рот наполнялся слюной. Вид Ван Ибо вызывал у него такое сильное, острое желание, что впору было обращаться к традиционным практикам, стараясь усмирить плоть.

От Ван Ибо привычно пахло табаком, парфюмом и кровью. Сяо Чжань плотнее закрыл глаза и крепче вцепился в плечи. Если бы только так было можно — закрыть глаза, чтобы всё исчезло, чтобы остались только они, замкнутые друг на друге.

— Позволь, — шепнул Ван Ибо, оставляя поцелуй на виске. — Я наберу нам ванну.

Сяо Чжань отпустил его, проводил взглядом — Ван Ибо поднялся, застегнул штаны, аккуратно сняв, повесил на плечики пиджак. Атлас спинки жилета подчёркивала грубая кожа ремней кобуры. Сяо Чжань вздохнул и закрыл глаза, стоило Ван Ибо выйти за дверь.

Время то невыносимо тянулось, то бежало стремглав, Дунчжи подобрался так скоро, что Сяо Чжань не поверил своим глазам. Шанхай замерзал: ночью даже, бывало, лужи покрывались тонким слоем быстро таявшего льда. Из-за прохлады меньше пахло помоями и испражнениями, и больше — дымом: дров было мало, в ход шли старые деревья и полусгоревшие дома, обломки мебели из разрушенных бомбёжками зданий. Если везло, то удавалось купить топливо на чёрном рынке или через спекулянтов, имевших дела с японскими часовыми на въезде в город.

В чайной было холодно, Сяо Чжань кутался в пальто с пышным воротником — подарок Ван Ибо, небрежно наброшенный на плечи, когда они утром собирались выходить. Под пальто прятались белые одежды Бай Сучжэнь: сегодня в честь праздника ставили “Легенду о белой змее”. Вот-вот подходило время выходить для сражения со стражами горы Эмэй, но Сяо Чжань пригрелся под пальто.

— Не хочу, — пожаловался Сяо Чжань Цуй Цзи. — Тут тепло, хорошо и уютно. Почему люди не впадают в спячку зимой?

— Вопрос интересный и справедливый, — отозвался Цуй Цзи, поправляя свой головной убор. — Глядишь, и дров бы столько не переводили.

Когда подошло время, Сяо Чжань поднялся, потянулся и взял в руки меч и плеть. Цуй Цзи и Да Фэнь изображали стражей алтаря, а Сяо Чжань, стоя у кулис, смотрел в зал. На втором этаже привычно высился знакомый силуэт — Ван Ибо стоял, облокотившись на перила. Судя по позе, он курил, но Сяо Чжань едва мог разглядеть его, что говорить о сигарете. “Легенду о белой змее” Ван Ибо смотрел уже не в первый раз, но упорно находил время: Бай Сучжэнь понравилась ему. Может быть, почти так же, как красавица Ян гуйфэй.

— Как этот дурак мог вообще? — ворчал Ван Ибо ночью после первого просмотра.

— Что? — удивился Сяо Чжань. — Она же демон.

— И что? — возмутился Ван Ибо. — Она его жена!

Сяо Чжань только беспомощно рассмеялся, разведя руки. А сейчас он смотрел на второй этаж и думал: действительно, как Сюй Сянь мог? Бай Сучжэнь ведь была его возлюбленной женой, ни разу в жизни не причинившей никому зла. Так ли важна была её настоящая суть?

Пришло время выходить. Костюм перетягивал талию. Мелко перебирая чжаньсе, Сяо Чжань вышел на сцену. Петь за Бай Сучжэнь всегда было испытанием: быстрая мелодия превращала арию почти в речитатив, совмещать это с танцем было сложно, дыхания едва хватало. В воздухе висел дым: курили многие в зале.

Сюжет тёк своим чередом, сражение со стражем горы набирало обороты. Да Фэнь проиграл и сбежал, призывая на помощь Цуй Цзи, чьё загримированное лицо порадовало Сяо Чжаня. Взяв в зубы линчжи⁴⁶, он улыбнулся и принялся сражаться. Мечи мелькали в воздухе, Бай Сучжэнь отказывалась сдаваться: её неразумный смертный муж погиб, и только здесь она могла раздобыть лекарство.

В белых одеждах, украшенных вышивкой, она сражалась, стремясь спасти своего возлюбленного — пусть бы и оказавшегося глупцом. Да Фэнь вернулся, сражение достигло своей кульминации — разоружённая и потерявшая линчжи Бай Сучжэнь склонилась перед противником, но не перед судьбой, замерла тяжело дыша. И тогда, конечно, над ней смилостивился сам Старейшина бессмертных.

Как было не сжалиться над прекрасной и отважной Бай Сучжэнь, готовой на подвиги ради своего глупого мужа, предавшего её доверие. И пусть её история закончилась печально — под тяжестью Лэйфэн, — но каждый в зале знал, что её обязательно вызволит сын, оставшийся на руках несчастного Сюй Сяня.

Часто дыша, Сяо Чжань рухнул на стул у своего столика, рядом тревожно переминался с ноги на ногу Сюань Цзюнь. Его одежды были чуть более истрёпаны — Сяо Чжань пристальнейшим образом следил за тем, как хранился костюм Бай Сучжэнь, а вот Ци Мэйхэ за одеждами сяо Цин не уследил. Сюань Цзюнь же был гораздо внимательнее, уже успел взяться за починку костюмов. Лучше всего ему удавались шелковые цветы: из обрезков он создавал столь пышные бутоны, что не грех было ими прикрыть прореху в императорском рукаве.

— Ты молодец, — похвалил Сяо Чжань, сжимая потную нежную руку. — Всё было хорошо.

— Я отстал от вас, лаоши, — расстроенно пробормотал Сюань Цзюнь. — Там, где мы вместе…

— Я знаю, — кивнул Сяо Чжань. — Но всё равно молодец. Для первого подобного выступления ты справился.

— Наверняка все видели…

— Лаоши говорит “всё в порядке”, — раздалось со стороны входа, — почему бы тебе не верить?

Сяо Чжань улыбнулся уголком губ, Ван Ибо ответил тем же — кривая ухмылка и лёгкий жест, палец приподнявший шляпу. Юный Сюань Цзюнь тут же застыл, замер, как мышонок, попавший в поле зрения змеи. Дрогнули его чжуцюй, глаза, подведённые чёрным, расширились, став удивлёнными и совсем детскими.

— Иди, — махнул рукой Сяо Чжань, поднимаясь. — Давай, Цзюнь-эр.

Отмерев, мальчишка сбежал, едва не врезавшись в уже начавшего переодеваться Цуй Цзи. В зале было пусто: все знали, что если на втором этаже виден силуэт Ван Ибо, то он спустится сюда, бесцеремонно зайдёт, раздвинув тёплый полог.

— Здравствуй, госпожа Бай, — шепнул Ван Ибо, беря Сяо Чжаня за руку и усаживаясь на стол. — Твоё выступление было поразительным. А муж — глупец, так ему и передай.

— Кто же тогда ты? — тихо спросил Сяо Чжань, чуть сжав пальцы. — Хулицзин, соблазняющий несчастную змейку?

— Я так похож на лису? — рассмеялся Ван Ибо. — Хотя я был бы не прочь соблазнить эту честную красавицу. И вовсе не прочь снять с тебя её маску, Чжань-гэ.

Он коснулся лица, едва уловимо, но на пальцах остался грим — кончики окрасились белым. Следующее касание пришлось на губы — и добавился тёмный кармин. Пальцы Сяо Чжаня сжались, горячая ладонь в них едва заметно дрогнула.

— Дай мне переодеться, — тихо сказал Сяо Чжань. — Костюмы слишком дороги, чтобы рисковать их испортить. Где в Шанхае достать шёлка для одежд Бай Сучжэнь.

Ван Ибо послушно отпустил руку, оттолкнувшись от стола, отступил. Пальцы коснулись уже его собственных губ, оставляя на них яркий, как кровь, след кармина.

***

Из-за висевшей в небе луны всё вокруг было залито мертвенным светом. Изо рта Чжу Линь вырывался пар — она торопливо накрыла рот ладонью. Пальцы замерзли и будто одеревенели, совсем перестали гнуться.

Она проснулась от холода: не успев выбраться из Янпу, Чжу Линь решила заночевать в одном из полузаброшенных зданий. Комендантский час уже наступил, попасться на улице японскому патрулю совсем не хотелось. У неё не было бы ни единого шанса, встреться она с ними. Только через несколько минут, проморгавшись и достаточно придя в себя, Чжу Линь поняла, что в тишине то и дело раздаются какие-то звуки.

Ничего похожего она никогда не слышала — больше всего походило на то, как отбивают мясо. Но кто бы занимался чем-то подобным среди ночи на задворках Янпу? Подтянув поближе сумку с кое-как добытой едой, Чжу Линь подползла ближе к краю ниши.

Она взобралась на второй этаж, устроившись в одной из клетушек, бывшей, наверное, раньше конторой. Внизу явно должны были быть какие-то станки, но сейчас всё помещение пустовало: скорее всего, завод куда-то перевезли. Таких мест было немало: в начале войны некоторые владельцы переводили свои производства в более мирные места. Но странным было то, что помещение осталось пустым, — обычно японцы не терпели подобной растраты ресурсов.

Высунувшись из-за угла, Чжу Линь осмотрелась — никого не было, но звук стал чётче, помимо странных шлепков, угадывалось… мычание? Нахмурившись, Чжу Линь закусила губу. В гулкой пустоте цеха звук искажался, становился то слишком объёмным, то, наоборот, каким-то плоским. Понять, что происходит, не получалось, но любопытство могло оказаться смертельным: внизу могло происходить что-то, что не стоило видеть чужим глазам, и если её заметят… Звук прекратился, раздался чей-то голос — слов было не разобрать, они терялись под потолком, обросшие эхом и произнесённые слишком тихо.

Высовываться стало совсем опасным, но и просто ждать… А вдруг, закончив то, что они делают внизу, неизвестные поднимутся? Затаив дыхание, Чжу Линь плотно прижала к себе сумку с едой и скользнула вперёд. Её прикрывали перила — наверное, отсюда можно было следить за тем, что происходит внизу. На работающей фабрике Чжу Линь никогда не была, хотя и мечтала однажды туда попасть. Опасность погибнуть под обстрелом, конечно, выше, но там выдавали пайки и карточки, может быть, даже удалось бы раздобыть сахар… Мэн-Мэн любил сладкое, которого в последний год было совсем не достать.

Она заметила японца слишком поздно: он прятался в тени одного из проёмов. Его потрёпанная коричнево-грязная форма успела только мелькнуть в неверном свете, как Чжу Линь поняла, что обречена, — он наверняка её видел. Так и было.

Раздались ненавистные звуки японской речи — лающие, резкие, солдат что-то кричал вниз. Потом топот, боль в спине, когда Чжу Линь ударили прикладом — из сумки вылетели мешочки с сушёными грибами и колотый грязноватый рис, скорее всего, собранный кем-то по самому дну амбара. Закричав, Чжу Линь рванулась вперёд в попытке спасти еду, но её удержали — раздался смех, какой-то разговор, кажется, перебрасывались шутками.

Её стащили вниз, нисколько не заботясь, что ослабевшие ноги бьются о ступени. Смутно Чжу Линь начала осознавать, что её ждёт — что ждало всех девушек, попавшихся в руки японцев, — она забилась, стремясь вывернуться, не сбежать, так кинуться на ближайший штык. По щиколотке полоснуло болью — зацепившись за валявшийся на полу кусок арматуры, Чжу Линь распорола себе ногу.

Через несколько мгновений стали понятны звуки. Чжу Линь втащили в комнату, бросили под ноги высокому и очень красивому человеку — на миг она подумала, что спасение перед ней. Настолько красивые люди не способны на зло. Но потом она заметила привязанного к стулу пленника, его разбитое лицо — лица-то не было, только кровавое месиво, переломанный нос и заплывшие, отёкшие глаза. Изо рта текла кровь вперемешку со слюной, красная нить свешивалась почти до колен. Чжу Линь завыла. Она даже не знала, что способна издавать подобные звуки, — походило на перепуганное животное, осознавшее, что попало в смертельную ловушку. Им Чжу Линь и была.

Красавец поморщился, вытянул из кармана белоснежный платок, небрежно отёр руки. Он спросил что-то на японском — в ответ засмеялись, толкнули Чжу Линь так, что она упала на пол. Чей-то пинок распластал её по полу, резиновая подошва дешёвых ботинок скользнула по ноге, задирая юбку. Попытку отползти остановил очередной пинок, и Чжу Линь свернулась калачиком, захлёбываясь слезами. Краем глаза она продолжала следить за тем, к кому её притащили — по виду казалось, что он здесь главный.

Что-то сказав солдатам, выслушав их крикливые ответы, перемежаемые смешками и новыми пинками, он, явно разозлённый, шагнул в сторону солдат. Чжу Линь жалела, что не выучила японского хоть немного, лишь бы сейчас понимать, что её ждёт. Подтянув к лицу руку, она задумалась о том, хватит ли ей сил перегрызть вены. Ждать милости не приходилось: её всё равно ждала смерть.

Красавец что-то говорил — зло и высокомерно, рычание его голоса пугало Чжу Линь. Она перевела взгляд на человека, привязанного к стулу. Тот, кажется, был в сознании, по крайней мере глаз, заплывший не так сильно, следил за движениями красавца. Дыхание привязанного сопровождалось с хрипом, грудь тяжело вздымалась, воздух с трудом втискивался в его лёгкие. Тихонько заныв, Чжу Линь крепче вцепилась в руку, подтянув запястье к губам, — нужно было решаться.

Раненый что-то сказал — разобрать слов было невозможно, он говорил, как пьяница, едва ворочая языком. Показалось, что говорил на китайском, но Чжу Линь, оглушённая близостью смерти, его не поняла. Красавец обернулся, шагнул к стулу и ударил, нешироко размахнувшись. Удар пришёлся под дых — раненый задохнулся, принялся кашлять, изо рта хлынула кровь и слюна. Красавец что-то рявкнул японцам — те, поворчав и что-то пару раз протестующе выкрикнув, всё же вышли из комнаты.

Чжу Линь всхлипнула и укусила себя за запястье. Зубы отказывались сжиматься крепче: больно было так, что перед глазами заплясали белые точки. Раненый что-то промычал и кое-как хрипло выговорил:

— Умрёт… Не… поразвлекаешься…

Каждое слово давалось ему с трудом. Красавец обернулся к пленнику, пинком заставив Чжу Линь кусать себя за руку. Губа лопнула, кровь потекла на запястье, где проступили следы её зубов. Из груди вырвалось рыдание, место удара болело, но больше всего Чжу Линь боялась, что переживёт ближайшие десять минут, что красавец действительно захочет поразвлекаться.

— Предпочитаю другие развлечения, — ответ был так холоден, что в комнате мог бы выпасть иней. — Ты стал странно разговорчив.

— Знаю… какие… — выдавил раненый и засмеялся каркающим измученным смехом, Чжу Линь снова вцепилась в запястье, уговаривая себя потерпеть, справиться с краткой болью. — Наслышан…

Красавец невозмутимо ударил снова — голова пленника мотнулась, он сплюнул на землю зуб. Заплывшие щёлочки глаз всё равно горели презрением, ненавистью. Кожа наконец лопнула под напором Чжу Линь — та заскулила, слёзы текли из глаз, тело требовало остановиться, прекратить, но она только сильнее вгрызлась в руку. Её снова остановил пинок. Красавец, присев на корточки, вгляделся в её лицо. За спиной у него хрипел пленник, снова получивший несколько ударов. Брезгливо приподняв рукав её пальто, красавец осмотрел руку.

— Дура, — прошептал он. — Ну какая же дура…

— Лучше так, — выдавила из себя Чжу Линь, — чем с таким, как ты.

Кое-как собрав в пересохшем рту слюну, она плюнула красавцу в лицо. Он отшатнулся, заледенел на мгновение, но отмер, медленно достал платок, чтобы утереться. Пленник, привязанный к стулу, хохотал, то и дело срываясь на стоны.

— Я бы дал тебе умереть, — прошипел красавец, этим же платком перетягивая запястье Чжу Линь. — А теперь тебе придётся ещё немного пожить.

Чжу Линь рыдала, пока вокруг её запястья и лодыжки обвивались верёвки. Красавец связывал её, как связывают на продажу свиней, его жёсткие руки были так горячи, что Чжу Линь глупо боялась обжечься.

— Правда… отдашь её?..

Красавец замер, оглянулся на пленника — тот смотрел, приподняв голову. Ему приходилось изворачиваться, чтобы увидеть хоть что-то заплывшими глазами, тяжёлые отёкшие веки не давали раскрыть их. Вернувшись к ней, красавец бесстрастно посмотрел в её лицо.

— Понимаешь, — вздохнул красавец, — ты мне ещё нужен. Ты отсюда выберешься и отправишься в Дом за рекой. И если я позволю ей умереть после того, что она сделала, кем же ты меня прославишь?

В комнате установилась относительная тишина, красавец смотрел на Чжу Линь почти не мигая. Он походил на хищника, примеривающегося к своей добыче. Даже слёзы прекратили течь, затихли всхлипы, Чжу Линь смотрела в ответ, не зная, чего она ждёт.

— Человеком… — прохрипел пленник.

— И зачем мне такая слава? — спросил красавец, легко поднимаясь на ноги.

февраль, 1943

Сяо Чжань привычно повёл чжаньсе, кисточка описала изящный полукруг. Перенеся вес, Сяо Чжань поднял ногу, застыл на мгновение и тут же перескочил, становясь в гунбу⁴⁷, плавно отвёл руку, рисуя кончиком меча восьмёрку.

Сегодня он был Юй Цзи, снова танцевал её последний танец — на этот раз пьесу поставили целиком. Восхищённый генерал Ямата специально просил о ней, так сказал господин Хэ. Взмахнув мечами, Сяо Чжань повернулся к залу спиной, скользнул несколькими шагами в сторону, склонился, оглядываясь. Уже знакомый японец — тот самый, что едва не кинулся спасать Юй Цзи в прошлый раз, — даже привстал с места. Разглядеть его лица Сяо Чжань не мог, да и пришёл момент перетечь в следующее движение, скользнуть по сцене, описывая полукруг перед тоскующим Сян Юем. Император Чу оплакивал свою империю, ещё не зная, что вот-вот лишится и красавицы-наложницы.

Мечи поднялись к потолку — Сяо Чжань застыл в изящной, завершающей серию шагов позе, бросил взгляд в зал. Он знал, как это действует: в его исполнении взгляд, должный привлекать внимание своей резкостью, притягивал тенью слёз вдоль линии ресниц. Сначала Сяо Чжань ненавидел грим: тот заставлял слезиться глаза, усложняя любое выступление, — сложно идти, когда всё вокруг расплывается. Но теперь мог танцевать танец прекрасной Юй Цзи не открывая глаз, сражаться со стражами горы Эмэй, будучи отважной и влюблённой Бай Сучжэнь, развлекаться в роли несправедливо забытой Ян гуйфэй. Ему не нужно было смотреть под ноги, чтобы знать следующий шаг, чтобы туманом скользнуть вдоль пола, едва касаясь его мысками своих туфель.

Смерть Юй Цзи снова была прекрасна; японец вскочил на ноги и аплодировал так отчаянно, что у Сяо Чжаня невольно вырвался вздох, — совсем юный, тот походил на восторженного щенка. Этот же щенок мог не задумываясь снести Сяо Чжаню голову, если бы вдруг захотел.

Спрятавшись за кулисами, Сяо Чжань поспешно расстегнул юйцзянь⁴⁸ — господин Хэ сказал, что его будут ждать в зале. Где-то там же должен был ждать и Ван Ибо, привычно бесстрастный и походящий на функцию.

Когда господин Хэ вошёл в их дом, у Сяо Чжаня от страха свело пальцы. Они застыли птичьими лапами, ничуть не похожие на цветки орхидей. Ван Ибо высился за плечом начальника, контрастно-ледяной по сравнению с улыбкой господина Хэ. По его лицу ничего не возможно было прочесть, и Сяо Чжань чувствовал, как летит вниз, сорвавшись с края обрыва. В голове проносились догадки, одна другой безумнее: господин На был пойман, или, может быть, Чжан Вэй. И теперь они — эти двое — знали, что сделал Сяо Чжань. Или, возможно, Ван Ибо как-то обнаружил, что Сяо Чжань читал его письма, и теперь… Может быть, может быть…

Господин Хэ прошёл в гостиную, следуя жесту Сяо Чжаня. Уселся на их полосатый диван, на котором так удобно было читать книги или глупые газетёнки, которые время от времени приносил Сяо Чжань. В чернильно-чёрном господин Хэ казался пятном мрака, сгустком абсолютной тьмы в ставшей привычной гостиной — на столике Сяо Чжань забыл недочитанный томик Агаты Кристи, на диване небрежно лежал плед.

— Виски? — спросил за спиной Ван Ибо, и Сяо Чжань отмер.

— Давай, — согласился господин Хэ. — Господин Сяо, вы присаживайтесь!

Его улыбкой можно было подслащивать кофе, раз уж в Шанхае было не найти сахара. Сяо Чжань уселся рядом, нервно вцепившись в плед. Ван Ибо, вернувшийся с кухни, смерил его взглядом — странным, как будто бы холоднее обычного. Внутри поднялось волнение, Сяо Чжань снова испугался: он, спустя почти два года, всё ещё боялся такого Ван Ибо, когда его лицо становилось маской абсолютного безразличия, а в глазах отражалась бездна, в которой таились чудовища.

В тот вечер он что-то говорил, кивал невпопад и чувствовал, как трясутся пальцы — хорошо, что в них не было стакана. Их так и осталось два: Ван Ибо не видел необходимости в большем. Можно было бы глупо пить виски из чайной чашки, но Сяо Чжань не желал мутить разум, когда господин Хэ сидел так близко. От чернильно-чёрного бедра Сяо Чжаня отделяла ширина пары ладоней, и сердце предательски колотилось в висках. Похолодевшие влажные пальцы вряд ли удержали бы стакан.

Ван Ибо же сидел в кресле — прямой и молчаливый, спрятавшийся в свою раковину идеального подчинённого, переставший походить на человека. Он молчал, позволяя господину Хэ говорить, — тот говорил о погоде, о том, что к Чуньцзе в этом году совсем не стало теплее, что птицы засобирались на север, что в город вот-вот должны привезти тканей… Сяо Чжань кивал, что-то сбивчиво говорил, сам не понимая, как ворочает языком. Ван Ибо не сводил с него взгляда — тяжёлого, ледяного.

— Ваше выступление так понравилось господину Ямате, — уже засобиравшись, небрежно бросил господин Хэ. — Он приглашает вас дать “Прощай, моя наложница” в его резиденции. Скажу по секрету, уже готовит настоящую сцену и гримёрную для вашей труппы! Ибо передаст подробности.

Ответить Сяо Чжань ничего не успел, хотя слов всё равно не было: страх перехватил горло, лишил голоса. Господин Хэ взялся болтать, слова лились из него, как льётся вода из треснувшей чашки, — Ван Ибо скупо отвечал, как будто принимая приказы. Дверь захлопнулась, едва Сяо Чжань смог невнятно выдавить из себя прощание.

— За тем и приходил, — хмуро сказал Ван Ибо и ушёл в гостиную.

Сяо Чжань побродил по дому, посмотрелся в зеркало — оно показало его глаза. Напуганные, они прятались за стёклами очков. Сам Сяо Чжань тоже хотел бы спрятаться. Он долго разглядывал себя — исхудавшее лицо, залёгшие под глазами тени. От недостатка сна у Ван Ибо лицо отекало — Сяо Чжань же сам себе казался восставшим мертвецом. В холоде нетопленой ванной медленно деревенели руки и ноги, вот-вот — и не переступить порога. Прикрыв глаза, Сяо Чжань вздохнул, понимая, что завтра ему предстоит сообщить Чу лаоши о том, что его труппа обязана явиться в резиденцию генерала Яматы.

И в этом виноват Сяо Чжань.

Сяо Чжань привлёк внимание Ван Ибо. Если бы не это, если бы не…

— Не замёрзни, — тихо сказал Ван Ибо, набрасывая на плечи Сяо Чжаня плед. — Здесь ужасно холодно.

Он отошёл к печи, завозился с дровами. Сяо Чжань продолжил стоять, привалившись бедром к раковине. Пиджак Ван Ибо уже снял, оставшись в жилете. Кобура находилась при нём; иногда Сяо Чжань думал, что оружие стало частью Ван Ибо. Чем-то, что с чем он не может так просто расстаться. Наверное, так и было.

— Мне всё равно холодно, — сказал Сяо Чжань. — Сколько бы ни было дров.

Ван Ибо оглянулся. Тщательно уложенные утром волосы успели чуть растрепаться, прядь чёлки падала на глаза. Его красота снова поразила Сяо Чжаня — идеальность носа, неподходящая нежность губ, твёрдость хищных глаз и линия бровей.

— Что? — спросил Ван Ибо. — Ты так смотришь…

Качнув головой, Сяо Чжань шагнул ближе, продолжая смотреть на Ван Ибо. Тот чуть нахмурился, непонимающе сморщил нос, став на мгновение похожим на недоумевающего щенка. Он сунул в печь ещё несколько щепок, щёлкнул зажигалкой. Пламя лизнуло розжиг, вспыхнуло, разбегаясь по поленьям.

Сяо Чжань тронул плечо Ван Ибо — и тут же кисть накрыло горячей широкой ладонью, по коже скользнули загрубевшие подушечки. Прикрыв глаза, Сяо Чжань вздохнул, чуть повернул руку, гладя Ван Ибо. Тот не возразил, позволил касаться, прижался к пальцам щекой, вернувшись к розжигу печи.

— Не хотел, чтобы он пришёл, — неожиданно и совсем тихо сказал Ван Ибо. — Знал, что устроит что-то такое. Ямата сам про тебя не вспомнил бы.

Сяо Чжань не стал ничего говорить, только пальцем погладил нежную щёку. В ответ Ван Ибо вздохнул, повернувшись, поцеловал самые кончики — влага губ коснулась кожи, пуская мурашки. Ощущение было столь острым, что по телу прошла дрожь, мнимая судорога едва не вывернула локоть — вскрик удалось сдержать с огромным трудом.

⁴⁴ Филипп Петен, был главой коллаборационистского правительства Франции

⁴⁵ зимнее солнцестояние

⁴⁶ в конкретной постановке - волшебный цветок, должный вылечить Сюй Сяня

⁴⁷ поза, когда вес перенесён на одну ногу

⁴⁸ накладной воротник костюма

Chapter Text

февраль, 1943

В руки сосредоточенно хмурившейся сяо Сюй скользнул костюм. Сяо Чжань посмотрелся в зеркало — фэнгуан всё ещё украшал голову, сдержанный грим великой воительницы позволял спрятать лицо, изящные чжуцюй покачивались с обеих сторон лица. Медленно вытянув из волос первую заколку, Сяо Чжань прикрыл глаза, не сомкнув до конца век. Осторожно укладывая локоны на свои места, он дождался, пока сяо Сюй открепит тяжёлый хвост волос. Кожа головы заныла от облегчения; вздохнув, Сяо Чжань продолжил убирать цветы и драгоценные шпильки, удерживавшие фэнгуан.

— Должно быть, это тяжело? — спросил жизнерадостный голос господина Хэ, и сердце Сяо Чжаня рухнуло. — Так много украшений и прядей. Не болит ли у вас голова, господин Сяо?

“От тебя — да,” — досадливо подумал Сяо Чжань, открывая глаза.

Его испуг и злость всё ещё таились за пудрой грима; изобразив улыбку, Сяо Чжань оглянулся. Ван Ибо вечной тенью стоял за спиной своего начальника, самый верный из охотничьих псов. Уже знакомый по прошлому разу китаец рассматривал что-то на ближайшем столике. Замершая в испуге сяо Сюй наконец пришла в себя и подала миску тёплой воды, чтобы стереть грим.

В шкатулку вернулся последний шёлковый пион, только что целовавший Сяо Чжаня в щёку. Пальцы не дрогнули, когда коснулись ваты. Сяо Чжань смотрелся в зеркало, стараясь не обратить внимания на излишне любопытных визитёров. Смоченная мыльной водой вата скользнула по лбу, открывая миру его собственную бледную после зимы кожу.

Господин Хэ перебирал заколки, то и дело восхищённо ахая, третий их спутник о чём-то расспрашивал сяо Сюй — разобрать Сяо Чжань не мог, пойманный в ловушку глаз Ван Ибо. Тот смотрел через зеркало, как будто посмотри он прямо, случилось бы что-то ужасное — Сяо Чжань и сам в это верил: взгляд Ибо касался его лица, как обжигающе горячие пальцы.

В зале было многолюдно. Переодевшийся, Сяо Чжань сам себе казался голым. Люди вокруг казались приманкой: их тела, улыбчивые лица, переливающиеся колье на изящных шеях женщин, бабочки у воротничков мужчин были лишь ловушкой. За ними, если проследить тонкую нить, прятались чудовища — безгласые и слепые, но безошибочно находившие жертву.

Бокал в руке напоминал Сяо Чжаню одновременно спасительную соломинку и причину гибели. Переусердствовать с алкоголем было никак нельзя: место и компания не располагали совершенно, но если бы он не выпил хотя бы немного, то просто закричал бы. Казалось, все смотрят на него: в новом костюме, со щёгольским галстуком Сяо Чжань выглядел великолепно. Он знал это — по восхищённым, завистливым и деланно безразличным взглядам, по пламени, скрывавшемуся за линией ресниц Ван Ибо. Только это нисколько не помогало, когда дело касалось подобного рода приёмов.

Выйдя на знакомую террасу, Сяо Чжань посмотрел в сад — вечнозелёные деревья обновляли кроны, многие кусты набрали цвет, готовые вот-вот раскрыться. Магнолия, чьи первые цветы уже раскрылись и напоили воздух сладостью, росла так близко, что можно было дотянуться. Сяо Чжань попытался, нагнувшись над перилами. Широкий мраморный парапет больно упёрся в живот, пришлось встать на цыпочки, вытянуть руку… Пальцы тронули узловатую ветвь — магнолия вздрогнула, зашелестев листьями, и только после ладони коснулся нежный молочно-белый цветок.

— Осторожнее, — в голосе говорившего слышалось веселье. И сильный японский акцент. — Не сорвитесь.

Отпрянув, Сяо Чжань едва не задохнулся. Живот ныл, хотелось запустить под пиджак ладонь, ощупать себя, убеждаясь, что цел. Но подобное было бы крайне невежливым. Поспешно приведя себя в порядок и ухватившись за бокал как за спасательный круг, Сяо Чжань пригубил уже подвыдохшееся шампанское.

— Что вы здесь делали? — с любопытством спросил японец, подходя ближе. — Что-то уронили?

Он был молод, наверное, чуть старше Ван Ибо. Это читалось на его гладком безусом лице, в чёрных тщательно уложенных прядях. Сяо Чжань выдавил из себя улыбку и вяло махнул рукой — в неопределённость неосвещённого сада.

— Цветы.

— Вы чуть не убили себя ради цветка? — удивился японец, подходя ближе.

— Думаете, они не достойны смерти? — тихо спросил Сяо Чжань, не зная, как быть.

Он желал сбежать, оказаться как можно дальше от этого места — в безопасности их холодного дома. Свернуться на атласной полосатости дивана, растянуться на мягком ворсе ковра столовой, не тронутого ногой человека. Он сохранился в первозданной пышности, как будто только вчера привезённый в эту квартиру и лёгший на этот паркет. Сяо Чжань неожиданно страстно захотел оказаться на нём с глупым детективом, который он так и не дочитал, слишком взволнованный приглашением господина Хэ.

— Смерть случается лишь единожды, — задумчиво произнёс японец. — Было бы глупо растратить её на какой-то цветок.

Сяо Чжань только хмыкнул, не став говорить всего, что крутилось на языке. Он отпил из бокала, посмотрел в тёмный сад. За дверьми зала приём шёл своим чередом: заиграли музыканты, кто-то запел незнакомый торжественный марш. Нежеланный собеседник рядом вытянулся, расправив плечи: пели о чём-то для него важном.

Юноша — Сяо Чжань не мог иначе его называть — был ниже почти на полголовы, но из-за ширины плеч и висящего у пояса меча казался гораздо значимее. В темноте запела одна из ночных птиц, вторя голосу, доносящемуся из зала.

— Не знаете, куда делась певица? — неожиданно спросил японец.

— Певица?..

— Девушка, которая танцевала с мечами, — пояснил японец, и Сяо Чжаню захотелось рассмеяться. — Я думал, это наподобие кабуки, но не может быть, чтобы это был мужчина.

— Не может быть… — задумчиво протянул Сяо Чжань, поглаживая бокал. — И всё же это был мужчина.

— Как жаль, — огорчённо вздохнул японец. — Я хотел бы… Впрочем… Не подскажете, где его найти?

Искушение соврать или промолчать было столь велико, что Сяо Чжань едва не сделал это. Было так просто… Ответить: “Не знаю”. Или, может быть, просто покачать головой. Но эта уловка не продержалась бы и часа: стоило японцу вернуться к своим, спросить у кого-то, кто уже знал Сяо Чжаня… Так что с тихим смешком Сяо Чжань поклонился.

— Вы? — неподдельно удивился японец. — Но как же?.. Ваш голос! И рост! Поразительные перевоплощения! Должен выразить восхищение, господин?..

— Сяо, — обречённо сказал Сяо Чжань. — Сяо Чжань. Как “война”.

Японец принялся делиться впечатлениями. Он разливался соловьём, жизнерадостно описывая восторг, охвативший его, стоило на сцене развернуться сражению. Наверное, ему стоило поговорить с тем приближённым Яматы, который не был в силах сдержаться. Сяо Чжань рассеянно слушал, то и дело кивая. Он смотрел в сторону зала, отчаянно мечтая сбежать: оказаться в гуще толпы, спрятаться среди людей, затеряться между парами, кружащими в танце.

— …пригласить?

— Что? — вздрогнув, переспросил Сяо Чжань. — Простите, мои мысли ушли не туда.

— Я спросил, — терпеливо повторил японец, — можно ли вас пригласить? На Бунде есть прекрасный клуб, там раньше были бриташки, но…

Он отмахнулся, как от назойливой мухи, и Сяо Чжань вспомнил “Петерел”, так и пошедшую на дно, но отказавшуюся поднять над палубой флаг восходящего солнца.

— Прошу прощения, — качнул головой Сяо Чжань. — Но вынужден отказаться.

Лицо японца окаменело, он выглядел по-настоящему оскорблённым. Запоздало пришёл страх, но ещё через мгновение он сменился злостью: Сяо Чжань не собирался уступать. И выбрал бы смерть, если бы пришлось выбирать.

— Я спросил, — снова начал японец, на этот раз ледяным тоном, — можно ли…

— Я вас слышал, — так же холодно ответил Сяо Чжань. — И я вынужден отказаться.

— Ты! — прошипел японец, кажется, в злости он становился тихим. — Ты ведь пришёл с этим псом, который лижет ботинки Ямате! Так отчего?..

— Чжань-гэ, — становившуюся всё тише и ожесточённее тираду, прервал голос Ван Ибо. — Тебе пора.

Он вынырнул из-за занавеси — мелькнули огни зала, музыка стала громче, раздался взрыв смеха. Сяо Чжань бросился к Ван Ибо, едва не врезался, но в последний момент всё же сдержал себя, проскользнул мимо, едва заметно кивнув.

— Господин Сяо! — зло позвал японец. — Разве я отпускал вас?

— Иди, — сквозь зубы велел Ван Ибо. — Найди Ямату.

Зал оглушил, лишил зрения, завертел в танце — Сяо Чжаня подхватили чьи-то руки, втягивая в свинг. Оркестрик надрывался на сцене. Послушно выполняя требования не меньше, чем сотни рук, Сяо Чжань позволил отнести себя к столам, где чинно беседовали господин Хэ и Ямата.

Решив, что ему не стоит вмешиваться, Сяо Чжань прошёлся вдоль, наполняя тарелку. Еда показалась безвкусной — сашими и морепродукты растеряли свой вкус между страхом и раздражением. Музыка казалась диссонирующей какофонией. Медленно начинала ныть голова, боль поселилась в правом виске.

— Не упоминай его, — шепнул на ухо Ван Ибо, неожиданно налетев сзади. — Никому. Понял?

Не задумываясь, Сяо Чжань кивнул, положил в рот креветку, лишь бы чем-то занять его, не позволить сорваться вопросам. Ван Ибо рядом выглядел невозмутимым, только на скулах выступил румянец.

Стоило перевести взгляд на его руки, как потяжелело на сердце: кожа на костяшках покраснела так красноречиво, что Сяо Чжань не решился задать вопроса.

март-август 1943

Новости добирались до Шанхая быстро. Вспоминая позже, Сяо Чжаню казалось, что вместо репетиций и тренировок они только и делали, что жались друг к другу, вслушиваясь в потрескивающее радио. В театре не было электричества, потому провод тянулся в соседний дом, который его владелец подключил к городской сети.

Если бы не война, вряд ли бы им такое позволили, но теперь все закрывали глаза. Японцы старались глушить передачу, забивали эфир, но всё равно каждое утро кто-то садился к приёмнику и вертел ручки настроек, в надежде поймать Америку.

Смерть Ямамото все встретили с замиранием сердца: пусть для Китая его гибель не значила облегчения, но все знали — тем апрельским днём японский флот лишился своего боевого духа. Сяо Чжань, леденея, представлял, что случилось бы, умри Цзян Цзеши или Мао. Сравнивать их было, конечно, нельзя, но всё же…

Погода медленно становилась лучше, клещевина пробивалась в шанхайских дворах, медленно распускались цветы. Сяо Чжань днями долго просиживал в заросших запущенных скверах, садовники которых исчезли вместе с хозяевами, интернированными на родину или оказавшимися в лагерях.

Он ложился в траву, представляя, как она, словно вода, смыкается над головой. Так оставалось только небо, исчерченное ветвями магнолий, и их цветы, ложившиеся на кожу. Война стала частью жизни. Все будто сговорились не замечать смерть, нашедшую себе место среди толпы. Её выдавали отражения опустевших витрин, доски, закрывающие входы в магазины, мешки с песком и та самая вездесущая клещевина.

Сяо Чжаню казалось одновременно глупым и необыкновенно символичным то, что знаком японской власти становился бесполезный сорняк, в чём-то даже симпатичный, но несущий на себе смерть.

В заросшем скверике, лёжа в траве, вдыхая напоенный запахом цветов воздух, Сяо Чжань думал о том, что война слишком далеко от них и одновременно слишком близко. Первые этажи высотных зданий, расселённые по приказу японцев, теперь занимали боеприпасы — всё больше его знакомых были вынуждены выехать из своих квартир, селясь порой в весьма странных местах.

Еды становилось всё меньше, рис почти исчез с прилавков, сменившись странной смесью, которую было невозможно есть. Сеттльмент спасался поставками с моря, японцы кое-как пропускали их через блокаду. Так создавался по-настоящему сюрреалистичный вид: в ресторане могло не быть риса, но по первому требованию столы ломились от морских гадов, а шампанское лилось рекой.

Ван Ибо возвращался всё позже, принося всё больше бумаг. Сяо Чжань понимал, что у него есть ещё тайник, где хранилось что-то важнее бессмысленных писем и записок, но искать его не решался.

— Я не приспособлен к подобным делам, — тихо бормотал он себе под нос, в нерешительности замерев у двери.

Было ли это оправданием или настоящей мыслью, Сяо Чжань не мог сказать ни тогда, ни годы спустя, когда всё пережитое осталось далеко позади. В письмах ценной информации содержались крохи, но Сяо Чжань бережно выцеживал их, передавая записками через знакомый потрёпанный киоск. Невозмутимый газетчик совал ему глупые брошюрки, какие-то информационный листки, выпускаемые муниципалитетом, и Сяо Чжань уходил, не зная, чем кончится его безумное приключение. В каждой из стычек, когда у японцев удавалось отбить еду или боеприпасы, Сяо Чжань рисковал потерять Ван Ибо.

Страшнее всего был сам страх, сковывающий по рукам и ногам ужас, стоило Сяо Чжаню об этом подумать. Он просыпался от кошмарного сна и долго вглядывался в мягкие черты лица напротив, округлившиеся во сне: Ван Ибо спал, чуть надув губы, подушка сдвигала щёку, он смешно хмурился и что-то бормотал, и сердце Сяо Чжаня сжималось в тисках.

Иногда Ван Ибо возвращался только к утру — серый от усталости, выпачканный в крови, которую явно пытался смыть. Сяо Чжань тогда молча уходил в спальню, отворачиваясь к стене и отказываясь даже самому себе объяснять, отчего провёл бессонную беспокойную ночь на их глупом полосатом диване.

В такие дни он старался уйти туда, где не будет людей: перебирать костюмы, стараясь спасти как можно больше драгоценной расшитой ткани, или в один из скверов, где можно бездумно следить за птицами и опадающими в траву цветами. Сяо Чжань принялся учиться играть в вэйци, лишь бы занять свои мысли чем-то кроме Ван Ибо. Но и здесь его ждала неудача: прознав о новом увлечении, Ван Ибо принёс домой ципань⁴⁹ и мешочек с камнями.

Выяснилось, что он неплохо играл в вэйци; теперь вечерами они склонялись над ципанем, и Сяо Чжань медленно учился, стараясь следить за всей доской. В мягком свете Ван Ибо казался совсем юным. Волосы, с которых был смыт бриолин, свободно падали на лоб, лезли в глаза, заставляя убирать их чуть дёрганным движением. Иногда не выдерживал Сяо Чжань и пытался заложить их за мгновенно краснеющее ухо, и Ван Ибо поднимал взгляд от цицзы⁵⁰, и дыхание перехватывало.

Скользя по сцене, вскидывая мечи Юй Цзи или сражаясь с охранниками горы Эмэй, веселясь в наполовину невинном заигрывании с императором, Сяо Чжань раз за разом бросал взгляд на второй этаж, даже когда знал, что там пусто. Каждый танец и жест, каждое слово песни было обращено к Ван Ибо, и это знание делало Сяо Чжаню больно.

Ван Ибо был захватчиком, завоевателем, явившимся непрошенным и оставшимся, не замечая своей нежеланности. Но и Сяо Чжань не был способен показать её, раз за разом вкладывая пальцы в предложенную ладонь, раз за разом привлекая Ван Ибо в объятие.

Минула весна, лися⁵¹ сменился сячжи⁵², твид пиджаков сменился лёгким хлопком. Ван Ибо небрежно закатывал рукава сорочек, обнажая увитые мышцами предплечья, опирался небрежно на стол, зажав в губах сигарету, размышял над следующим ходом.

Сяо Чжань смотрел на него, разглядывая задумчивое лицо, в бодрствовании набиравшее лет, и чувствовал, как тяжелеет от привязанности в груди. Схваченное бледными крепкими корнями сердце билось в их клетке, пробитые ими лёгкие были едва способны вдохнуть. Ван Ибо врос в Сяо Чжаня так крепко, что невозможно было помыслить без него жизни.

— Держи, — тихо позвал Сяо Чжань, приподнимая тяжёлую пепельницу.

— Спасибо, — не отрывая взгляда от доски, пробормотал Ван Ибо, стряхивая пепел. — Ты заставляешь меня думать, Чжань-гэ. Слишком жестоко.

Цицзы легла на доску, и настал черёд Сяо Чжаня глубоко задуматься: охватить мыслью всю доску до сих пор было сложно, каждый раз он мучительно складывал её в голове, как будто собирал мозаику. Но Ван Ибо позволял: не торопил, раздражаясь, — только улыбался и задумчиво тянул из стакана воду.

Его странное воздержание поражало Сяо Чжаня. Единственным пороком можно было считать курение: Ван Ибо курил так много, что иногда его костюмы насковозь прованивали табаком. Но и через этот тяжёлый чуть сладковатый аромат пробивался запах крови и пороха. Слыша их, Сяо Чжань закрывал глаза — реальность пробивалась через выстроенные им стены, напоминала о себе.

Те месяцы навсегда запомнились странным равновесием, тишиной в оке бушевавшего урагана. Медленно ветшала одежда, становилось сложнее достать привычные вещи: мыло и зубной порошок были в дефиците, белые воротнички становились серее и желтели от частого кипячения. Сяо Чжань, живший за счёт японского довольствия, чувствовал себя виноватым.

Трескучий голос радио передавал о том, что смерть того пилота не была напрасной⁵³: Япония теряла преимущество в Тихом океане, промышленная машина Соединённых Штатов наконец разогрелась достаточно, чтобы авианосцы сходили с верфей чаще, чем их топили. Утомившись заниматься сеттльментом, японцы окончательно передали его Ван Цзинвэю — теперь Шанхай целиком был в руках предателей.

Для Сяо Чжаня это означало одновременно ликование и страх: Ван Ибо пропадал ночами, в письмах всё чаще мелькали неясные коды. Не понимая их, Сяо Чжань старательно копировал их, возвращаясь домой с газетами, полными беспросветной чуши.

Удушающая жара пришла раньше сяошу⁵⁴, и Шанхай прятался в тени домов, торопливо закрывая окна. Сяо Чжань, растерявший силы в духоте города, выходил к Сучжоу, разглядывая мутную тянущую тиной воду. Однажды он не смог заставить себя вернуться. Просто так и остался сидеть, даже когда солнце опустилось за горизонт и Шанхай исчез в ночной непроглядной мгле затемнения.

Фонарик оттягивал карман, и нужно было просто вернуться: подняться на ноги, отряхнуть чанпао и добраться до дома, где уже наверняка ждал Ван Ибо. Но Сяо Чжань остался сидеть. С тихим журчанием Сучжоу несла свои грязные воды к морю, вдали затихали крики чаек — они тоже возвращались в свои дома.

Мимо прошла тощая собака, припадая на переднюю лапу, и у Сяо Чжаня защемило сердце. Нужно было отправляться домой, оставаться вот так было опасно: в любой момент мог быть налёт. Пусть здесь, в самом центре сеттльмента и не было фабрик, но риск всё равно оставался... Можно было наткнуться на японский патруль, и пришлось бы объясняться… Но Сяо Чжань продолжал сидеть, будто его конечности отказывались подчиниться.

Дневная жара постепенно сменялась ночной прохладой, город медленно делился накопленным теплом. Откуда-то тянуло едой, из улочек доносился запах помоев, Сучжоу пахла тиной и затхлой водой. Ошеломляюще пах жасминовый куст, из него доносилось пение какой-то птахи, чей голос Сяо Чжань не различал. Трещали цикады, и здесь, у протоки, не было ни единой живой души. Если бы он пошёл вниз по течению, то менее чем через час добрался бы до Хуанпу, лицом к лицу столкнувшись с реальностью огромного “Идзумо”.

Здесь же казалось, что никакой войны нет — есть только одурманивающий запах жасмина, пение незнакомой птицы и ночной воздух, холодивший ещё влажную от пота кожу.

— Так и знал, — раздалось из-за спины, и Сяо Чжань обернулся, прикрывая глаза от света фонарика. — Так и думал, что ты здесь, Чжань-гэ.

Ван Ибо уселся рядом, нисколько не беспокоясь за свои брюки, на которых наверняка останутся следы от травы. Он привалился плечом к плечу, привычно горячий, полный какой-то внутренней силы.

У Сяо Чжаня не получалось понять, как Ван Ибо остаётся таким. У него будто не было плохих дней, словно он никогда не сомневался в своих поступках. Сяо Чжань, вечно топчущийся среди поля незнания, хотел бы такой уверенности, мечтал о ней и молил, но даже копируя из писем места и даты, его точило сомнение. Ван Ибо же был прям и твёрд.

По утрам, наблюдая, как он затягивает узел галстука, Сяо Чжань завидовал ему. Точным движением продевая шёлк сквозь петлю, Ван Ибо смотрел в зеркало над раковиной с таким лицом, что Сяо Чжань чувствовал себя лишним. Казалось, в зеркало смотрит не его Ван Ибо, смеющийся глупым омофонным шуткам, согревающий замёрзшие пальцы в ладонях, ласкающий так, что голова идёт кругом, — это было чудовище из-за спины господина Хэ.

Сяо Чжань так и застывал в дверях ванной, глядя на растерявшее человеческое лицо. Смотреть на это было всё равно, что смотреть в направленное на тебя дуло. Но Сяо Чжань не отводил взгляд.

— Почему не идёшь домой?

— Не знаю, — тихо ответил Сяо Чжань. — Не знаю.

Прикосновение Ван Ибо заставило вздрогнуть — и в следующий миг расслабиться. Сяо Чжань лёг щекой на широкое плечо, слепо глядя в темноту, вслушиваясь в тихий плеск Сучжоу. Ван Ибо тихо затянул мелодию, едва слышно мыча её, не размыкая губ. Закрыв глаза, Сяо Чжань слушал — затхлый запах воды и цветов затерялся за табаком, парфюмом и кровью, плеск и птичьи трели отошли на второй план, оставив только тихое пение Ван Ибо.

— Знаешь, — неожиданно сказал тот, — а у меня завтра день рождения. Двадцать пять.

Сяо Чжань плотно сжал губы, удерживая стон. Ван Ибо больше ничего не говорил, просто остался сидеть рядом, ожидая, когда к Сяо Чжаню вернутся силы, чтобы вернуться домой.

октябрь, 1943

Жара медленно схлынула с Шанхая, будто выпустив его из своих липких, удушающих пальцев. Сяо Чжань вздохнул с облегчением, но одновременно с этим забеспокоился: уход тепла означал близость зимы, которая в этот год не обещала ничего хорошего.

Радио передавало об успехах союзников в Тихом океане, на материке Национально-революционная армия переходила в контрнаступление, Красная армия трепала противника в мелких набегах. Но и японцы не позволяли расслабляться: их рисовые наступления изматывали солдат. Сяо Чжань грыз ногти, слушая новости, пока сяо Сюй жалась к его боку, а Ван Мяо смотрел в пол — он хотел бы быть там. Каждый, кто был знаком с Ван Мяо знал, что он хочет оказаться в гуще боя, исполнить свой долг. Но Чу лаоши напоминал о договоре, лежавшем в его вещах, и остальные малодушно выдыхали: никто не хотел лишаться друга, когда вокруг, казалось, были только потери.

Утрами воздух холодил щёки, и временами Сяо Чжань убеждал Ван Ибо отпустить его дойти до чайной пешком. Тот кривил губы, морщил нос, как кот, учуявший что-то неприятное, но позволял, забирался в машину, сжав на прощание руку. И Сяо Чжань шёл по полупустым улочкам, отмеченным войной и запустением. Прохлада заставила поменять чанпао на более тёплое, отросшие волосы Сяо Чжань собирал в небольшой хвост: их концы щекотали шею. Платаны пышно зеленели, накрывая кронами тротуары. Между стволами были уложены уже истрепавшиеся мешки с песком, некоторые из них прохудились — высыпавшийся песок скрипел под ногами, пачкая туфли.

Миновал день рождения Сяо Чжаня, мелькнул поздравлением — молчаливым с тех пор, как началась война. Сяо Чжань уговорил Чу лаоши поставить “Легенду о Белой змее”, которую любил больше всего: смелая Бай Сучжэнь и её глупый муж отчего-то согревали ему сердце, несмотря на грустный финал. Может быть, оттого, что Сяо Чжань знал: ей достаточно только ждать, а её выросший сын победит зло. Ван Ибо сидел на втором этаже и, Сяо Чжань готов был биться об заклад, едва заметно улыбался.

Изменились его подарки: он всё ещё дарил драгоценности, то и дело вкладывая в ладонь Сяо Чжаню очередное кольцо или очки в золочёной оправе, но теперь, когда в Шанхае великой ценностью стал рис, Ван Ибо дарил его. И никогда не спрашивал, если он слишком быстро кончался.

Труппа бы голодала, если бы не этот рис, который можно было обменять на мясо или рыбу. Цзинь риса против мешка смесовой крупы. Никто не говорил ни слова, с благодарностью принимая из рук сяо Сюй миски жидкой каши, приправленные квёлыми соленьями и жилистым мясом. Благодарить Сяо Чжаня ни у кого не поворачивался язык, да и сам бы он благодарностей не принял. Ли Цзы молча обнимала его, утыкаясь исхудавшим личиком в плечо. Её густые тяжёлые волосы потускнели от недостатка еды, косы истрепавшимися канатами лежали на плечах.

Тем вечером Ван Ибо прислал записку, что не сможет забрать Сяо Чжаня, и выступление спонтанно перетекло в небольшой праздник. Сяо Чжань снова оказался в общежитии, в его комнате уже жил Сюань Цзюнь, который то краснел, то бледнел и всё рвался немедленно убрать все свои вещи.

Из окна больше не было видно квартиры Смольниковых — Сяо Чжань знал, что их расселили, и госпожа с маленьким сыном теперь жили в монастыре. Знакомые окна темнели в сгущавшихся сумерках: кажется, общежитие напротив пустовало.

Сяо Чжань улёгся на знакомую кровать — уже непривычно узкую, пахнущую незнакомыми травами. Суетившийся Сюань Цзюнь едва не плакал, пытаясь уверить, что он хорошо следит за жилищем.

— Успокойся уже, — рассмеялся Сяо Чжань. — Иди лучше сюда.

Он сдвинулся, дожидаясь, пока мальчик — Сюань Цзюню едва исполнилось шестнадцать — придёт в себя. Тот стоял, хлопая глазами, а потом снова оживился, робко улыбнулся и скользнул под бок, крепко обнимая. Под ладонями быстро вздымались тощие бока. Запутавшись в слишком длинных конечностях, Сюань Цзюнь едва не свалился с края.

— Спасибо, — шепнул мальчик. — Я не думал, что вы разрешите мне учиться у вас.

— Ты хороший актёр, — пожал плечами Сяо Чжань, гладя встрёпанные волосы. — И хороший мальчик.

В дверях показался Ван Мяо: он улыбнулся, сверкнув стёклами очков, — сам Сяо Чжань в них выглядел глуповато, как пустоголовая моденк, желавшая выглядеть умнее. А вот Ван Мяо они шли, придавали ему серьёзности и возраста.

— Лежите? — зловеще спросил он, аккуратно складывая дужки. — Лежите, значит? Мы там все с ног сбиваемся, готовим стол, а ты, наглый мальчишка, захапал в свои объятия Сяо мэйжэнь⁵⁵ и доволен? Не уйти тебе от наказания!

Запоздало всё осознав, Сяо Чжань завопил, но Ван Мяо, пристроивший очки на стол, уже прыгнул на них — его твёрдые пальцы впились в бока, Сюань Цзюнь засмеялся в попытке отбиться. Сяо Чжаню показалось, что на нём происходит сражение существ, состоящих из сплошных локтей. Сдавленно стеная, он попытался выбраться, но Ван Мяо не пустил, улегшись поверх.

— Ты тяжёлый, — проворчал Сяо Чжань, впиваясь ему в бок. — Нет на вас Чжан Вэя, он бы вас!.. Не щадите меня и не цените…

Они так и добрались до стола, почти в обнимку: Ван Мяо висел на плечах, а Сюань Цзюнь жался к боку. Разговоры других не замерли ни на секунду: сяо Сюй не глядя махнула рукой, указывая на пустые миски, Ли Цзы взялась за черпак. Чу лаоши о чём-то говорил с Цуй Цзи, который, внимательно слушая, всё равно успевал что-то рисовать на газетных листах. Испачканные углём пальцы скользили по сероватой бумаге.

Байцзю было всего несколько литров — мутноватый, он резко пах, а на вкус напоминал пытку. Сяо Чжаню хватило пары рюмок, чтобы приятно зашумело в голове. Через шипение радио доносились голоса и звуки трубы, уютно горели лампы, расставленные так, чтобы их никто не сбил в пьяном веселье. Молодёжь разыгрывала одну из сценок новых опер: Сюань Цзюнь, неуверенно ступая по скрипучему полу, изображал девушку, флиртующую с японцем. За врага был Да Фэнь, корчивший уморительно зверские гримасы. Из-за угла уже выглядывали Ван Мяо с товарищами, ждавшие, когда же мышка попадёт в их ловушку.

Когда пришла пора расходиться, Сяо Чжань со стоном поднялся на ноги. Он пригрелся среди своих, даже обиженное лицо Ци Мэйхэ не вызывало досады. Ночная прохлада остудила щёки, Сяо Чжань улыбаясь прошёл первые несколько кварталов и только тогда заволновался — вокруг царила непроглядная тьма затемнения, от которой Сяо Чжань уже успел отвыкнуть. Тусклый свет пробивался в щели задёрнутых штор, кое-где освещал узкие арки, в которые предлагалось нырнуть, чтобы попасть во дворы домов. Света фонарика едва хватало, чтобы разглядеть, где кончается проезжая часть и начинается тротуар, да не свалиться в полные нечистот траншеи.

Торопливо пробегая по кварталам, Сяо Чжань думал, что Ван Ибо, наверное, снова ждёт его на диване гостиной. Лишь бы не курил снова так много… Досадливо закусив губу, Сяо Чжань заторопился, впопыхах свернул не в тот поворот, чертыхнулся и снова выскочил на Кантон, едва не запнувшись на брусчатке.

Отчего-то сердце тревожно сжималось: представилось, как Ван Ибо надоело ждать и он звонит — куда-то, да хотя бы господину Хэ — и просит как-то повлиять на труппу. Как Чу лаоши увозят, усадив в чёрную огромную машину, как он пропадает в роскоши её салона. Сяо Чжань застонал и кинулся бежать, грудь сдавливало от нехватки воздуха, кровь стучала в ушах, а скулы сводило страхом.

Что, если Ван Ибо всё же надоело?.. Что, если он не будет терпеливо ждать, разглядывая узор ковра или дочитывая оставленную Сяо Чжанем на столике книгу? Что, если?..

Кивнув консьержу, Сяо Чжань взбежал по лестнице, её твёрдые облицованные мрамором ступени больно ударяли по ногам — с такой силой он на них наступал. Тонкие туфли, перепачканные песком, не спасали от такого — стопы горели, и стоило Сяо Чжаню переобуться в тесном и идеально чистом коридорчике, как заныли пальцы.

В квартире никого не было. В коридоре тускло горел светильник, но в гостиной, чью арку двери было видно от входа, царила тьма. Заглянув в неё, Сяо Чжань убедился, что Ван Ибо нет: не пахло табаком, сверкающая чистотой пепельница стояла на бюро. Сглотнув, Сяо Чжань попятился в коридор, заглянул в гостевую — пусто. Ван Ибо не было ни в спальне, ни в кабинете, на кухне у мойки стояли их стаканы. Зачем-то заглянув в шкафчики, Сяо Чжань убедился, что Ван Ибо не притаился среди круп и яиц, не спрятался за банками солений. Вспомнив идеальную пустоту этих полок, Сяо Чжань грустно усмехнулся: сколь многое успело измениться за прошедшие два года.

Отчего-то огорчённый, Сяо Чжань побрёл в ванную. Зеркало велело умыться: на раскрасневшемся лице виднелись пыльные разводы. Ветер, бросивший во вспотевшее лицо пригоршню песка, теперь стучался в окна, заставляя стекло дребезжать в рассохшихся рамах. Сяо Чжань медленно намылил руки, продолжая глядеть в собственные глаза: чуть покрасневшие у век, они остекленели от выпитого. На щеках проступил пьяный румянец, губы припухли от острых блюд. За лето, сколько бы Сяо Чжань ни прятался под зонтами, солнце вызолотило кожу. Конечно, он оставался светлее рикш, но всё же растерял благородную бледность.

Переодевшись, Сяо Чжань устроился на диване, подобрал под себя босые ноги, удобно привалившись к подушкам. Приключения Шерлока Холмса обещали помочь скоротать время. За окном медленно начиналась гроза — ветер стучался в окна дождём, тихо подвывал, умоляя впустить его. Поёжившись, Сяо Чжань вспомнил недавно прочитанную книгу про европейских вампиров, которым требовалось приглашение.

Выбор его книг был ограничен тем, что находилось в библиотеке Ван Ибо, или тем, что тот приносил. Иногда на авантитуле обнаруживались чьи-то имена, замысловатые узоры экслибрисов. Сяо Чжань не спрашивал, как в руки к Ван Ибо попали эти книги, а тот не спешил объяснять сам. Оба они знали, что молчание — не более чем игра, просьба друг другу: “Не напоминай”.

Чайник засвистел на плите — Сяо Чжань, не отрываясь от книги, снял его с огня, выключил газ и перелил горячую воду в вымытый графин. Кружка грела ладони; Сяо Чжань медленно листал страницы, пробегая по строчкам. Буря за окном всё усиливалась, становясь ураганом. Раскат грома был столь силён, что пробрал до костей, — Сяо Чжань вскинулся, щурясь на свет. Сон медленно наступал, втягивал в свои мягкие тёмные объятия. Пристроив кружку на столике, Сяо Чжань сполз пониже, натянув на плечи плед. Шерстяная ткань колола щёку и щекотала ступни, тело расслабилось, согревшееся своим теплом. Книга выскользнула из рук, и Сяо Чжань заснул, уютно устроившись в подушках, — только перекошенные очки выдавали случайность сновидения.

Снилось что-то глупое: Сяо Чжань пел, вместо зрителей, кажется, были крупные молчаливые рыбины. Они разевали рты, вторя мелодии и заставляя Сяо Чжаня сбиваться. Он всё больше злился, снова и снова начиная арию, но какую — не помнил. Стоило задуматься о словах, как они застревали во рту, слипались в невнятный сбивчивый комок.

Сяо Чжаня разбудил шум. Кто-то громко разговаривал, створка двери грохнула о стену. Очки едва не свалились с носа, ноги запутались в пледе. Вскочив, Сяо Чжань бросился в коридор, чтобы наткнуться на чернильно-чёрную спину. Господин Хэ слабо улыбнулся — он был бледен, под глазами набрякли тёмные мешки, а у губ пролегла морщина.

— Добрый вечер, господин Сяо, — сказал он с деланной, неестественной радостью. — Печально тревожить вас в столь поздний час, но Ибо, к сожалению, ранен.

Сердце рухнуло в пятки. Сяо Чжань метнулся вперёд, но тут же наткнулся на руки господина Хэ, удержавшие его на месте. Высокий незнакомец осторожно помогал Ван Ибо идти — тот морщился, стоило наступить на левую ногу. Серовато-бледный, с запавшими, обмётанными тенями глазами, он походил на живого мертвеца. С шумом вдохнув, Сяо Чжань прижал ко рту пальцы, не желая выпустить всхлипы. Горло свело, жар мгновенно бросился к глазам, а внутри стало пусто — он снова летел на тарзанке над воображаемой пропастью двора.

— Всё не так страшно, господин Сяо, — успокаивающе похлопав его по спине, сказал господин Хэ. — Сейчас Чуаньхань поможет ему добраться до постели.

Высокий — Чуаньхань — кивнул, Ван Ибо что-то едва слышно пробормотал себе под нос и постарался улыбнуться, глядя на Сяо Чжаня. Того снова потянуло вперёд, дёрнуло, как за привязь, руки задрожали в желании прикоснуться, убедиться, что Ван Ибо в порядке. Господин Хэ не позволил — втолкнул в столовую, небрежным движением со всем знакомого человека включил свет.

— Давайте, нужно вскипятить воды, — сказал он. — Вам предстоит ухаживать за его ранами. Хотя, конечно, я пришлю завтра врача.

Заторможенно кивнув, Сяо Чжань набрал чайник, торопливо нашарил спички и не смог зажечь: пальцы так тряслись, что спички ломались.

— Позвольте мне, — тихо сказал господин Хэ. — Я не думал, что вы будете так волноваться.

Сяо Чжань непонимающе вскинулся, отступая; господин Хэ забрал коробок, спокойно зажег огонь — газ вспыхнул и тут же успокоился. Капля воды скользнула по блестящему боку чайника. Сяо Чжань проследил её путь и судорожно выдохнул, стоило ей упасть на поверхность плиты.

— Не думал, — повторил господин Хэ. — Что вас так заденет ранение Ибо.

Он опёрся спиной о разделочный стол, глядя на Сяо Чжаня. Тому некуда было деться: он оказался в центре внимания господина Хэ — тяжёлый, удивительно серьёзный взгляд, ни следа привычной искусственной улыбки.

— Вас действительно так волнует судьба Ибо?

И только тогда Сяо Чжань понял, о чём говорил господин Хэ. Отведя глаза, Сяо Чжань посмотрел в окно. Плотно закрытое картоном, оно не дало ответов. Только ветер загудел между рам, да раздался усилившийся стук капель дождя. Чуаньхань спас Сяо Чжаня от необходимости отвечать: он показался в проёме, вытирая руки одним из их полотенец.

— Улёгся наконец, — фыркнул он. — Заставил помочь ему раздеться, чтобы вам, господин Сяо, с этим не возиться.

— Спасибо, — потерянно поблагодарил Сяо Чжань, разглядывая Чуаньханя.

Тот был поражающе высок — таких высоких людей Сяо Чжань встречал только среди иностранцев, но и там они были редкостью. Чуть сутулый, в очках, он напоминал бы книжного червя, если бы не цепкий холод глаз. Мягкая вязаная жилетка дополняла образ тихого библиотечного мальчика, только вот ремни кобуры выдавали истинную природу.

— Что ж, Чуаньхань, — улыбнулся господин Хэ. — Последишь за чайником?

— Конечно, директор, — кивнул тот. — А пепельницы не найдётся?

Спохватившись, Сяо Чжань поставил перед ним пепельницу, безмолвно предложил виски — бутылка попалась под руку. Чуаньхань радостно кивнул, перехватывая её за выпуклые бока.

Ван Ибо лежал на постели — слишком бледный, со слипшимися от влаги волосами. Сяо Чжань сел рядом с ним и тут же вцепился в ладонь, переплёл пальцы. В горле стоял комок, а сердце, казалось, не выпрыгивало только потому, что надёжно пряталось в клетке тонких корней. Кожа Ван Ибо обжигала, но теперь это был больной горячечный жар.

— Привет, — шепнул Ван Ибо, разлепив сухие губы. — Прости…

Сяо Чжань качнул головой в сторону двери, где стоял господин Хэ, и Ван Ибо поморщился, сжал пальцы, чуть погладил, обещая утешение. В груди защемило — не Сяо Чжань пострадал сегодня. Он бездумно веселился, пил байцзю и возился, как дурной щенок, пока Ван Ибо… Пока кто-то пытался его убить, чтобы не позволить убить кого-то другого. Закусив губу, Сяо Чжань вздохнул.

— Я не буду вам мешать, — тихо сказал господин Хэ. — Но должен сказать, что вам стоит быть осторожнее.

Удивлённый, Сяо Чжань поднял голову, оторвавшись от разглядывания разбитых рук Ван Ибо. Господин Хэ стоял, привалившись к косяку чернильно-чёрным плечом; он смотрел так, что в его лице читалось что-то человеческое. Сяо Чжань поражённо замер, пытаясь уложить это знание в голове: господин Хэ смотрел так, будто Ван Ибо что-то значил, будто не был просто удобным, не был хорошо выдрессированным псом у ноги.

— Это утечка, — хрипло сказал Ван Ибо, и Сяо Чжаня пробрало дрожью.

Он оглянулся, глядя в лицо Ван Ибо, — тот, морщась, сел выше, больно зажав в своих пальцы Сяо Чжаня. Устроившись, он посмотрел на господина Хэ из-под рассечённой брови.

— Это утечка, — повторил Ван Ибо. — Кто-то слил красным информацию.

Господин Хэ поджал губы и протяжно хмыкнул. Сяо Чжань же почувствовал, как у него начинают трястись губы. Холод накатил волной — недавний сон, лёгкое, ещё остававшееся опьянение смыло, оставив Сяо Чжаня замерзать на ледяном ветру. Вторя его мыслям, за окном завыло, грохнул гром, хотя казалось, что гроза уже ушла. Лихорадочные мысли метались в голове: Сяо Чжань не помнил, чтобы передавал хоть что-то о сегодняшнем дне. Но, может быть, что-то было среди непонятных ему имён, дат и мест. Может быть, там читалось что-то, чего он не знал, и вело прямо к Ван Ибо.

— Похоже на то, — задумчиво сказал господин Хэ. — И уже не первый раз.

Ван Ибо поджал губы, чуть сжал пальцы Сяо Чжаня в ладони.

— Чжань-гэ, дай, пожалуйста, воды.

Торопливо поднявшись на ноги, Сяо Чжань проскользнул мимо господина Хэ. Чуаньхань всё ещё курил на кухне, что-то разглядывая в своей записной книжке. Сяо Чжань поспешно налил ещё тёплой воды из графина.

— А неплохо он устроился, — фыркнул Чуаньхань, и Сяо Чжань чуть не выронил стакан из рук. — Да не бойся, я не кусаюсь.

Коротко хохотнув, Чуаньхань вытащил из пачки сигарету и сунул в огонь под чайником спичку. Та с шипением загорелась — следом начала тлеть сигарета. Чуаньхань, прищурившись, смотрел на Сяо Чжаня сквозь синеватый дымок. Кивнув, Сяо Чжань выскочил в столовую, едва не споткнувшись о ковёр.

Страх свернулся в животе, как будто внутренности подменили ледяными скользкими змеями. Они переплетались, шевелились, заставляя хватать воздух ртом.

— …на тебя, — расслышал Сяо Чжань слова господина Хэ.

— Директор…

— Теперь я займусь другими. Они были слишком хорошо подготовлены, а ты ничего не знал до сегодняшнего утра.

Сяо Чжань хотел бы подслушать ещё, но позади раздались шаги — Чуаньхань шёл за ним, громко шаркая ногами. Едва не прыгнув вперёд, Сяо Чжань торопливо кинулся к спальне. Услышавший его господин Хэ замолчал, выглянул из-за косяка.

— Ах, вот и господин Сяо. Вода закипела?

— Это… Это уже была, — тихо ответил Сяо Чжань, подавая стакан Ван Ибо. — За чайником смотрел ваш подчинённый.

— О! Совсем забыл вас представить, — разулыбался господин Хэ, снова становясь похожим на дружелюбную змею. — Ван Чуаньхань, мой второй помощник. Чуаньхань…

— Я знаю господина Сяо, — ухмыльнулся тот, возвышаясь над плечом начальника. — Сложно не знать столь великолепного актёра.

— Спасибо, — едва совладав с собой, выдавил Сяо Чжань.

— Ну что ж, — хлопнул в ладоши господин Хэ. — Мы не будем мешать вам. Ибо нужно больше спать.

Закрыв за ними дверь, Сяо Чжань вернулся к постели Ван Ибо. Тот уже лежал, видимо, вытянув из-под спины пару подушек. Морщась, он трогал грудь — из-под пижамной рубашки виднелись бинты.

— Что произошло? — спросил Сяо Чжань, ложась рядом.

Руки сами тянулись к Ван Ибо. Убедиться, что он в порядке, коснуться бока, руки, бедра, взъерошить уже высохшие волосы, погладить щёку. Но, боясь причинить боль, Сяо Чжань остался недвижим.

— Стычка, — коротко ответил Ван Ибо. — Пара сломанных рёбер, ножом угодили в плечо.

Сяо Чжань похолодел, его потащило, качнуло вперёд, желание оказалось непреодолимым. Рубашка пахла травами, но через них пробивался запах крови и бинтов. Ван Ибо удивлённо вздохнул, накрыл ладонью затылок, перебирая волосы. Крепко сжав зубы, Сяо Чжань зажмурился, утыкаясь носом плотнее, вжимаясь лицом в плечо.

— Я в порядке, — тихо сказал Ван Ибо. — Чжань-гэ, я в порядке.

Кивнув, Сяо Чжань постарался успокоиться. Дыхание билось в горле, едва преодолевая вставший там комок. Сердце, крепко сжатое в тисках чувств, гулко билось о рёбра.

— Не умирай, — выдавил Сяо Чжань. — Пожалуйста, не умирай.

Ван Ибо молчал, его грудь едва видимо двигалась — Сяо Чжань вслушивался в тихое дыхание. На плечах будто лежало тяжёлое одеяло — Сяо Чжань хотел бы вывернуться, выбраться из-под его тяжести, оказаться там, где не будет его каменной беспрекословной твёрдости. Смерть Ван Ибо как никогда близко маячила перед глазами, под пальцами ощущались бинты, запах крови и антисептика забивал ноздри. Говорить не получалось: голос пропал. В полумраке спальни они оба молчали. Сяо Чжань лежал, разрываясь: он должен был, должен был радоваться, ликовать, видя, как потрепали Ван Ибо, зная, что чёртовы предатели что-то потеряли в этой стычке. Только вот его трясло от ужаса, живот подводило, а в горле стоял комок.

— Я попытаюсь, — шепнул Ван Ибо. — Я очень постараюсь, Чжань-гэ.

Сяо Чжань зажмурился так сильно, что заболели глаза. Приподнявшись через мгновение на локте, он склонился над лицом Ван Ибо. Тот смотрел серьёзно, не отводил взгляда. Глаза, обведённые красным, казались в темноте совсем чёрными, под ними залегли синяки, а бескровные губы почти не выделялись на сероватом лице. Волосы Сяо Чжаня коснулись кожи, и Ван Ибо сморщил нос, отвёл их за ухо, погладив щёку.

— Пообещай мне, — шепнул Сяо Чжань. — Пообещай мне.

Ван Ибо улыбнулся, притягивая Сяо Чжаня ближе, горячие сухие губы коснулись губ, и стало ясно: он промолчит. Закрыв глаза, Сяо Чжань ответил на поцелуй.

октябрь, 1943 — февраль, 1944

Тяжелей всего выдались первые недели, когда жар не желал выпускать Ван Ибо из своих цепких пальцев. Сяо Чжань обтирал его, с ужасом разглядывая воспалённые раны. В первую же перевязку, когда Ван Ибо стонал, пока врач осторожно отмачивал бинты, стало ясно, что тот сильно преуменьшил тяжесть своих ранений. Тугая повязка действительно фиксировала рёбра, но, помимо этого, весь торс был испещрён порезами. Самый глубокий едва не достиг горла — при его виде дыхание Сяо Чжаня каждый раз перехватывало: стоило вложить чуть больше силы, продлить движение, и Ван Ибо истёк бы кровью.

Ночами тяжёлый мутный сон не приносил облегчения — синяки под глазами Ван Ибо не желали исчезать. Сяо Чжань, почти не способный уснуть, вскидывался на каждый стон, взволнованно касался лица, отводя от него липнущие волосы. Сяо Чжань всё равно почти перестал выходить из дома от страха, что, вернувшись, обнаружит бездыханное тело.

Постепенно стало лучше, Ван Ибо начал злиться: беспомощность раздражала его, он ворчал и бродил по квартире, как слишком рано проснувшийся медведь.

— Ты не делаешь себе лучше, — хмыкнул Сяо Чжань, привалившись к косяку двери гостиной. — Сам ведь знаешь.

Ван Ибо только отмахнулся, торопливо туша сигарету. Он поднялся, ещё морщась — с ран только-только ушло воспаление, — и протянул Сяо Чжаню руку. Беспрекословно вложив пальцы в предложенную ладонь, Сяо Чжань осторожно обнял Ван Ибо, целуя у виска.

— Тебе придётся мне помочь, — вздохнул Ван Ибо.

— С чем? — тихо спросил Сяо Чжань, с наслаждением чувствуя жар обнимающих рук.

— Если я не вымоюсь, я кого-нибудь убью, — мрачно пообещал Ван Ибо. — И нужно сменить постельное. Я опять потел, как рикша.

Сяо Чжань хмыкнул, прикусив мочку уха, оказавшуюся у рта. Ван Ибо многозначительно кашлянул. С сожалением оторвавшись от знакомого плеча, Сяо Чжань пошёл в ванную, оставив Ван Ибо собираться.

Глядя на то, как медленно занимается огонь, Сяо Чжань старался не думать. С каждым днём это становилось труднее — избегать собственных мыслей и чувств, прятаться за рутиной: ходить в театр, готовить еду, скользить над сценой то легкомысленной Ли Фэнцзе, то добродетельной Цинь Сянлянь. Пламя перекинулось на щепки — Сяо Чжань поспешно добавил пару небольших поленьев, внимательно следя, чтобы они занялись прежде, чем он закроет дверцу печи. Проверив уровень воды в баке для нагрева, Сяо Чжань ополоснул руки и застыл, глядя на себя в зеркало.

Волосы, отросшие за последние месяцы, кольцами лежали на шее. Стоило бы обрезать их: скоро они начнут мешать при гриме. Но Сяо Чжань каждый раз вспоминал, как Ван Ибо нежно вплетал в них пальцы, поглаживал, разделяя пряди. Лицо похудело, состарилось ужасом этих лет: морщинка образовалась меж бровей, скорбная складка пролегла у губ.

— Ты красивый, — раздалось от двери, и Сяо Чжань, вздрогнув, обернулся. — Самый красивый из всех, кого я знаю.

Ван Ибо стоял в нескольких шагах, будто не решаясь подойти. Слабо улыбнувшись, Сяо Чжань вернулся к разглядыванию себя в зеркале. Позади показался Ван Ибо, его ладони легли на талию, подбородок упёрся в плечо. Болезненная бледность горячки уже ушла с лица, оставив только нездоровый вид. В волосах Ван Ибо прибавилось седины. Обычно невидимая, она серебрилась в безжалостном белом свете.

— Только красивый? — спросил Сяо Чжань, глядя Ван Ибо в глаза.

Их отражения будто бы не были ими, так было проще вообразить, представить другой ответ. Ван Ибо молчал, его взгляд скользил по лицу Сяо Чжаня, как будто обводил черты. Показалось на мгновение, что стоит ему закончить, и они проступят на гладком стекле вечным отпечатком. Ладони на талии сжались, скользнули вперёд и выше, Ван Ибо прижался грудью к спине — слишком крепко для раненого. Боясь навредить, Сяо Чжань не стал вырываться, только накрыл руку своей, предупреждающе сжав пальцы.

— Не только, — шепнул Ван Ибо. — Ты ведь знаешь.

Судорожно вдохнув, Сяо Чжань закрыл глаза, чувствуя, как Ван Ибо целует его шею, медленно скользя губами по изгибу плеча. Дыхание обожгло ключицу, ладони скользнули под рубашку, потянули майку из-за пояса домашних брюк.

Сяо Чжань позволял раздевать себя, смотрел, как пальцы Ван Ибо движутся вдоль борта рубашки, медленно выпутывая пуговицы из петель. Его руки с тёмными синяками на костяшках ярко выделялись на светлой мягкой ткани, казались огромными: одна накрывала половину груди. Мечталось спрятаться в этих ладонях, оказаться укрытым за их надёжной преградой. Прикосновения обжигали: казалось, вот-вот — и на коже появятся раны.

Тем вечером они сплелись на чистых простынях так тесно, что между ними не нашлось бы места даже волосу. Держа лицо Сяо Чжаня в ладонях, Ван Ибо целовал его — лоб и щёки, линию бровей, их излом и родинку на носу, будто отмечавшую горбинку. Целовал губы и линию челюсти, её слишком сильно выступивший от худобы угол. И Сяо Чжань отвечал тем же, целуя едва начавшие заживать раны, прижимаясь губами к бьющейся на горле жилке.

После стало лучше: Ван Ибо пошёл на поправку. Скука одолела его к лидуну⁵⁶ — не выдержав, он начал уезжать, как и раньше, оставляя Сяо Чжаня ждать. Теперь всё виделось по-другому. Сяо Чжань не рисковал больше лезть в запертый ящик бюро, опасаясь, что господин Хэ может что-то подозревать.

Мнилось, что часть вины лежит на самом Сяо Чжане. Иногда Сяо Чжань ловил себя застывшим в неподвижности, погрузившимся в ледяную воду своих мыслей. Он всё пытался понять: как можно чувствовать то, что чувствует он? Как можно одновременно ненавидеть и любить так сильно, что сердце исходило кровью?

Вздохнув, Сяо Чжань перевёл взгляд на книгу, которую последние полчаса бессмысленно держал в руках. С потрёпанного форзаца истёрлось название, но от своей зачитанности книга стала как будто теплее. Погладив корешок, Сяо Чжань бережно закрыл её.

Срез был не совсем ровным, и если проводить по нему отросшим ногтем, то тот как бы перескакивал между бороздками. В задумчивости Сяо Чжань провёл по страницам пальцем. Там, за обложкой, прятался удивительный мир приключений в совершенно незнакомых ему прериях, где не было ни японцев, ни войны, ни бесконечной, изматывающей любви.

Ван Ибо не было, он уехал — снова туда, откуда выходил только он и подобные ему. Откуда не выходили те, кто был похож на самого Сяо Чжаня. И это понимание уничтожало, стоило только допустить мысли в это опасное и старательно избегаемое русло.

Сяо Чжань вздрогнул, когда что-то грохнуло за окном. Повернув голову, он посмотрел туда, в застекольный Шанхай, похожий и непохожий на город его юности. Он попал в труппу к восьми годам, а к его двенадцати они осели в Шанхае. Его взросление и становление пришлось на золотой век — правительство Линь Сэня было достаточно сильно, чтобы подарить городам хотя бы немного мира.

Шанхай же процветал: полный иностранных денег, огней варьете и кабаре, со стелющимся по переулкам ароматом опиума, он кружил голову. Сяо Чжань ни за что бы не отказался от возможности взрослеть здесь, где Китай переплетался с остальным миром, где можно было слышать любой язык, где можно было научиться столь многому…

В Шанхае можно было дышать полной грудью, здесь верилось в будущее — оно уже наступило, пришло вместе с автомобилями и кондиционированием в залах кинотеатров, пряталось на съёмочных площадках фильмов, танцевало на площадках клубов. Оно заказывало коктейли у барных стоек и обещало скорое наступление счастья. Сяо Чжань был там: смотрел театральные постановки, ходил в кино и на танцы, когда Чу лаоши, слишком добрый к ним, отпускал молодёжь развлекаться. Первым на собрание наткнулся именно Сяо Чжань, а потом затащил и Чжан Вэя, и позже — Ван Мяо.

Они слушали, раскрыв рты, как образованные люди с горящими глазами спорили до хрипоты о том, что же всё-таки имел в виду Ленин, стоило ли действительно отказываться от его идей, следуя мыслям Мао. И после они спорили сами, одолжив у тех самых — улыбчивых, ярких, действительно болеющих за страну, — ребят книги. Чу лаоши кричал на них за синяки под глазами и неустойчивый шаг, Чжан Вэй чуть не сломал себе шею в серии акробатических прыжков, задумавшись, как он позже признался, о марксистской идее эволюции общества.

Сяо Чжань в тот день смеялся до колик, предварительно отходив друга попавшейся под руку розгой. А позже они едва не подрались из-за тех самых марксистский идей. И первый поцелуй Сяо Чжаня случился именно так — в жарком споре с недавно найденным другом.

А потом всё сгорело. Вспыхнуло в лучах восходящего солнца, скрылось в его тенях, погребённое под обломками зданий и уничтоженных жизней. Сяо Чжаню тогда казалось, что всё замерло, застыло в неподвижности ужаса, в непонимании и невозможности противостоять. Кто-то уходил добровольцем, кто-то посылал деньги, но всё это казалось мелочью на фоне подавляющей громады беспомощности.

И сейчас, живущий среди пепла, накрытый тьмой, которую принесла с собой война, Сяо Чжань мучился виной. Время шло, Шанхай всё больше ветшал, зарастал клещевиной и мешками с песком, который вился вдоль мостовых и тротуаров, набивался в рот, стоило поднятся ветру. Рейд Хуанпу теперь занимала громада “Идзумо”, взгляд на который заставлял холодеть. Где-то там, за границами города, японцы бомбили Гуанчжоу и Чунцин, ровняя их с землёй, люди погибали от голода и холода, и приближавшийся дунчжи не обещал ничего хорошего.

Сегодня Шанхай накрывали серые тучи: они бежали так низко, что едва не цеплялись за крышу Катэя. Их почти не заметное движение кружило голову, если засмотреться слишком пристально. Сяо Чжань отвёл глаза, когда его замутило, вздохнул и снова погладил корешок книги. Прерии ждали его — бескрайние, напоенные водой, полные опасностей и обещаний укрытия.

Вина не позволяла нырнуть туда, спрятаться от реальности, от клубка собственных чувств, которые давили на плечи не хуже каменных сводов. Ранение Ван Ибо, к этому времени почти восстановившегося, добавило им веса. Сяо Чжань винил себя за то, что едва не подставил его, винил за то, что ненавидит тех, кто причинил Ван Ибо боль. Как он мог ненавидеть их, борющихся за правое дело? В отличие от него, эти люди держали в руках оружие, рисковали своими жизнями — и погибали, — чтобы достать оружие, провизию, нарушить пути поставок, помешать японцам и правительству Ван Цзиньвэя… Но одновременно с этим, те же люди едва не убили Ван Ибо — и пальцы Сяо Чжаня начинали дрожать, стоило подумать, что у них это могло получиться.

Для него враг обрёл лицо, и лицо оказалось любимым — с пухлыми чуть шелушащимися губами, с тенями, залёгшими у глаз, и кривоватой улыбкой, как будто не уверенной в дозволенности своего существования.

Сумерки наступили слишком рано: хмурое небо затянуло тучами окончательно. Сяо Чжань задёрнул шторы, напоследок посмотрев на крыши домов и смутно виднеющийся в сизоватой дымке дождя Катэй. Вода зашумела, нагреваясь; Сяо Чжань, задумчиво вертевший в пальцах пачку сигарет, вздохнул.

На губах был непривычный вкус — бумага и что-то ещё, незнакомое и оттого неузнаваемое. Первая спичка сломалась в пальцах, от второй удалось прикурить. Сяо Чжань сморщился и чуть закашлялся, сделав первую затяжку.

Давным-давно они с Чжан Вэем пробовали курить, но, конечно, не дорогие сигареты, а обычную махорку, россыпью продававшуюся на улицах. Стащив трубку у старика Цо, они набили её, как потом стало ясно, слишком плотно, старательно разожгли, по очереди втягивая воздух и всё больше и больше кашляя. К концу их тошнило, а головы кружились — всё вокруг пропахло дешёвой смесью, и Чу лаоши, конечно же всё понявший, выбил из них дурь розгами, которые берёг для наказаний.

— Тебе не стоит курить.

Вздрогнув, Сяо Чжань поднял голову. Ван Ибо, не сняв пальто, медленно стягивал с рук перчатки — тёмная дорогая кожа обтягивала кисти, почему-то делая их крупнее. На плечах лежали капли: небо всё же пролилось дождём, успевшим осесть на твиде серебристой росой.

— Я знаю, — хрипловато ответил Сяо Чжань и снова затянулся, глядя на Ван Ибо.

Он не знал, кто и них первым шагнул навстречу, не помнил, как затушил едва начатую сигарету и выключил газ. Казалось, он только что сидел, положив ногу на ногу, и задумчиво смотрел в усталое лицо Ван Ибо — как они уже целуются, сметая по пути столики и картины. Сяо Чжань в последний момент успел поймать вазу, невинно стоявшую в коридоре и не выдержавшую встречи с их страстью.

Пальцы дрожали на её тонком изящном краю, пока Ван Ибо вылизывал шею, безжалостно расцвечивая её следами. Сяо Чжань стоял, вцепившись одной рукой в уже встрёпанные волосы, а второй — в фарфор, и разглядывал потолок, потерявшийся в пасмурной тьме. Там не было ответов ни на один его вопрос, только пыль и притаившиеся на стыке со стеной тенёты.

Следующее воспоминание было уже из спальни — жар поднимавшегося возбуждения истёр из памяти, как они до неё дошли, как Ван Ибо сбросил пиджак и сорочку. Сяо Чжань, возвышаясь над ним, стягивал майку, пальцами прослеживая ещё красные шрамы, оставшиеся на груди. Один из них был слишком близко к соску, и стежок хирурга пришёлся совсем рядом. Склонившись, Сяо Чжань накрыл ртом эти следы, провёл языком по выпуклой коже. Ван Ибо зашипел, потянул за волосы, заставляя оторваться.

Они столкнулись губами в поцелуе — зверином, жестоком, полном укусов и привкуса крови, и тут же следом — нежном, как прикосновение шёлка. Сухие ладони Ван Ибо обжигали бока, и Сяо Чжань застонал, требуя позволить ему раздеться.

— Не снимай, — прошептал Ван Ибо, едва отрываясь от поцелуя. — Оставь так.

Зажмурившись, Сяо Чжань представил, как это будет: обнажённый Ван Ибо и он сам, устроившийся сверху, целомудренно одетый в рубаху. И как ладони Ван Ибо скользнут под её полы, чуть сдвигая, обнажая поднявшийся член. Как её подол будет прикрывать ягодицы, место, где тела соединятся, где член Ван Ибо медленно погрузится в тело Сяо Чжаня.

— Ты ужасный развратник, Ван Ибо, — шепнул Сяо Чжань, но торопливо сполз с него, позволяя раздеться и попутно стягивая домашние брюки.

— И ты в восторге, — приподнимаясь для поцелуя, выдохнул Ван Ибо.

Следом за смазанными пальцами ко входу прижалась головка, и Сяо Чжань медленно опустился, глядя на Ван Ибо. Тот лежал с раскрасневшимися распухшими губами, растрепавшейся укладкой и пятнами лихорадочного румянца, со щёк стёкшими на грудь. Шрамы набрали цвета от прилившей крови, проступили ярче точки уже снятых швов. Задохнувшись, Сяо Чжань почувствовал, как ягодицы коснулись бёдер, как дрогнул внутри член Ван Ибо, а сам он шумно выдохнул — в выдохе скользнул стон.

Ощущение наполненности было почти невыносимым, таким острым, что Сяо Чжань зажмурился, прижав ладонь к низу живота: казалось, что если надавить достаточно сильно, он сможет почувствовать член Ван Ибо. Вместо этого его собственный член качнулся, пачкая тыльную сторону кисти смазкой. Полы рубашки разошлись, обнажая его кожу, более тёмную, чем на остальном теле. Не успел Сяо Чжань качнуться первый раз — приподняться, напрягая бёдра, и соскользнуть вниз, расслабив их, — как туда легли ладони, скользнули от коленей вверх, оставляя ощущение ожогов. Обхватив талию, Ван Ибо вскинул бёдра — Сяо Чжань охнул, невольно сжимаясь, член дёрнулся снова. Глухо застонав, Ван Ибо повторил движение, и Сяо Чжань выгнулся, запрокинув голову и приоткрыв рот.

В следующее мгновение они сорвались в неровный, чуть неуклюжий ритм, двигаясь навстречу друг другу. Ощущения растяжения и наполненности не позволяли Сяо Чжаню вдохнуть до конца, будто лёгкие тоже сжались, напряглись перед сокрушительным оргазмом. Ладони Ван Ибо на талии были так напряжены, что причиняли боль; его большие пальцы, лежавшие на выступавших косточках, то и дело обводили их, проскальзывая по коже. Член Сяо Чжаня, чуть обмякший от слишком сильных ощущений, снова налился кровью, приподнимая задравшуюся полу рубашки.

— Жаль, что ты не видишь себя, — шепнул Ван Ибо, садясь.

Он прижался губами к шее Сяо Чжаня, слизнул выступивший на ней пот. Глядя ему в глаза, было легко поверить в таящееся за ними безумие: бездна голодно смотрела на Сяо Чжаня, обжигая взглядом, как прикосновением. Застонав, он оглянулся — прямо за ними стоял шифоньер, центральная дверца которого была зеркальной.

Руки Ван Ибо собрали рубашку гармошкой, ткань задралась, обнажая ягодицы — удивительно полные для того, кто так плохо питался, — и скользящий между ними член. Без очков Сяо Чжань видел это размытым, но так, в дымке близорукости, это показалось ещё более развратным, чересчур непристойным.

— Возьми.

Подхватив очки, предложенные Ван Ибо, Сяо Чжань оглянулся снова и протяжно застонал, вторя длинному движению. Приподняв его, Ван Ибо выскользнул почти до конца, замер в самой высокой точке, отчего Сяо Чжань захныкал — крупная головка распирала его слишком сильно, — а потом медленно толкнулся вверх, одновременно заставляя двинуться ему навстречу.

— Невозможный, — простонал Сяо Чжань, снимая очки. — Ты просто невозможный.

Ван Ибо согласно промычал в поцелуй, с которым Сяо Чжань склонился над ним. Движения стали неловкими, но прекращать целовать Сяо Чжань не хотел — он хотел продолжать ловить сбившееся горячее дыхание Ван Ибо, его тихие короткие стоны.

В сумерках начавшейся за окном грозы Ван Ибо казался демоном: абсолютная тьма его глаз, непроницаемое отсутствие света заставляли Сяо Чжаня дрожать. Поднявшись, упираясь ладонью в его грудь, Сяо Чжань вглядывался в лицо Ван Ибо, желая найти нечеловеческое: убедить себя в том, что он делит постель и дом, кров и еду не с человеком — и, может быть, тогда станет проще.

— Я тебя люблю, — тихо произнёс Ван Ибо, протягивая пальцы к щеке.

Вместе с прикосновением Сяо Чжань кончил, сжавшись на Ван Ибо, закрыв глаза так плотно, что стало больно. Ван Ибо сейчас выглядел так открыто, так беззащитно-нежно, что всё демоническое исчезло из его взгляда, пропало, оставив Сяо Чжаня ни с чем.

Переступив дрожащими ногами, Сяо Чжань вытянулся рядом, обхватил ладонью блестящий от масла член Ван Ибо и успел сделать всего несколько движений, как пролилось семя. Ван Ибо застонал, выгнувшись на постели, пачкая себе живот. Сяо Чжань прижался губами к его плечу, чувствуя, как медленно остывает масло меж ягодиц, а его собственное семя стекает к не снятому с постели покрывалу.

Плечо Ван Ибо, влажное от пота, холодило губы. Он пах парфюмом, табаком и кровью, солоноватостью пота и едва заметной теплотой туалетного мыла. Сяо Чжань вздохнул. Под так и не снятую рубашку скользнула рука — Ван Ибо провёл по животу, собирая пальцами остатки семени.

— Хотел бы я переждать зиму здесь, — шёпот ожёг ухо, Сяо Чжань вздрогнул, чувствуя, как по спине разбежались мурашки. — Не выходить из комнаты, не выпускать тебя из постели. Только лежать здесь, не переставая касаться.

— Мы бы замёрзли и заросли грязью, — попытался отшутится Сяо Чжань, открывая глаза.

Ван Ибо смотрел на него и во взгляде не было бездны — только усталость, прятавшаяся в тени ресниц. Не выдержав, Сяо Чжань погладил Ван Ибо по щеке, потянулся вперёд, оставляя поцелуй на кончике носа.

— Ты ведь меня понял, Чжань-гэ.

— Конечно, да, — вздохнул Сяо Чжань. — Конечно, я тебя понял.

Невозможность этого подтвердилась через пару часов, когда Ван Ибо сорвали звонком — он умчался куда-то, даже не закончив ужин, оставив Сяо Чжаня наедине с жидкой кашей из неясных круп и толстыми кусками рыбы, благодаря которой Шанхай ещё не умирал с голоду так явно.

Теперь Ван Ибо пропадал где-то по нескольку дней, оставляя Сяо Чжаня одного. В стылости малых, а затем и больших холодов⁵⁷ Сяо Чжань разглядывал серый потолок, завернувшись в одеяла, и равно страшился невозвращения и возвращения. Ван Ибо проник так глубоко, так крепко сжимал в своих ладонях сердце, что оно колотилось от ужаса, но вместе с тем Сяо Чжань готов был молиться Гуаньинь, лишь бы милосердие коснулось каждого.

⁴⁹ доска для вэйци

⁵⁰ камешек вэйци

⁵¹ сезон Начало лета, 5-21.05

⁵² сезон Летнее солнцестояние, 21.06-7.07

⁵³ операция Месть, в ходе которой был устранён японский адмирал Ямамото

⁵⁴ сезон Малая жара, 7-23.07

⁵⁵ 美人 - красивый, больше говорят про женщин, но реальное прозвище Сяо Чжаня времён х9

⁵⁶ сезон Начало зимы 7.11-22.11

⁵⁷ сезоны, Сяохань, 22.11-7.12 и Дахань 7-21.12

Chapter Text

февраль-май, 1944

Сяо Чжань почти не запомнил Чуньцзе, в этот раз он мелькнул совсем незамеченным: никто не зажигал красных фонарей, не рисовал на стёклах счастье. От отсутствия успехов в Тихом океане японцы становились всё мрачнее. Не помогало и то, что сопротивление не прекращалось: захваченный Шанхай лишь на первый взгляд был усмирён. На самом же деле протест кипел так близко к поверхности, что казалось странным, что не видно пара.

Нет-нет да и на улицах исчезали японские патрули. Кто-то снимал часовых, прятавшихся в будках у мостов, — и не понять кто и как: перерезанные глотки не давали ответов. Пропадали и солдаты, ушедшие в увольнительную, исчезали, будто и не было.

Разозлённые японцы хватали всех без разбору, иногда удивляя даже своих верных псов. Формально ушедший под командование Чэнь Гунбо господин Хэ лишь удивлённо округлял рот, услышав об очередных арестах. Сяо Чжань ненавидел его так сильно, что сводило грудь, не давая вдохнуть, — стоило им встретиться после выступления, стоило оказаться за одним столом, как пропадал аппетит, исчезало само желание жить. Как будто улыбки господина Хэ требовали чужих, питались ими, становясь всё шире.

Миновал Чуньцзе, начался и кончился чуньфэнь⁵⁸, вознеслись дымы Цинмина⁵⁹, приветствуя ушедших. Сяо Чжань молился за всех — родных и далёких, погибших десятки лет назад и вчера, молился о том, чтобы смертей больше не было.

Бесполезность собственных слов причиняла боль. Болело в груди и тяжело стучало в висках, колени ныли, слишком долго опираясь на деревянный пол храма. Ван Ибо не торопил, стоял рядом, молчаливым напоминанием, что вечная жизнь дана только смерти, что лишь она останется там, где не станет людей. Может быть, Ван Ибо молился тоже, но ничего было нельзя прочесть по его равнодушному ледяному лицу.

Вместе с цинмином⁶⁰ зацвели пионы, развесила пышные листья привычная клещевина. К восьмому году Сяо Чжань привык к ней, даже научился искать красоту в её кожистых тёмных листьях.

Ван Мяо взяли прямо в чайной. Выступление только что кончилось, Сяо Чжань едва успел выдохнуть и взяться за первую заколку, сменив костюм на повседневные нижние одежды. Полиция — привычная полиция муниципалитета — ворвалась в тишине. Ими командовал хмурый офицер с такими узкими глазами, что они казались прорезями в маске, должной обманывать духов. Сяо Чжань замер, судорожно вцепившись в тонкий халат.

Вся труппа застыла. Двигались только глаза, и медленно кровь оттекала от лиц, оставляя бледными губы. Сяо Чжаню глупо подумалось, что все они в одно мгновение начали напоминать бумажных кукол — целая комната призрачных женихов и невест, подсадных отцов и матерей. Чу лаоши тоже молчал, понимая, что ничего нельзя сделать.

— Увозите всех, — рявкнул офицев, и Сяо Чжань с содраганием узнал маньчжурский говор. — Там будем разбираться.

В кузове грузовика трясло; их натолкали туда так плотно, что едва удавалось держаться на ногах. Сяо Чжань всё пытался посчитать всех, понять, не забрали ли кого-то отдельно, но раз за разом сбивался. Сердце билось в ушах, заглушая и плач, и шум грузовика. Люди смотрели на них: к сорок четвёртому машин на дорогах почти не осталось, ездили только японцы и полиция — их грузовик привлекал внимание. Ветер пробирал до костей. Тонкое нательное бельё не давало тепла, а апрельский воздух ещё не успел достаточно прогреться. Дрожь сотрясала тело Сяо Чжаня, заставляя зубы стучать. К боку жался Сюань Цзюнь, бледный почти в синеву. Он был одет и старался согреть, но слишком сильно боялся. Сяо Чжань почти чувствовал, как этот общий страх высасывает все силы, как они кончаются, рассеиваясь на ветру.

— Ван Мяо нет, — шепнул Сюань Цзюнь. — Все остальные вроде тут…

Сердце рухнуло к ногам, Сяо Чжань закусил губу, пережидая боль, вспыхнувшую в груди. Глаза запекло — он судорожно вздохнул, хватая воздух ртом. Губы обожгло: их стянуло мгновенно нахлынувшей сухостью, как будто их кожа уже предчувствовала соль непролившихся слёз.

— Вот чёрт, — простонал Сяо Чжань. — Куда он влез?

Теперь Шанхай не был безопасным: кончилось золотое десятилетие — кончилось и относительное спокойствие независимости концессий. Нельзя было больше ставить “Голубой мост”, нельзя было печатать антияпонские газеты. Но протест жил, ростки сопротивления пробивались тут и там, и Ван Мяо, их глупый и смелый Ван Мяо, во что-то влез — Сяо Чжань был абсолютно уверен.

Слишком юный, он не понимал всей опасности, не мог сидеть сложа руки — все они знали об этом. Кому, как не Сяо Чжаню, было это не знать? Ван Мяо долго смотрел на него с непроницаемым лицом, когда Сяо Чжань вернулся, — смотрел, будто ища что-то в глазах, и эта проверка была самой сложной. Сяо Чжань так не боялся Чжан Вэя, знал, что тот примет любым. Они были ближе, чем братья: родство, не подкреплённое кровью, так глубоко проникло в их плоть, что Чжан Вэй бы просто не смог отвернуться, как и Сяо Чжань протянул бы руку несмотря ни на что.

Но Ван Мяо был младше, ярче горел и мир делил только на чёрное и белое. Тот взгляд, которым он что-то высматривал в лице, — он был страшнее любых вопросов и собственных мыслей. И когда пальцы Ван Мяо коснулись ладони, мягко выстукивая: раз-два-три, раз-два, раз-два-три, раз, — Сяо Чжань едва не заплакал.

И теперь мальчишка влез во что-то, и Сяо Чжань не знал, как его спасти. Не знал, как спасти их всех, хоть кого-нибудь. Сухой спазм пережал горло, рыдание сорвалось само, не удержалось на губах, рухнув как первый камень приближающегося камнепада.

— Вот чёрт, — повторил Сяо Чжань. — Вот чёрт.

Их разделили, едва привезли. В крошечной комнатушке, куда впихнули Сяо Чжаня, стояла невообразимая вонь. Там уже было пятеро заключённых; один из них, выглядевший приличнее всех, кивнул:

— Не успели снять грим?

Сяо Чжань с удивлением тронул щёку: он совсем забыл, что так и не успел до конца смыть макияж. В волосах осталось несколько заколок, длинные пряди парика струились по спине.

— Вот чёрт, — в который раз выругался Сяо Чжань.

— А отлично выглядишь, — фыркнул из угла крупный, заросший по самые глаза мужчина. — Актёришка.

— Позвольте напомнить вам, — чопорно возразил первый, — профессия не так важна, когда человек не поддерживает идеи…

Договорить он не успел: в двери заскрежетал ключ, она с грохотом распахнулась, и Сяо Чжаня потянули за локоть наружу. Подчиняясь, Сяо Чжань торопливо, едва не спотыкаясь, проследовал за своим конвоиром — полицейский не показался знакомым.

В очередной тесной клетушке стояло только два стула и стол. Толкнув Сяо Чжаня на один из стульев, конвоир вышел. Время тянулось медленно, каждая минута казалась вечностью. В какой-то момент, не в силах больше просто ждать, Сяо Чжань поднялся на ноги. В длину комната была в четыре его шага, шириной — в три. Воздуха быстро перестало хватать. В нём слышались ароматы цветочных духов, грима — их запах перебивал доносившееся снаружи зловоние. Сяо Чжань принялся считать, отмеряя минуты, стараясь не торопиться.

Сбившись, принялся считать заново. На шестой сотне бросил, вздохнул и потянул из волос шпильки, аккуратно сворачивая пряди. Они ложились на поверхность стола блестящими тёмными змеями, кольцами вьющиеся по гладкому дереву. Ещё через вечность про него вспомнили — дверь открылась, и в комнатушку ворвался полицейский. На этот раз он был без формы, в штатском. На стол полетела какая-то книга, Сяо Чжань вздрогнул от неожиданно громкого звука — хлопок обложки о стол эхом отразился от стен.

— Знаете, что это? — рявкнул полицейский, заставляя Сяо Чжаня снова вздрогнуть.

— Нет, — качнул головой Сяо Чжань.

— А мне думается, что отлично знаете, — фыркнул полицейский. — Вы ведь умеете читать, Сяо.

Вздрогнув от грубости обращения, Сяо Чжань поднял глаза на стоявшего над ним полицейского. Одутловатое лицо горело красками — темные круги под глазами, желтоватые щёки и мясистые красные губы.

— Не знаю вашего имени, — высокомерно начал Сяо Чжань, — господин?..

— Офицер Чэн, — бросил полицейский, усаживаясь напротив. — Не надейстесь, Сяо, на снисхождение. В вашей труппе завёлся предатель, а где один, там и другие! И вы говорите, что не знаете, что это за книга?

Сцепив зубы, Сяо Чжань перетерпел, вздохнул — теперь к запаху цветов и грима добавился запах давно не мытого тела, плохого табака и мочи. Скорее всего, офицер Чэн принёс её на своих ботинках.

— Понятия не имею, — сквозь зубы выдавил Сяо Чжань. — У меня нет очков, чтобы прочесть название. Ваши люди схватили нас сразу после выступления, не дав привести себя в порядок…

— Зато мне приятно смотреть на ваше лицо, — фыркнул офицер Чэн. — Возьмите книгу и прочтите, что это. Не верю, что вы настолько слепы, что не сможете это сделать…

Сяо Чжань послушался, хотя всё в нём восставало против этого: офицер Чэн был неприятен ему до глубины души. Наверное, этот человек не смог бы понравиться Сяо Чжаню даже в другое время, но сейчас, когда он, работавший на японцев, называл предателем Ван Мяо… Глупого, слишком юного и слишком категоричного, слишком ярко чувствующего и неспособного к вранью. Хотелось влепить офицеру звонкую пощёчину, напомнить ему о том, что его предки не для того возделывали здешние земли, чтобы по ним катком прошлась японская армия, оставляя за собой только выжженую пустошь, насилуя женщин и девочек. Хотелось разбить его мясистые толстые губы, наверняка из них кровь брызнула бы, как из переспевшего персика, слишком сильно сжатого в пальцах.

Вместо этого Сяо Чжань поднял книгу и поднёс к глазам, равнодушно пробежался глазами по неровным иероглифам — печатный станок был стар, наверняка еле справлялся с нагрузками. А вот переплёт оказался на удивление хорошим, в обложке угадывался дорогой материал. Отложив книгу, Сяо Чжал пожал плечами, хотя сердце колотилось в горле.

— Не знаю, что это. Что-то новомодное?

Пальцы всё ещё дрожали. Конечно, Сяо Чжань понял, что это сборник новейших статей Мао, перенабранный где-то здесь, в Шанхае, готовый к распространению. Титульная статья была датирована прошлым месяцем, а значит, издание было совсем свежим. Руки чесались прочесть, узнать, о чём писали сейчас видные умы партии. Замкнутый в Шанхае, в квартире Ван Ибо и в своей ограниченной жизни, Сяо Чжань уже очень давно потерял нить того, что происходит в мире за пределами его невидимой клетки. Стараясь не показать любопытства, Сяо Чжань погладил пряди, лежавшие на столе.

— Не знаете? — хмыкнул офицер Чэн. — Не врите мне, Сяо. Я очень быстро заставлю вас заговорить, если вы продолжите запираться. Есть много методов, знаете ли. Мне даже не придётся портить ваш макияж, начнём, например, с рук.

Он схватил Сяо Чжаня за запястье так неожиданно, что тот не успел среагировать. Руку сдавило; при попытке выдернуть её из хватки офицер Чэн так дёрнул Сяо Чжаня вперёд, что он врезался грудью в стол.

— Продолжайте сопротивляться, — скаля жёлтые зубы, среди которых не хватало клыка, прорычал офицер Чэн. — Давайте! С каким удовольствием я заставлю вас страдать! Отвечайте мне! Знаете, что это такое?

— Нет, — упрямо прохрипел Сяо Чжань, пытаясь вывернуться из хватки.

Второй рукой он опирался о стол, пока офицер Чэн тянул его вверх, выворачивая запястье. Всё тело, напряжённое как струна, вытянулось в неудобной изломанной позе.

— Какие у вас чудесные ногти, Сяо, — насмешливо сказал офицер Чэн. — Под ними отлично будут смотреться иглы…

Договорить он не успел: дверь распахнулась. Сяо Чжань, на глазах у которого от боли уже выступили слёзы, глянул в её сторону: Ван Ибо лениво крутил запонку, пустыми глазами глядя на них двоих. Офицер Чэн подобрался, вытянулся, как будто стараясь принять стойку смирно. Его рука сжалась ещё крепче, повернулась, едва не выламывая предплечье Сяо Чжаня из локтя.

— Господин Ван, — почтительно сказал офицер Чэн. — Чем имею честь?..

— Отпусти его, — равнодушно бросил Ван Ибо, шагая вперёд. — Я забираю.

— Но, господин Ван…

— Я забираю, — повторил Ван Ибо и посмотрел на офицера Чэна. — Ты не понял?

От этого взгляда Сяо Чжаню захотелось плакать: с лица Ван Ибо снова смотрела бездна, её ледяная тьма клубилась в провалах зрачков. Красок на лице не было, его фарфоровая неживая красота пугала так, что хотелось забиться в угол. Офицер Чэн подчинился, выпустил Сяо Чжаня, заставив рухнуть грудью на стол. Выпрямиться Сяо Чжань не успел. Почувствовал, как его схватили за волосы и поволокли в сторону. Голову обожгло болью, он вскрикнул, запнувшись о стул.

— Иди давай, — равнодушно уронил Ван Ибо. — Поторапливайся.

Сяо Чжань задохнулся, попытался вырваться, но Ван Ибо крепче сжал пальцы в волосах. Кто-то рассмеялся, стоило им оказаться в коридоре, но Сяо Чжань не мог увидеть лиц: он так и шёл, согнувшись, глядя на идеально вычищенные ботинки и отглаженные стрелки брюк Ван Ибо. Тот втолкнул Сяо Чжаня в какую комнату — на этот раз просторную, светлую. Стоило только отпустить, как Сяо Чжань тут же выпрямился, отшатываясь к ближайшей стене.

— Не подходи, — прохрипел Сяо Чжань, выставив вперёд руку. — Не подходи ко мне.

В горле стоял комок, смотреть на Ван Ибо было невыносимо: его лицо всё так же ничего не выражало, пустота функции, бездушного продолжения пистолета. Сяо Чжань задрожал, вспоминая, как ещё утром целовал эти губы — искривлённые улыбкой, дрожащие от смеха, а сейчас застывшие, как будто их лишили способности двигаться. Но вот они шевельнулись, складываясь во что-то, и спустя мгновение до Сяо Чжаня добрался смысл слов:

— Не сопротивляйся.

Ничего не понимая, Сяо Чжань снова посмотрел в лицо Ван Ибо, и что-то мелькнуло в его глазах, что-то мучительное и больное. Ван Ибо подошёл совсем близко, вынуждая вжаться спиной в стену. Он, будучи немного ниже, выглядел великаном. Его взгляд прижимал Сяо Чжаня к земле, заставлял опустить плечи, желая казаться как можно меньше.

Первый хлопок стал такой неожиданностью, что Сяо Чжань вскрикнул — Ван Ибо ударил ладонью о ладонь прямо перед лицом.

— Продолжай кричать, — тихо велел Ван Ибо и хлопнул снова.

Ещё ничего не понимая, Сяо Чжань послушно вскрикнул. Ван Ибо кивнул, отошёл к двери и повернул ключ. По спине Сяо Чжаня пробежались мурашки. Глядя, как Ван Ибо возвращается, он попытался скользнуть вдоль стены, но тот не позволил, оказался совсем близко, посмотрел в глаза и снова велел:

— Продолжай кричать.

Сяо Чжань проследил, как Ван Ибо взял за ножку стул — и в следующее мгновение грохнул им о стену совсем рядом. На этот раз вскрик вышел настоящим: Сяо Чжаню неожиданно представилось, что сейчас этой ножкой, оставшейся в руке, Ван Ибо изобьёт его. Как она врежется в рёбра, в живот, ударит по спине — раз, два, три, столько, сколько он выдержит.

— Ибо! — простонал Сяо Чжань, невольно закрываясь.

— А что ты думал? — громко рявкнул Ван Ибо, пинком отшвыривая обломки стула. — Что ты от меня хотел, а?

— Ибо! — снова попытался Сяо Чжань, но с губ сорвалось что-то больше похожее на стон.

Ван Ибо ударил ножкой о стену, следом пнул мягкое кресло — звук вышел, как будто ударил человека.

— Кричи, Чжань-гэ, — едва слышно повторил Ван Ибо. — Давай же. Позволь мне спасти тебя.

И только сейчас Сяо Чжань понял. Но Ван Ибо казался точно таким же — равнодушным, холодным, на лице не отражалось ничего, кроме тени ледяной бездны. Снова пнув кресло, Ван Ибо ударил его ножкой стула. Сяо Чжань вскрикнул, застонал, о чём-то неразборчиво умоляя. Ему не потребовались актёрские навыки: слёзы хлынули сами, горло сдавило. Сяо Чжань просил о чём-то, чего не понимал сам. Ван Ибо нанёс несчастному креслу ещё несколько ударов, отбросил палку в сторону.

— Я разрешил тебе выступать, — прорычал он. — Верил тебе, позволял всё. И какова оплата?

— Это не я, — взвыл Сяо Чжань искренне. Слезы жгли щёки, он размазал их, стирая грим, — пальцы тут же окрасились сероватой смесью красок с лица. — Это не я! Ибо! Небеса, это правда не я!..

Воздуха не хватало. Сяо Чжаня так сильно колотило, что он не мог ничего больше выдавить из себя, только повторял раз за разом: “Это не я”. В какой-то момент истерика захлестнула его: Сяо Чжань начал задыхаться, не в силах протолкнуть в лёгкие воздух, бесполезно хватал его ртом. Силы кончились — он медленно сполз на пол, пряча лицо в рукавах. Дрожь была столь сильна, что больше напоминала судороги. Когда Ван Ибо коснулся плеч, Сяо Чжань завыл по-звериному, растеряв способность говорить.

— Чжань-гэ, Чжань-гэ…

Голос Ван Ибо доносился, как сквозь вату, хотя он был близко — обнимал, прижимая к себе, гладил по спине и волосам, как будто извиняясь за то, как тащил, вцепившись в них. Сяо Чжань не знал, сколько прошло времени прежде, чем он смог успокоиться.

— А остальные? — тихо спросил он, позволяя Ван Ибо укачивать его в своих объятиях. — Ты сможешь вытащить остальных?

— Я не знаю, — сквозь зубы ответил Ван Ибо. — Я не знаю.

Сяо Чжань, отправленный домой на машине Ван Ибо, ещё долго разглядывал себя в зеркале: грим превратился в грязное месиво, лицо походило на маску висельника. Позже, уже умывшись, Сяо Чжань ждал Ван Ибо на диване гостиной. Брошенная вчерашним вечером книга не помогала, в горло не лезло и куска. Он то вскакивал на ноги, измеряя шагами комнату, то снова садился, закусывая пальцы. На них уже остались следы — красноватые саднящие отпечатки зубов, когда Сяо Чжань сжимал их слишком сильно.

Ван Ибо вернулся только под утро. Сяо Чжань бросился к нему, но замер на половине пути, увидев лицо: серое, уставшее, оно не выражало ни радости, ни облегчения, а казалось всё той же фарфоровой маской, отражением неживого.

— Что? — выдохнул Сяо Чжань.

— Ничего, — пожал плечами Ван Ибо, снимая шляпу.

Волосы потеряли укладку, пряди выпали из причёски, легли на лоб. Внутри стало пусто. Сяо Чжань почувствовал, как всё в нём умирает, истирается, разрушенное мгновенной тяжестью горя.

— Совсем? — помертвевшими губами спросил Сяо Чжань.

— О небо, Чжань-гэ! — качнувшись вперёд, Ван Ибо подхватил его в объятие. — Всё в порядке, всё в порядке! Я поговорил с господином Хэ! В конце концов, мы проверяли вас столько раз, к Ямате пускали! Всё в порядке.

— Всё? — слабо выдохнул Сяо Чжань. — Небо, Ибо!

Он вцепился в плечи Ван Ибо, вжался так крепко, что стало больно, ткнулся носом в шею и заплакал. Слёзы текли сами, он даже не всхлипывал, только дышал чуть более судорожно и влажно. На шею легла горячая ладонь, Ван Ибо погладил плечи и спину, покачал в руках, как днём, как качают детей.

Уже позже, когда за шторами медленно начинался рассвет, лёжа в постели, Сяо Чжань, переплетя пальцы с пальцами Ван Ибо, тихо спросил:

— А Ван Мяо?

В ответ Ван Ибо только качнул головой, закрывая глаза. Он не стал дожидаться, пока Сяо Чжань осознает ответ, — подкатился ближе, втянул в объятие и остался так, даже когда на его плечи обрушились удары.

Кончился цинмин, к началу гуюй⁶¹ труппа возобновила репетиции. Теперь все молчали, страшась смотреть друг другу в глаза. Сяо Чжань казался себе прокажённым: его обходили стороной, хотя и понимали, кому обязаны спасением.

Отсутствие Ван Мяо ощущалось физически: Сяо Чжань открывал рот, чтобы позвать его, и закрывал, чувствуя, как раз за разом разбивается сердце. Сяо Сюй не поднимала заплаканных глаз, молчала Лю Цзы, Чу лаоши только вздыхал — в его волосах прибавилось прорех. Только Сюань Цзюнь держался поблизости, то и дело бросая тоскливые долгие взгляды. Он не выдержал одним из вечеров, поймал Сяо Чжаня, когда стоило уже уходить. Схватил за руку, заглянул в глаза, напоминая несчастного щенка.

— Он тебя бил? — выпалил Сюань Цзюнь. — Из-за нас? Чжань гэгэ!

Сяо Чжань только сжал его пальцы, похлопал по ладони и шагнул в сторону, глядя в равнодушное лицо Ван Ибо, стоявшего в нескольких шагах от Сюань Цзюня. Ледяная бездна снова выглядывала из-за своей ширмы. Иногда казалось, что нет никакого Ван Ибо — есть только кукла, которую за ниточки дёргает древнее чудовище. А иногда он смеялся — и Сяо Чжаню казалось, что на востоке наконец восходит ласковое солнце, не желающее уничтожить мир.

Сюань Цзюнь оглянулся и застыл, приоткрыв рот. Сяо Чжань послушно вышел первым, джентельменски пропущенный Ван Ибо вперёд. Он не хотел думать, каким взглядом Ван Ибо одарил несчастного Сюань Цзюня, но не ждал ничего хорошего.

Когда время подошло к лися⁶², Сяо Чжань почти прекратил просыпаться ночами. Кошмары будили его, заставляли лежать в полумраке спальни, куда падал свет коридорной лампы, которую Ван Ибо никогда не выключал. Сяо Чжань лежал, пытаясь успокоиться, разглядывая лицо напротив. И каждый раз Ван Ибо открывал глаза, встречая его взгляд. Синяки под глазами становились всё глубже, уголки губ опустились, застывая в скорбной гримасе усталости.

— Спи, — шептал Ван Ибо. — Я здесь.

Он всегда ложился между Сяо Чжанем и дверью, как будто обещая встать на пути у любой опасности. И рассматривая его черты, ища чудовищ, прячущихся между ними — в морщинке между бровей, в тени ресниц или изгибе губ, — Сяо Чжань никак не решался сказать, что главной опасностью был сам Ван Ибо.

— Спи, — повторял Ибо. — Никто не причинит тебе вреда.

И Сяо Чжань закрывал глаза, предпочитая додумать непроизнесённые слова: “Даже я”.

июнь, 1944

Переступив с ноги на ногу, Чжу Бэймин поморщился: ботинки давно прохудились, подошва отошла и пропускала внутрь влагу. Стоило бы сменить их на обычные парусиновые, но для подобных вылазок тяжёлые ботинки подходили больше. А тут, как назло, дождь…

В темноте показался свет фар — Чжу Бэймин тут же насторожился: им не обещали машин. Проклятый директор Хэ должен был прийти один, никто не ждал здесь кого-то ещё… Их и было-то всего трое — сам Чжу Бэймин и братья Ду. От тех никакого волнения ждать не стоило — слишком глупые, они и сами это знали и полагались на приказы кого поумней. И теперь Чжу Бэймин лихорадочно думал: стоит ли им ввязываться? Пока он размышлял, машина подъехала совсем близко, стало видно её хищные черты. Замерший в прыжке зверь блеснул в отражающемся от луж свете.

— Не нравится мне это, — тихо пробормотал кто-то из братьев Ду: Чжу Бэймин их почти не различал. — Не обещали же машин?

Отрицательно промычав, Чжу Бэймин огляделся — вокруг никого не было, даже если в машине — не разглядеть: научились, сволочи, гасить огни в салоне, сидят четверо, водитель… Каждый из братьев Ду за двоих, да и сам он чего-то стоит. И неожиданность на их стороне. Положить первого, прежде чем начнёт стрелять, выхватить пистолет и положить остальных… Да и вряд ли там четверо: уж больно дорогой автомобиль… “Трое, считая водителя”, — решил Чжу Бэймин, и машина как раз затормозила.

— Давайте, — велел он. — Сейчас выйдет — кладём и забираем пушку. Водилу главное положить.

Братья Ду синхронно кивнули и разошлись в разные стороны, исчезая в темноте. Глупые-то глупые, да не совсем дураки, в таких делах соображают. Не зря стали с улицы набирать… Может, они и бегали по делам Большого уха⁶³, а японцев не терпели точно так же, как высоколобые студентики. А толку от них было сильно больше…

Выдохнув, Чжу Бэймин шагнул вперёд, как только начала открываться дверца, — беззвучно выругался: нога угодила в лужу. Он на секунду отвлёкся, и это стало фатальным. Если бы не отвлёкся, понял бы, с кем имеет дело, и подал сигнал убираться к чертям, не связываться с Ван сюншоу⁶⁴. Но вода затекла в ботинок, холод её обжёг ступню, и Чжу Бэймин не успел.

Первым вперёд бросился один из братьев Ду — тот, что носил на руке зелёный платок. Шёлковый, в нежный лилейный узор, он был явно дамским. Узнавать, что случилось с владелицей, никто не решался. В нынешнее время не случалось простых ответов: женщина не выходила замуж, не уезжала на другой конец страны — она выходила из дома и исчезала, она уезжала в Нанкин за пару дней до начала тех страшных недель. Но благодаря платку брата прозвали Ду Лю⁶⁵ — так и прилипло.

Ду Лю кинулся на вышедшего из машины человека молча, его лицо исказила ярость, рот скривился, густые кустистые брови нахмурились — весь облик напоминал небесного воина, спустившегося с резных украшений древнего храма.

Ван сюншоу перехватил руку, с занесённым ножом, играючи выкрутил, как будто Ду Лю не был крупнее его. Чжу Бэймин оторопело застыл, глядя, как кулак врезается в живот Ду Лю, заставляя захлебнуться воздухом. Он бросился вперёд, на выручку, сомневаясь, что у них получится отобрать пистолет у Ван сюншоу. Дверца машины с хлопком закрылась — Ван сюншоу толкнул её небрежным лёгким движением, одновременно проворачиваясь на месте, чтобы пинком отправить Ду Лю к ближайшей стене.

Чжу Бэймин как раз оказался совсем близко, кинулся вперёд, стараясь ударить в живот. Ему удалось проскользнуть мимо одной руки, но сокрушительный удар второй пришёлся на скулу — рот тут же наполнился кровью, щёку размозжило о зубы.

— Я разберусь, — холодно сказал Ван сюншоу, в сторону автомобиля. — Подождите пару минут.

Он тут же рванулся в сторону Чжу Бэймина — тот вскинул руки, инстинктивно прикрывая лицо. Нож выбило, следующий удар пришёлся в колено — нога подломилась, он свалился на землю. Ду Лю поднялся, чуть шатаясь, двинулся в сторону Ван сюншоу — на выручку брату наконец ринулся Ду Эр⁶⁶. В попытке помочь Чжу Бэймин схватился за ноги Ван сюншоу, но тот легко вырвался из его хватки, пинок пришёлся в грудь, отчего немедленно перехватило дыхание.

Ду Лю пробился сквозь защиту, его кулак угодил в плечо Ван сюншоу — тот пошатнулся, легко переступил ногами, обретая равновесие, и, сильно размахнувшись, врезал Ду Лю по лицу. Брызнула кровь, взревел Ду Эр, но Ван сюншоу уже разворачивался в его сторону. Используя инерцию движения, он схватился за рубашку Ду Эра — ткань треснула, не выдерживая, а тяжёлое тело с размаху угодило в машину.

Отдышавшись, Чжу Бэймин попытался помочь, но толку от этого было мало — мозгов у него набиралось больше, чем сил. Он натолкнулся на Ван сюншоу, пытаясь сбить с ног, но тот легко обошёл его, зажимая горло в удушающем хвате. Братья Ду бросились с двух сторон, стараясь воспользоваться мнимой ограниченностью движений, но Ду Лю получил ногой в пах, а с Ду Эром помог разобраться водитель — резко открывшаяся дверь пришлась ему по ногам.

Хрипя, Чжу Бэймин пытался вырваться, царапал предплечье, пережавшее горло, но всё было напрасно: несмотря на тёплый манчжун⁶⁷, плотный пиджак надёжно защищал руки Ван сюншоу. Воздуха не хватало, грудь горела, а перед глазами начали летать мушки. Тут справа кинулся Ду Эр — он то ли подобрал нож брата, то ли достал свой, но лезвие блеснуло в свете фар.

С неба, как по заказу, полило. Сцена стала напоминать драки в фильмах, которые Чжу Бэймину доводилось видеть ещё до войны. Тогда он был совсем мальчишкой и промышлял тем, что вытаскивал деньги из карманов зазевавшихся прохожих. Ему не то чтобы это было нужно: родители зарабатывали достаточно — мать была швеёй, а отец и вовсе учителем… Но это казалось приключением! Пару раз его ловили за руку, но в полицию не вели: слишком уж чистым и опрятным он выглядел, к тому же тащил сущую мелочь, на которую покупал жжёный сахар или билеты в кино.

Там-то он впервые и увидел такую сцену: в кромешной темноте под проливным дождём герой, превозмогая, побеждал врага. Только, похоже, главным героем этой сцены оказался Ван сюншоу — по крайней мере он резко сдавил горло Чжу Бэймина, едва не лишая сознания, разжал руки и бросился к Ду Эру. Ду Лю уже разогнулся, но всё ещё медлил, пережидая боль, и Чжу Бэймин знал: это промедление было смертельным.

С воем Ду Эр схватился за сломанное запястье, Ван сюншоу перехватил нож — длинный, самодельный, больше похожий на короткий меч. Заточенное лезвие блестело; где-то в стороне раздался гром, дождь припустил сильнее, а Чжу Бэймин понял, что сейчас они все умрут.

Волосы липли к лицу Ван сюншоу; растрепавшаяся идеальная причёска и тёмные провалы глаз делали его похожим на порождение Диюя — было что-то демоническое в его красоте. Ду Лю бросился на него сзади, но эффекта неожиданности не вышло: его шаги было не скрыть шуму дождя. Обманным движением уйдя от его ударов, Ван сюншоу поднырнул под руки и нанёс сокрушительный пинок — Чжу Бэймину сквозь никак не желающую вернуться ясность показалось, что он слышал треск рёбер. Следующий удар был уже ножом — лезвие полоснуло Ду Лю по лицу, он взвыл, хватаясь за мгновенно опустевшую глазницу. Слизь того, что только что было глазом, смыло дождём, кровь залила светлую, уже вымокшую рубаху. Колющим движением Ван сюншоу ударил в грудь — туда, где должно было быть сердце.

— Гэгэ! — заревел Ду Эр, и Чжу Бэймин отстранённо удивился тому, как правильно дал им прозвища.

С ним у Ван сюншоу завязалась драка, они обменивались ударами, кровь струилась по лицам — Ду Эр смог достать врага. Но несмотря на рассечённую бровь и набиравший цвет синяк на скуле, Ван сюншоу не стал медленнее: он порхал вокруг Ду Эра легко, как будто к его туфлям крепились пружины. А вот Ду Эр уже запыхался, дышал слишком шумно.

Чжу Бэймин, едва шевелясь, попытался сесть, но ему тут же прилетело ногой в плечо — Ван сюншоу заметил движение. Изловчившись, он заломил Ду Эру руку — тот заревел что-то неразборчиво-матерное, но всё оборвалось, когда лезвие скользнуло по горлу. Это был уже не тот нож, которым Ван сюншоу убил Ду Лю. Тонкое лезвие и небольшая рукоять — казалось, он выскользнул из рукава Ван сюншоу.

— Долго, — раздался спокойный голос.

Чжу Бэймин кое-как сел у стены, держась за горло. Из автомобиля вышел мужчина, одетый в чёрных костюм. Водитель, оббежав машину, раскрыл над ним чёрный зонт.

— Выпачкался, — вздохнул Ван сюншоу. — Весь костюм изгадили.

— Издержки нашей работы, — развёл руками человек в чёрном. — А с этим что?

Он ткнул Чжу Бэймина в бедро носком туфли. Нужно было хотя бы попытаться — это ведь и был предатель Хэ! — но сил не было, все кончились, пока он пытался заново научиться дышать. Чжу Бэймин едва не рыдал от несправедливости, но поделать ничего не мог.

— Заберём, — сплюнув кровь, ответил Ван сюншоу. — Ждали ведь вас.

Предатель Хэ только хмыкнул и шагнул к двери. Рядом с Чжу Бэймином остался Ван сюншоу — ещё раз пнул в грудь, и пока тот, задыхаясь, ловил ртом воздух, так же пинком повалил на бок, а потом ткнул лицом в лужу. Только сейчас до тела дошёл холод воды и тяжесть вымокшей одежды. Вода в ботинке вспоминалась едва ли не с нежностью. Раздался хлопок двери, через мгновение на спину встала нога — тяжесть Ван сюншоу показалась невыносимой. Вздёрнув руки Чжу Бэймина, он методично их связывал.

Через пару мгновений всё кончилось. Ван сюншоу вздёрнул Чжу Бэймина на ноги, приложил лицом о стену — боль ослепила яркой вспышкой, рот тут же наполнился кровью.

— Это за костюм, — равнодушно пояснил Ван сюншоу. — Ни одна прачечная ведь не возьмётся.

Толкнув Чжу Бэймина на пол машины, Ван сюншоу не стал закрывать дверцу, только взял зонт, лежавший на сиденье. Отсюда Чжу Бэймин уже ничего не видел, но слышно было, как дождь бьёт по ткани, как щёлкает зажигалка — следом потянуло табаком. Раздался какой-то звук — слишком тихий, чтобы понять, что это, но зашуршали шаги, запах стал слабее, как будто Ван сюншоу отошёл. Чжу Бэймин тут же завозился, пытаясь выбраться, но его остановил болезненный и обидный пинок по заднице.

— Ноги сломаю, — лениво произнёс Ван сюншоу. — Хочешь?

Чжу Бэймин затряс головой, выдавил что-то, сам не понимая, что говорит: губы распухли и едва шевелились.

— Вот и славненько. Поедем сейчас.

Первым в салон Ван сюншоу бросил зонт — протянул Чжу Бэймина вдоль хребта. Потом сел он сам, безжалостно наступая на ноги и спину. Вернувшийся водитель уселся спереди.

— Куда?

— Домой, — велел Ван сюншоу. — А потом этого в дом за мостом.

— Принято.

Чжу Бэймин от облегчения едва не напустил в штаны: если Ван сюншоу сейчас ехал домой, значит, до утра вряд ли будут пытать. Разве что нет кого-то, кто ждёт там, в подвалах дома за мостом… Неожиданно раздался тот же звук — пронзительный, тихий, совершенно неуместный в салоне этой машины. За шумом мотора Чжу Бэймин не понял, что это, и попытался хоть чуть-чуть извернуться, чтобы видеть не только затянутый ковром пол.

— Ну-ну, не плачь, — неожиданно нежно сказал Ван сюншоу. — Скоро приедем, там тепло.

Кое-как Чжу Бэймин смог разглядеть ладони Ван сюншоу: покрасневшие и с разбитыми костяшками, необычно крупные для его телосложения, они держали светлого, совсем мокрого котёнка. Тот посмотрел на Чжу Бэймина круглыми от страха глазами и истошно заорал.

***

Это лето обещало запомниться Сяо Чжаню как одно из самых изматывающих. Вряд ли дело было в привычной духоте или жаре: кажется, у него просто заканчивались силы. Семь лет, проведённые в захваченном Шанхае, ощущались неподъемной ношей, будто на спину с каждым годом добавляли каменную глыбу.

В этом году сезон дождей выдался обильным, небо то и дело низко нависало над крышами домов. Казалось, что тучи цеплялись за высокие шпили Бунда, рвались от их неосторожных прикосновений, и вся вода, накопленная над океаном, обрушивалась на город. Траншеи заполнялись водой — вонь становилась меньше, но сами траншеи теряли смысл. Хотя, конечно, под обстрелом люди всё равно прятались там, вовсе не заботясь сохранением чистоты одежд.

Утерев лоб, Сяо Чжань опёрся о колени: в такую жару тренировки всегда давались ему нелегко. Рубаха липла к спине и груди, штаны норовили сползти так низко, что можно было ненароком оголить непотребное. Раздражённо дёрнув их вверх и затянув пояс, Сяо Чжань попытался убрать с лица волосы.

— Так жарко, — пожаловался он сидевшему на земле Сюань Цзюню.

— Да, — выдохнул тот. — Может, вечером? А сейчас — в тень?

— Нет, — отмахнулся Сяо Чжань. — Научишься сейчас — потом будет легко на сцене. Иногда в чайных так душно, что, кажется, не вздохнуть. Давай, смотри…

Он поднял с земли отброшенный меч, вытянулся, гордо глядя вперёд. Воображение дорисовывало гору Эмэй, растущие на ней волшебные травы — одна из них должна была спасти Сюй Сяня, но между Бай Сучжэнь и лекарством стояла стража. Скользнув вперёд, Сяо Чжань поднял руку в атакующей стойке. Простонав, Сюань Цзюнь встал рядом, старательно копируя позу.

Повторять один в один было необязательно. Сяо Чжань не был уверен, что сам из раза в раз танцевал один и тот же танец — его учил Мэй лаоши, уже давно прекративший выступать из-за болезни. Но каждый раз, атакуя белого журавля, Сяо Чжань вспоминал, как изящен был его учитель, как нежно он взмахивал рукой, прежде чем взяться за меч.

В памяти Сюань Цзюня, наверное, уже сам Сяо Чжань останется таким — почти небожителем, способным, кажется, взбежать на облака, ловко ступая в изящных цайсе. Взмахнув мечом, Сяо Чжань отразил воображаемый удар, отшатнулся, прикрывшись свободной рукой, — пальцы сложились орхидеей.

— Вот здесь, — сказал Сяо Чжань, — помни про равновесие: она воительница, но и красавица. Каждое движение должно говорить об этом. В бою Сучжэнь молчит — покажи её жестом: как она легка, изящна, как, даже сражаясь, она остаётся легче ветра, нежнее цветка.

Поменяв опорную ногу, Сяо Чжань отшатнулся, защищаясь от невидимого врага, и тут же бросился вперёд, стараясь не поднять пыль своим шагом. Бай Сучжэнь должна была парить над сценой, мчаться в атаку так легко, будто не весила ни одного цзиня.

— Видишь? — спросил запыхавшийся Сяо Чжань, останавливая свой танец. — Великий бессмертный должен быть сражён тобой. Бой, похожий на танец. Несмотря на свой проигрыш, Бай Сучжэнь победила — завоевала сердце старика.

— Это так сложно, — вздохнул Сюань Цзюнь. — Как я должен это играть? Я никогда не был… таким.

— Не прибедняйся, — отмахнулся Сяо Чжань. — Идём, солнце скоро сядет. Нужно смыть пот.

На заднем дворе Сюань Цзюнь опрокинул ведро в колодец. Оно с громким плеском ударилось о поверхность воды. Сяо Чжань стянул вымокшую насквозь рубаху, оставшись голым по пояс. В лучах заходившего солнца он сам себе казался золочёной статуей. Только вот внутри была пустота: дерево сгнило, оставив только контур.

— Гэ… — тихо позвал Сюань Цзюнь.

Обернувшись, Сяо Чжань встретился с ним взглядами. Глаза у мальчишки были круглыми: он смотрел так, будто за спиной Сяо Чжаня притаилось чудовище. На всякий случай посмотрев вперёд и убедившись в пыльном запустении двора — большая часть труппы сегодня пряталась в тени комнат, — Сяо Чжань снова обернулся к Сюань Цзюню.

— Что?

Мальчишка в ответ только всплеснул руками — ведро опрокинулось обратно в колодец, на что Сяо Чжань досадливо цокнул.

— Айя! Сюань Цзюнь, — проворчал Сяо Чжань, подходя ближе. — Давай я, раз ты всё роняешь.

Взявшись за рукоятку ворота, Сяо Чжань нажал на неё, поднимая ведро. Поморщившись, он подумал о своих руках: если перестараться, наверняка появятся мозоли, а с этим нужно быть аккуратным.

— Плечи… — пробормотал Сюань Цзюнь.

Мельком оглянувшись, Сяо Чжань заметил, как мальчишка, побледнев, смотрел в сторону. Скосив глаза, Сяо Чжань попытался разглядеть, что взволновало Сюань Цзюня, — и чуть не выпустил рукоять из рук: на плече багровел след поцелуя.

— Блядь, — выдохнул Сяо Чжань, чувствуя, как начинает печь щёки. — Прости, Цзюнь-Цзюнь.

— Он вас бьёт? — тихо спросил Сюань Цзюнь. — Этот… Ван Ибо. Такие синяки…

— Нет, — ответил Сяо Чжань, чувствуя, как дрожит всё внутри. — Не бьёт.

Он сам не знал, отчего чувствовал себя так: будто он стоял у самого края обрыва, уже занеся над пропастью ногу. Будто стоило вслух сказать, что Ван Ибо никогда не причинял ему вреда, и бездна бросится на него, затягивая на самую глубину. Будто это признание могло подчеркнуть реальность: Ван Ибо был нежен, его руки лишь раз причинили боль, и он не уставал извиняться за это. Его нежность была так велика, что иногда Сяо Чжань думал, что не выдержит — ни его рук, ни его губ, ни его стремления принести наслаждение.

— Простите, — смутился Сюань Цзюнь.

Краски вернулись на его лицо — пятна румянца выступили на щеках, загорелись кончики ушей: кажется, мальчишка понял, откуда взялись следы. Сяо Чжань молча вытащил ведро, подозвав Сюань Цзюня жестом, осторожно вылил воду на подставленную тощую спину — позвонки выступали над лопатками гребнем сказочного дракона.

— Нужно принести тебе еды, — вздохнул Сяо Чжань, погладив костлявое плечо. — Ты ужасно худой.

— Вы тоже, — тихо ответил Сюань Цзюнь. — Я нормально ем, мне правда хватает.

Покачав головой, Сяо Чжань толкнул ведро в колодец, глядя в его темноту. Небо качнулось, плеснуло из стороны в сторону и проглотило груз — осталась только верёвка, нырявшая в его начавшую розоветь гладь. И круги расходились в стороны, едва слышно встречаясь со стенками.

— Не могу есть, — неожиданно для себя сказал Сяо Чжань. — Он приносит так много всего, но… Не могу.

Не став дожидаться ответа, Сяо Чжань снова взялся за рукоятку. Напряглись мышцы, потянуло спину, растрескавшееся от солнца и дождей дерево обожгло ладони. Ворот поддался, верёвка натянулась, поднимая ведро.

— Давай, на голову полью, — меняя тему, сказал Сяо Чжань. — Осторожнее, чтобы в рот не попало.

Сюань Цзюнь послушно наклонился, позвонки выступили ещё сильнее. Сяо Чжаню подумалось: а сам он настолько же худ? Уже вечером, когда он вернулся в полумрак их квартиры, освещённой единственной тусклой лампой в коридоре, убедившись, что шторы плотно закрыты, Сяо Чжань остановился у зеркала в спальне.

В его темноватой поверхности отражался измождённый, измученный человек — в неярком свете прикроватного светильника тени резче выделяли лицо, отражённых лучей не хватало, чтобы осветить его целиком.

Медленно подняв руки, Сяо Чжань коснулся ворота чанпао, расстёгивая самую верхнюю пуговицу. Она легко выскользнула из петли, как будто похудела вместе с самим Сяо Чжанем. Одежда давно не сидела на нём так хорошо, как раньше. Чанпао мешками висели на груди, швы рукавов соскользнули ниже по плечам. Самому Сяо Чжаню это не нравилось, он любил быть сильным, но теперь сценические костюмы сидели лучше, его талию, казалось, можно переломить, и стремительная лёгкость Бай Сучжэнь выходила почти невесомой.

Выбравшись из рукавов чанпао, Сяо Чжань просто отпустил его, и ткань скользнула по телу, даже не зацепившись о внутренние одежды. Те тоже были запахнуты слишком сильно, иначе бы оголялась грудь. Погладив узел пояса, Сяо Чжань распустил его, подтолкнул нижнюю рубашку, и она упала вниз, повиснув на локтях. На бледной коже груди темнели кругляшки сосков, россыпью шли следы поцелуев — Ван Ибо будто желал написать что-то на коже Сяо Чжаня, клеймить его, присвоить себе, вовсе не понимая, что уже это сделал. Мягкая ткань легла у ног, светлым пятном выделяясь на фоне чанпао.

— Скелет, — с тоской сказал Сяо Чжань, разглядывая себя в зеркале. — Сплошные кости.

Он пробежался пальцами по выступающим рёбрам, погладил впалый живот, тронул выступы тазовых костей, на которых кое-как держались штаны. Распустив их пояс, Сяо Чжань остался обнажённым, коснулся отметин на бёдрах — Ван Ибо не обходил их вниманием.

В прохладе комнаты кожа покрылась мурашками, начавшаяся к ночи за окном гроза приносила запах дождя. Несмотря на закрытые окна, он просачивался сквозь щели рам, влагой тянуло из вентиляции. Оставаясь обнажённым, Сяо Чжань подошёл к окну, приоткрыл шторы, глядя в кромешную тьму Шанхая.

Город привычно исчез, стёртый с лица земли затемнением. Ночь накрывала его непроницаемым полотном, прятала в своём чреве. Сверкнула молния, и на мгновение стало видно переплетение крыш, их разницу высот — то вверх, то вниз, — громаду Катэя вдали. Сяо Чжаню показалось, что в остальных окнах тоже стоят люди. На короткое мгновение подумалось, что было бы, выйди они все — взрослые и дети, совсем глубокие старики. Молчаливая стража исчезнувшего Шанхая, лишившегося своего блеска, блудница Востока, растерявшая свои драгоценности, вынужденная, как и все, склониться под тяжестью взошедшего жестокого солнца.

Из коридора донёсся хлопок двери — Сяо Чжань вздрогнул, оглядываясь. Стоило поспешить и хотя бы накинуть халат, но желание шевельнуться не пришло. Сяо Чжань так и остался стоять, только отпустил штору. Если бы Ван Ибо не был один… Что ж, подобную неловкость Сяо Чжань бы пережил. Все вокруг знали о природе их отношений — скрывать их теперь было бы глупостью. Спустя почти три года, как Ван Ибо привёл его в свою квартиру, Сяо Чжань уже почти не мог вспомнить, каково это — не чувствовать тепла, стоило лечь в постель, не выбираться из цепких рук, если ночью захочется встать. Ван Ибо проник в него, пророс сквозь грудь, распустившись следами поцелуев на плечах, крепче любой клетки запер сердце в себе.

Он застыл в проходе, держа что-то в руках. Сяо Чжань подслеповато сощурился, склонив голову к плечу. Прохладный воздух касался ягодиц, заставлял чуть дрожать, когда сквозняк скользил у груди, как ласковый кот.

— Чжань-гэ? — позвал Ван Ибо. — Почему ты раздет?

— Хотелось, — пожал плечами Сяо Чжань и пошёл вперёд, всё ещё глядя только в лицо Ван Ибо. — Ты поздно.

Теперь настала очередь Ван Ибо пожимать плечами. Он отвёл глаза, и Сяо Чжань понял почему, стоило подойти ближе: запах крови стал почти невыносим. Серая ткань переда пиджака вся была залита ею. Несмотря на то, что костюм вымок, пятно выделялось на его груди, стекало к животу и пачкало полы.

Всё внутри мгновенно рухнуло вниз, словно исчезло, оставив Сяо Чжаня пустым, как будто стало реальным его дневное видение: пустота внутри золочёного контура. Поспешно шагнув вперёд, Сяо Чжань схватился за предплечье Ван Ибо.

— Осторожно, — тихо сказал тот, раскрывая ладони. — Смотри.

Сяо Чжань медленно перевёл взгляд от его лица — непривычно мягкого. С такой нежностью Ван Ибо редко смотрел даже на него, пряча свою чувствительность в поцелуях, в нежных поглаживаниях, в тесных объятиях, из ласки становившихся мучением.

В широких ладонях Ван Ибо нашёлся котёнок. Светлая шерсть успела подсохнуть, но зверька всё равно потряхивало. Скрутившись в тугой комок, он прятал нос под крошечной хрупкой лапой — худые пальчики резко выделялись в едва начавшей меняться шёрстке.

— Даже за пазуху не мог убрать, — тихо сказал Ван Ибо. — Всё в крови.

Осторожно поднеся ладонь к котёнку, Сяо Чжань накрыл его ею, чувствуя жар маленького тельца и его дрожь. Дыхание прерывисто вырвалось из груди, на глазах выступили слёзы. Подняв взгляд, Сяо Чжань посмотрел на Ван Ибо, и тот кривовато и робко улыбнулся.

— У нас есть, чем его покормить? — спросил Ван Ибо. — Там дождь такой, я не смог оставить.

— Найдём, — сипло выдавил Сяо Чжань. — Найдём что-нибудь.

Он поспешно отвернулся, утирая глаза запястьем. Нужно было взять халат, лежавший в изножье постели, нужно было помыть котёнка, найти миску для воды и поискать, что можно дать ему поесть. Но Сяо Чжань просто пытался дышать — грудь сдавило обручем, а в голове билась всего одна мысль: как Ван Ибо может быть таким? Неспособным оставить под дождём бездомного кота, хотя не уверен, что его есть чем кормить, — и способным убить кого-то так, что весь костюм залило кровью.

— Чжань-гэ, — позвал Ван Ибо, в его голосе слышалось сожаление. — Я не могу тебя обнять.

— Я знаю, — поспешно ответил Сяо Чжань, всё же подхватывая с кровати халат. — Я знаю.

⁵⁸ сезон Весеннее равноденствие, 18.03-05.04

⁵⁹ праздник поминовения усопших, 104-й день с зимнего солнцестояния

⁶⁰ сезон Ясно и светло, 5.04-19.04

⁶¹ сезон Зерновые дожди, 19.04-6.05

⁶² сезон Начало лета, 6.05-21.05

⁶³ реальный главарь триады Шанхая в 30-е, был даже главой отдела по борьбе с опиумом, параллельно его главным поставщиком

⁶⁴ буквально “головорез Ван”, 凶手

⁶⁵ 绿 зелёный

⁶⁶ буквально”Ду Второй”

⁶⁷ сезон Колошение хлебов, 5.06-21.06

Chapter Text

август, 1944

Орешек тарахтела у лица — принесённый Ван Ибо котёнок оказался девочкой. Наверное, поэтому её и выбросили: возиться с новыми котятами и выслушивать крики страдающей от течки кошки были готовы немногие. Но пока что она была слишком мала, чтобы Сяо Чжань даже задумывался об этом. Котёнок цеплялся острыми коготками за брюки, взбираясь по ним в настойчивом стремлении оказаться на руках.

Своим хозяином она выбрала Сяо Чжаня, ложась то в изгибе его плеча, то устраиваясь на груди горячим комочком. Каким-то чудом дождь не принёс ей вреда: отогревшаяся сначала в тёплой воде, а потом между их с Ван Ибо тел, кошка чувствовала себя прекрасно. Воинственно задрав хвост, Орешек носилась по комнатам, собирая складками до того нетронутые ковры. Сяо Чжань даже начал бояться за застеклённые серванты, от которых резвое животное отталкивалось с неожиданной для такой крохи силой.

Ван Ибо приносил им молоко — Сяо Чжань старался не спрашивать откуда. Они вообще мало разговаривали в прошедшие месяцы. Ван Мяо, естественно, не вернулся, и вся труппа чувствовала его отсутствие.

Казалось, что в их комнатах образовалась пустота: нет-нет да и замирали все в полном молчании, опустив глаза. Сяо Чжань не раз и не два ловил себя с приоткрытым ртом, с почти начатой фразой, вот-вот готовой сорваться с губ. Но собеседник исчез в доме за мостом, скрылся в переплетениях тёмных коридоров.

Ночами Сяо Чжань, проснувшийся от мяуканья Орешек или от далёкого взрыва, много раз натыкался на взгляд Ван Ибо. Тот не спал, задумчиво вглядываясь то в светлеющий во мраке потолок, то в лицо самого Сяо Чжаня.

— Не спишь? — тихо спросил Сяо Чжань, протягивая руку, чтобы коснуться щеки Ван Ибо.

— Не могу, — кивнул тот.

Голос чуть сорвался в хрипотцу, он откашлялся и зарылся лицом в подушку, подставив под пальцы затылок. Перебирая его волосы, Сяо Чжань задумчиво смотрел в темноту комнаты — она съела краски, стёрла узоры с обоев, оставив их полностью чёрными. Золото слилось с тенью, и лишь переход от стены к светлому потолку показывал, что тьма всё же не безгранична. Густые волосы Ван Ибо, жёсткие от каждодневного использования бриолина, скользили между пальцев. Сяо Чжань засыпал так, касаясь тёплой кожи на шее. Он не знал, что Ван Ибо остаётся лежать. К нему сон приходил только под утро, когда до подъёма оставалась всего пара часов.

Иногда Сяо Чжаню казалось, что между ними выстроена толстая прозрачная стена. Как будто каждый из них касается стекла, пытаясь прикоснуться к руке другого, но ничего не выходит: они остаются запертыми. Спрашивать, отчего не спит Ван Ибо, не хотелось, Сяо Чжань не желал знать его проблем — хватало предположений. Дела у японцев не ладились: американцы теснили их всё сильнее, тут и там вспыхивали бои — людям надоедало мириться с их зверствами. Плохо шли дела и у их союзников, война в Европе не приносила побед.

Мысли Сяо Чжаня то и дело возвращались к ним двоим — маленькая трагедия на фоне огромного неизбывного ужаса, творившегося каждый день. В такие минуты он застывал изваянием, глядя в пространство. Мимо скользнул сячжи⁶⁸, кончились шу⁶⁹, в этом году выдавшиеся по-настоящему жаркими. Пришла пора праздновать день, в который на свет появился Ван Ибо, и Сяо Чжань отчаянно желал, чтобы всё исчезло.

Чтобы исчезла война, исчезла та пропасть, разделявшая их, — в ней таились чудовища, прятались в прозрачной толще стекла, и стоило попытаться дотянуться, как раскрывались их хищные пасти. Тем вечером Сяо Чжань лежал на постели, глядя в окно: он не стал включать свет, а потому и не задёрнул штор. Мир медленно гас, прячась в тени слишком давно взошедшего солнца, а Сяо Чжань продолжал думать, устроив ладонь ковшиком, прикрывая спинку подросшей Орешек.

На разделочном столе Ван Ибо ждал десерт — кое-как раздобытый Сяо Чжанем баснословно дорогой “Наполеон” в аккуратно перевязанной тёмно-зелёной лентой коробке. Но Ван Ибо всё не было, он задерживался, и Сяо Чжань прекрасно понимал почему: кто-то сейчас умирал от его рук, буквально или иносказательно — разницы не было. Держал ли Ван Ибо в руках пистолет, использовал кулаки или просто вёз человека в дом за мостом — всё это означало смерть.

Она таилась за его плечом, улыбалась, склонив нежную голову. Сяо Чжань не верил, что смерть — это скелет с косой. Она мнилась ему девушкой, легче Бай Сучжэнь ступающей по земле. И где она проходила, увядали цветы, на скот нападал мор и гибли люди. Ван Ибо должен был стать её любимцем, первым жрецом, то и дело подносившим дары.

Не нужно было закрывать глаз, чтобы видеть его — бесстрастно-холодного с застывшим лицом идеального орудия, с бездной глаз, полной тьмы и чудовищ. Его широкие ладони, разбитые костяшки, плечи, которые обнимала кобура. Ван Ибо легче лёгкого появлялся перед внутренним взором, и Сяо Чжаня тяготило, как быстро этот образ сменялся другими. Нежной улыбкой, когда Ван Ибо смотрел на Орешек, — нерешительной и чуть дрожащей, перекошенной на одну сторону. Тёплым выдохом у уха, стоило обнять Ван Ибо, неловким ответом, крепкой хваткой руки, переплетением их пальцев. Воспоминаниями о долгих ночных разговорах, когда Ван Ибо увлекался и ставил одну за одной пластинки, показывал, как танцевать под мелодии с каждой из них, — и Сяо Чжань сидел заворожённый. Просьбой рассказать историю, лежащую в основе той или другой постановки, просьбой спеть и задумчивым взглядом, следящим за каждым движением Сяо Чжаня.

Образ Ван Ибо-убийцы, Ван сюншоу, как называли его в городе, сменялся образом его Ибо — ласкового любовника, вдумчивого зрителя, по-настоящему интересующегося им. Ван Ибо слушал Сяо Чжаня и рассказывал что-то сам: истории из детства, выходки, которыми он грешил в семнадцать. И ничего, ничего не говорил о последних годах. Как будто они исчезли тем августовским днём, когда ему едва исполнилось восемнадцать, как будто не было их.

Ван Ибо не рассказывал, где учился драться, не рассказывал, когда научился убивать. Он рассказывал, как мать любила читать ему Ли Бо и как отец приносил ей охапки полевых цветов, которые она любила и которые было почти невозможно достать в городе.

Вздохнув, Сяо Чжань прикрыл глаза — показалось, что на мгновение, — но когда он открыл их вновь, в квартире уже кто-то был. Шторы на окне оказались задёрнуты, мягко горела прикроватная лампа, слышалась музыка. В изножье лежал какой-то свёрток. Медленно потянувшись, Сяо Чжань коснулся обёрточной бумаги — из-под неё выскользнул пистолет, тяжело лёг на сбившиеся одеяло. Шёлковый шарф Сяо Чжань уже не заметил: он уставился на пистолет так, будто на кровати оказалась змея.

Дыхание перехватило, показалось, что воздух исчез из спальни, сменился чем-то тяжёлым, что не желало проталкиваться в лёгкие. Взглянув на себя в зеркало, Сяо Чжань увидел бледное лицо, волосы сбились от дневного сна. Но всё равно он был слишком здоров, слишком упитан и слишком счастлив.

Маленькая трагедия на фоне огромной была ещё и его личным безумным счастьем. Поднявшись, Сяо Чжань добрёл до ванной; стараясь не глядеть в зеркало, умылся, прополоскал рот, смывая привкус сна, и дошёл до кабинета. Играло что-то американское — Сяо Чжань всё ещё плохо различал певцов, каждый раз больше заинтересованный горящими глазами Ван Ибо, чем его словами. Тот обнаружился в своём кресле: он задумчиво смотрел на ципань, где разыгрывалась незнакомая партия — Ван Ибо играл сам с собой.

Рядом стоял стакан, от сигареты, лежавшей в пепельнице, медленно поднимался дым. Сяо Чжань застыл, глядя на Ван Ибо: он был иллюстрацией одиночества. Было что-то в его позе, в его спине и повороте головы, какая-то деталь, которая без слов рассказывала о беспросветном одиночестве, о том, что он заперт — один — в той стеклянной клетке, и никому не дотянуться до его руки.

— Эй, — тихо позвал Сяо Чжань.

Ван Ибо обернулся и расплылся в улыбке, на щеках уже проступил румянец, чуть покраснели веки. Он был пьян, пожалуй, сильнее, чем Сяо Чжань когда-либо видел.

— Я тебя разбудил? — почему-то абсолютно трезво спросил Ван Ибо, ловко подбирая сигарету. — Не хотел. Вы так хорошо спали.

Сяо Чжань качнул головой, устроился во втором кресле — его пришлось принести из гостиной, оставив на ковре выдавленные прямоугольники ножек. В кабинете же оно смотрелось инородно, совсем не соответствуя ни столику с птичкой, ни второму креслу, ни открытым стеллажам тёмного дерева.

— С днём рождения, — тихо сказал Сяо Чжань, чуть касаясь руки Ван Ибо, лёгшей у стенки стакана. — Я сам проснулся. Видел торт?

Голос не слушался в полной мере, ещё не отошедший ото сна, мысли путались и скакали с темы на тему. Ван Ибо улыбнулся — вздёрнул уголок губ, поднёс к ним сигарету, не отводя взгляда от лица Сяо Чжаня.

— Видел, — кивнул он, выдыхая дым. — Не сиди здесь, тут накурено.

Сяо Чжань только качнул головой, изучая доску. Цицзы складывались в узор, кое-где были места для очевидного хода, но Ван Ибо упорно загонял сам себя в угол, выбирая странные, почти безумные решения. Читать партии Сяо Чжань не умел —он не мог понять, откуда началась игра, какими ходами обменялись противники — противник, учитывая, что Ван Ибо играл сам с собой.

— Не хотел тебя будить, — снова повторил Ван Ибо, на это раз отводя взгляд. — Зачем бы. Ты устаёшь, я же вижу.

Сяо Чжань поднял на него глаза. Из них двоих Ван Ибо выглядел измождённым — пьяный румянец только добавлял яркости его бледности, подчёркивал тени у глаз. Потянувшись, Сяо Чжань погладил Ван Ибо по щеке, и тот повернулся. Выражение его лица показалось совсем беззащитным, полным чего-то, что Сяо Чжань не мог и не хотел прочесть, хотя уже было поздно. Он так давно совершил ошибку, разглядев во враге человека, что глупым было бы пытаться что-то изменить.

Закончилась песня; чуть помолчав, проигрыватель начал новую — медленную, прекрасно подходившую для парного танца. Сяо Чжань закусил губу, на мгновение прикрыл глаза и вздохнул — Ван Ибо в ответ вопросительно приподнял бровь.

— Потанцуем? — тихо предложил Сяо Чжань.

С готовностью отставив стакан, Ван Ибо поднялся на ноги, протягивая Сяо Чжаню руку. Его ладонь привычно обжигала, сухая кожа показалась раскалённой. Никак не удавалось понять, в чём же дело: то ли в собственном холоде Сяо Чжаня, то ли во внутреннем огне Ван Ибо, то ли обе причины сплетались ярким, мучительным контрастом.

Вплетя пальцы в волосы Ван Ибо, Сяо Чжань прижался к нему всем телом — не успевший переодеться, тот всё ещё был в костюме, пусть и сбросил уже пиджак. Тонкая домашняя рубашка не мешала ощутить пуговицы жилета и твёрдый жар груди.

Неизвестный Сяо Чжаню американец не знал, прав он или ошибается, а Ван Ибо, следуя мелодии, медленно вёл их. Сяо Чжань, практически незнакомый с европейскими танцами, подчинялся, невольно соскальзывая в привычный сценический шаг.

— На тебе нет цайсе, — шепнул Ван Ибо, улыбаясь.

Его лицо было так близко, что Сяо Чжань мог разглядеть поры у крыльев носа, мелкие родинки — у начала брови, совсем бледную под губой, почти в том же месте, что и у самого Сяо Чжаня, — морщинки у глаз. Они были едва заметны: Ван Ибо не хмурился и не улыбался, будто стараясь походить на Будду. Но морщинки всё же исчерчивали кожу — следы смеха и гнева, горести, тенью отметившие рот.

— …как бы то ни было, я люблю тебя, — повторил за певцом Сяо Чжань, глядя в глаза Ван Ибо.

Тот вздрогнул, на мгновение опустил глаза, но тут же потянулся, прижался лбом ко лбу, заставив Сяо Чжаня чуть наклониться. Музыка продолжалась, слова пошли на второй круг, и теперь Ван Ибо повторял их:

— Может быть, я слаб, может быть, силён…

Договорить Сяо Чжань ему не дал, поцеловал, прикрывая глаза. Они оба тонули в приглушённом тёплом свете лампы, отражавшемся от полированных подлокотников и кромки стола, на котором примостился ципань. Музыка переплеталась с потрескиванием пластинки, на вкус поцелуй был тепло виски и горечь сигарет. Жар ладоней Ван Ибо согревал спину.

Они увлеклись, замерли, хотя мелодия продолжалась — целоваться казалось гораздо важнее. Сяо Чжань отстранился только тогда, когда перестало хватать воздуха, улыбнулся, глядя Ван Ибо в глаза, и тот улыбнулся тоже. Щёки приподнялись, смягчая контур глаз — хищный, почти звериный, теперь он казался другим, близким к нежности.

Ван Ибо отступил к столу, не глядя подхватил стакан, и Сяо Чжань рассмеялся, покачав головой: его променяли на виски. Будто читая мысли, Ван Ибо расплылся в наглой ухмылке, вздёрнул бровь. Он поднёс стакан к губам, глядя поверх его края, и его глаза снова изменились.

Сяо Чжань застыл, пойманный в ловушку: исчезла нежность, оставив хищную жестокость. Ван Ибо смотрел так, что невозможно было не вспомнить, кто он. На костяшках ещё не зажили следы очередного боя. В голову пришло одно из его возвращений — поздних, означавших, что запах пороха и крови будет забивать ноздри. Сяо Чжань привычно ждал его, сидя на диване гостиной, глаза отказывались скользить по строчкам, мысли, зацикленные на одном, не позволяли прочесть больше предложения. К его концу начало уже исчезало из памяти, оставляя только удушливый страх, отвращение к себе и мольбу небесам: пусть и сегодня он возвратится домой.

Мелодия сменилась, растворилось в воздухе обещание любить несмотря ни на что, задев сердце Сяо Чжаня, крепко охваченное уродливыми побегами его любви. Всё это навалилось на плечи, едва не сбило с ног за краткое мгновение — прикосновение губ к краю стакана, его наклон, плеснувший о стенки виски, и движение кадыка. Ван Ибо шагнул вперёд, и Сяо Чжань не смог не шагнуть навстречу, поймать ладони на полпути, скользнуть в чуть удивлённое объятие.

— Что такое? — тихо шепнул Ван Ибо, обжигая дыханием кожу, запах виски коснулся ноздрей.

— Ничего, — сдавленно ответил Сяо Чжань, беря в ладони лицо Ван Ибо. — Ничего. Просто люби меня.

И Ван Ибо любил. Обнимал в танце, целовал подставленную шею, позволял крепко цепляться за плечи, впиваясь длинными ногтями, с которых не до конца сошёл лак. Тем вечером они любили друг друга так отчаянно, будто завтра не должно было наступить. Сяо Чжань почему-то навсегда запомнил глаза Ван Ибо: обмётанные красным, с залёгшими вокруг синяками, они не отрываясь смотрели в лицо, словно бы стараясь запечатлеть его черты. Помнились горячие руки, скользившие по бокам, обнимавшие талию в тщетной попытке сомкнуться, влага губ, касавшихся кожи, жар поцелуев и медленные, мучительные движения.

Сяо Чжань округлял рот в молчаливых стонах, покачиваясь над Ван Ибо, чувствуя, как глубоко тот проникает. Жар его плоти казался невозможным, почти болезненным, но от этого наполненность становилась идеальной. И всё стиралось, исчезало в удовольствии, пока Ван Ибо касался члена Сяо Чжаня, лаская так иссушающе неторопливо, что хотелось плакать.

Впрочем, Сяо Чжаню всё время хотелось плакать, скорбя по своему величайшему счастью — и одновременно величайшему горю.

сентябрь, 1944

Пальцы подрагивали, крепко сжимая ткань рукава. Сяо Чжань медленно втянул носом воздух — ноздри забились сладким запахом осенних цветов, чувствовалась травянистая нота клещевины. После дождя пахло влажным песком из лежавших на тротуарах мешков, откуда-то тянуло едой. Здесь вони траншей не ощущалось: они прятались в чуть более отдалённых кварталах.

На высоком небе росчерками лежали перистые облака — невесомые, они казались недостижимыми. Выдохнув, Сяо Чжань огляделся: возле киоска собралась небольшая толпа, люди что-то шумно обсуждали. Новости, скорее всего, касались болезни Ван Цзинвэя. Сяо Чжань уже успел позлорадствовать: предателя ждали долгие страдания, а может быть, и мучительная смерть. Надеяться на это было стыдно, но приятно.

Шагнув ближе, Сяо Чжань равнодушным взглядом обвёл собравшихся — у всех были сложные выражения лиц. Открыто выражать радость не стоило: никогда нельзя было сказать, нет ли рядом сочувствующего режиму. Но и удержать лезущие на лица улыбки не выходило до конца.

Пока торговец обслуживал покупателя, Сяо Чжань поворошил газеты. Ноздреватая серая бумага стирала портретное сходство фотографий с оригиналами, кое-где из-за некачественных чернил плыли мелкие иероглифы.

Сердце колотилось в висках; сглотнув, Сяо Чжань как бы невзначай, поторапливая газетичка, постучал по прилавку: раз-два-три, раз-два, раз-два-три, раз — тот вскинул глаза, прищурился, узнавая. Едва заметно кивнув, вернулся к обслуживанию покупателей.

Тихонько выдохнув, Сяо Чжань расслабил пальцы, конверт опустился в ладонь. Приподняв одну из газет, Сяо Чжань позволил ему выскользнуть. Невозмутимый торговец взялся за этот свёрток, передал покупателю, как раз попросившему “Чайна пресс”, но конверта уже не было: он исчез в широком рукаве чанпао.

— Вам как обычно? — сохраняя непроницаемое выражение лица спросил газетчик. — Господин Сяо.

— А? А! Да, да, спасибо, — заспешил Сяо Чжань, сглотнув вязкую слюну. — Не думал, что вы меня запомните.

— Как не запомнить, — широко улыбнулся торговец, демонстрируя крепкие жёлтые зубы. — Вы ведь звезда! Про вас и в газетах писали, неужто не видели? Я думал, вы просто переехали, раз не ходите. Заняты были?

Он болтал что-то ещё, Сяо Чжань то поддакивал, то отрицательно качал головой, пока торговец собирал газеты в стопку. Кажется, пользуясь возможностью, он собирался продать Сяо Чжаню годовой запас.

Как раз столько и прошло с тех пор, как Сяо Чжань приходил. После ранения Ван Ибо решиться было сложно: пусть прямой вины и не было, но ведь не зря господин Хэ начал скрывать от Ван Ибо информацию — не доверял, проверял лояльность.

И сил не доставало... Стоило вспомнить расцвеченные синяками рёбра, воспалённые швы на груди, оставшиеся от них шрамы, как холодели руки. Сяо Чжань чувствовал, как краска отливает от лица, уступая место смертельной бледности. Внутри скручивался узел — страх потерять путался с необходимостью помочь товарищам хоть как-то.

Вряд ли бы Сяо Чжань осмелился, если бы ключ не выпал из конверта с пластинкой. Посчитав это знаком Небес, Сяо Чжань открыл ящик бюро и привычно потянул за него. Ничего по-настоящему важного в письмах по-прежнему не было, но те крупицы, которые удавалось вычленить, Сяо Чжань переписал на чистый листок — и ручка дрожала в его руке. Приходилось до боли сжимать пальцы, стараясь не наляпать клякс: тратить лишнюю бумагу не стоило, её и так не хватало, так что исчезновение нескольких листов Ван Ибо мог и заметить.

Прижав локтем газеты, Сяо Чжань отсчитал нужное количество монет, торговец благосклонно покивал, забирая их. Поспешно уступив место следующему покупателю, Сяо Чжань отошёл в сторону. Стоило добраться до ближайшего сквера, где можно будет почитать купленное.

Нести домой всё не было смысла: Ван Ибо не сказал бы и слова, но Сяо Чжаню не хотелось удивлять его слишком сильно. Ему самому казалась очевидной связь: наверняка за прошедший год утечек стало меньше, и стоило только связать их возобновление с вновь появившимися газетами… Но также Сяо Чжань понимал, что только для него эта связь столь вопиюща. Потому что для него она была неоспоримой реальностью. Но нести столько газет домой всё равно не хотелось.

Он набрёл на одно из немногочисленных ещё сохранившихся мест — небольшой ресторанчик, скорее всего, жил за счёт японцев. Большинство подобных мест были вынуждены закрыться, лишённые возможности доставать продукты; оставшиеся имели поставки через японскую армию. Расположившись за небольшим столиком, Сяо Чжань заказал пару блюд. Осенью с едой было лучше всего: только что собранный урожай создавал впечатление изобилия.

— Вы будете один? — спросила не поднимая глаз от счёта женщина за прилавком.

— Да, — согласился Сяо Чжань.

Он выбрал стол в самом углу, за спиной была только стена. От неё тянуло холодом, а надёжная твёрдость давала иллюзию безопасности. Глянув в окно, Сяо Чжань поморщился: Хуанпу была совсем недалеко, и только высота зданий мешала в полной мере насладиться, если это было возможно, видом. “Идзумо” всё ещё стоял там, то и дело оглашая окрестности утробным, пробирающим рёвом.

Сейчас почти можно было притвориться, что ничего не происходит, — Сяо Чжань с удовольствием вдохнул запах креветок. Лапша была слишком разварившаяся: из современной муки было не сделать хорошего теста. Это Сяо Чжань знал по себе: сколько он ни пытался, а ничего не выходило. У здешнего повара, судя по результату, опыта было больше.

Просмотрев наглую агитацию прояпонских газет, Сяо Чжань перешёл к местным новостям. Город продолжал жить, несмотря ни на что. Кто-то выходил замуж, пышно, шумно празднуя в одном из отелей. В университете пытались вернуться к нормальному ритму, хотя никто, конечно, не спешил идти в его стены: настоящая профессура покинула Шанхай ещё в самом начале, и их свободные университеты уже успели выпустить первых учеников. Здесь же строго регламентируемые курсы слушала лишь горстка согласных — большинство из них принадлежало семьям предателей.

Добравшись до криминальной сводки, Сяо Чжань поморщился: кто-то жестоко убил танцовщицу. Вряд ли стоило рассчитывать на то, что девушка закончила свою жизнь без мучений. Вздохнув, Сяо Чжань отложил газету. Ему оставалась ещё парочка; сосредоточенные в основном на культурной жизни города, они больше походили на брошюры. Их можно было принести домой, не опасаясь того, что Ван Ибо обратит внимания.

— Можно у вас оставить? — указав на газеты, спросил Сяо Чжань. — Я уже прочитал.

— Конечно, — кивнула женщина.

Кажется, она даже не до конца поняла, что именно спрашивал Сяо Чжань. Впрочем, его это устраивало. Сложив стопочкой прочитанные газеты, Сяо Чжань расплатился и вышел.

Шанхай уже бледнел, выцветал сумерками: день давно шёл на убыль, близился Чжунцю цзе⁷⁰. Вздохнув, Сяо Чжань решил выйти на Бунд, пройтись, пока окончательно не стемнело.

Камень мостовых истёрся, местами были вывернуты целые ряды — без полноценного ремонта за вот уже семь лет шик истрепался. Бунд казался мрачнее, но самое странное было в том, что и таким он Сяо Чжаню нравился. От Хуанпу тянуло цветущей водой, откуда-то доносилась музыка: один из танцзалов, видимо, не заботился о том, чтобы закрывать свои двери. Мимо проехала машина — Сяо Чжань проводил тёмный ягуар взглядом. За его стёклами мог скрываться Ван Ибо, или господин Хэ, или тот, высокий, в обманчиво мягкой жилетке, кажется, тоже по фамилии Ван.

Домой Сяо Чжань вернулся затемно. За несколько кварталов до их дома тьма окутала Шанхай — он исчез, полностью поглощённый ею. Сяо Чжань слепо щурился: в темноте он видел хуже, несмотря на надетые очки. Ноги устали за целый день прогулок, их тёплое тяжёлое гудение отдавалось в бёдра, а подошвы стоп горели: тонкие, уже успевшие истрепаться парусиновые туфли не предназначались для столь долгой ходьбы.

В квартире горел свет, привычно оставленный в коридоре. Сяо Чжань вздохнул: судя по тишине, Ван Ибо ещё не вернулся. Каждое его невозвращение, опоздание к отходу ко сну значило чью-то долгую, мучительную смерть. Если по утрам он мог задержаться, молчаливо сидя на диване гостиной, то вечером не возвращался позже обычного без причин.

Утренние его опоздания удивляли Сяо Чжаня: он долго не мог понять, почему господин Хэ не следит за временем прибытия своих подчинённых. Недоумение сохранялось недолго. Уже не вспомнить как — то ли Ван Ибо был неосторожен, то ли Сяо Чжань излишне любопытен, — но однажды он услышал разговор, поразивший его в самое сердце. Ван Ибо разговаривал с кем-то — сейчас становилось ясным, что его собеседником был тот его высокий коллега.

— Во сколько бы мы ни приехали, они всё равно умрут, — насмешливо сказал он, и Ван Ибо рассмеялся.

Этот смех совсем не походил на его обычный — неуклюжий, чуть задыхающийся, в который Сяо Чжань был влюблён сильнее, чем готов был признать. Тогда по коже прошёлся мороз, как будто Сяо Чжаня бросили в ледяную воду. Теперь же Сяо Чжань отсутствующим взглядом смотрел на пустой, тускло освещённый коридор. Переодевшись, Сяо Чжань зашёл в ванную, умылся, разглядывая своё лицо между каждой порцией воды. Зеркало не показывало ничего нового — только измождённое лицо человека, уставшего от войны и самого себя.

На кухне нашлась тарелка, накрытая полотенцем, — баоцзы уже успели остыть. Сяо Чжань поразился их ровным светлым бокам, как будто мука была той, уже почти забытой за последние годы. Нежное, едва ли не таявшее на языке тесто и сочная начинка нисколько не стали хуже оттого, что остыли. Не заметив, как прикончил баоцзы, Сяо Чжань вымыл руки и тарелку, убрал её в шкафчик со скудным содержимым. Несмотря на полные серванты сервизов — тонкий фарфор, изящные узоры, золото, сплетённое с синим, — пользовались они скудным повседневным набором, рассчитанным только на двоих.

Возвращаясь в спальню, Сяо Чжань наконец расслышал это — тихое шипение, как будто игла всё ещё скользила по пластинке. Из-под двери в кабинет пробивался свет. Нахмурившись, Сяо Чжань осторожно постучался, но ответа не было. Сглотнув, Сяо Чжань попытался отогнать дурные мысли — они роились в голове, как стая возмузщённых шершней. Что, если с Ван Ибо случилось что-то плохое? Что, если он всё это время ждал помощи, сражённый чем-то в своём кресле?

Нажав на ручку, Сяо Чжань толкнул дверь. В кабинете действительно горел свет, но Ван Ибо нашёлся не в кресле. Он спал, положив голову на руку, окружённый бумагами. Сглотнув, Сяо Чжань, подошёл ближе, стараясь ступать бесшумно.

В проигрывателе действительно продолжала крутиться пластинка: с тихим потрескиванием игла скользила у самого центра. Тонарм плавно покачивался от неровностей винила. Затаив дыхание, Сяо Чжань подошёл к столу. Он ещё не мог разглядеть что написано на документах, но сердцем чувствовал, что там было что-то гораздо более важное, чем могло оказаться в письмах.

— Чжань-гэ… — пробормотал Ван Ибо.

Сяо Чжань застыл, глядя на его лицо. Сцена была как в дешёвых романчиках в мягкий обложках, которые Сяо Чжань то и дело покупал у иностранцев. Подклеенные, кое-где откровенно развалившиеся, они дарили несколько спасительных часов, перенося Сяо Чжаня в другой мир — блеска и праздности, романтических обещаний и глупых драм.

И вот сейчас Сяо Чжань сам оказался внутри такой книги. Перед ним был неслыханный редкий шанс получить что-то по-настоящему важное, но совесть восставала против этого. Ван Ибо, спавший на своей руке, выглядел совершенно беззащитным: его губы, порозовевшие ото сна, были трогательно надуты, брови чуть хмурились. Сердце Сяо Чжаня отчего-то защемило, стоило разглядеть одинокие волоски, выбившиеся из единой линии.

— Небеса, — мучительно прошептал Сяо Чжань. — За что мне это? Я совершенно не подхожу для этого.

Он уже знал, что не сможет. Не сможет предать это невольное доверие: Ван Ибо никогда прежде не оставлял незапертой дверь. Садясь за работу, он закрывался в кабинете. А сейчас то ли по забывчивости, то ли действительно доверяя, Ван Ибо оказался беззащитен. Сяо Чжань мог бы подумать, что это проверка, но Ван Ибо и вправду спал: невозможно было не узнать его сонное слишком молодое выражение.

— Ибо, — тихо позвал Сяо Чжань, склоняясь над ним и закрыв глаза. — Бо-ди, просыпайся.

Тот шевельнулся, вздохнул глубоко, что-то пробормотал, медленно поднимаясь от столешницы.

— Осторожнее, — попросил Сяо Чжань. — У меня закрыты глаза.

Ван Ибо замер, застыл под руками. Сяо Чжань чувствовал, как напряглись плечи, как затихло, став практически бесшумным, дыхание. Раздался тихий шорох — Ван Ибо окончательно выпрямился, его рука скользнула по ладони Сяо Чжаня, крепко обхватив запястье.

— Я не смотрел, — сказал Сяо Чжань. — Я знаю, что мне нельзя этого видеть.

— Чжань-гэ… — хрипло отозвался Ван Ибо. — Вот же чёрт, Чжань-гэ.

Он поднялся, заставив Сяо Чжаня отпрянуть, наткнувшись на спинку стула, стоявшего у бюро. Его угол неприятно впился в бедро, и Сяо Чжань сморщился, так и не открыв глаз.

— Идём, — велел Ван Ибо.

Он потянул за запястье — пальцы всё ещё сжимались ужасно крепко, так, что завтра на коже должны были выступить синяки. Сяо Чжань не решался поднять веки: казалось, стоило это сделать, как он наткнётся взглядом на чудовище. То самое, что обычно пряталось в холоде глаз Ван Ибо.

— Ибо… Я правда не смотрел.

Тот ничего не ответил, только закрыл за ними дверь: они уже вышли из кабинета. Только тут Сяо Чжань решился — Ван Ибо казался напуганным. Не было никаких чудовищ: он смотрел на Сяо Чжаня, как будто страшно за него боялся.

— Чжань-гэ, — наконец сказал он, и показалось, что дрогнул свет коридорной лампы. — Если это где-то станет известно…

И вот теперь исчез испуг, исчез мальчик, ужасающийся словам, которые должен произнести. Осталось чудовище — ледяное, с застывшим лицом, потерявшее всякий человеческий вид. Отпустив руку Сяо Чжаня, Ван Ибо потянулся за сигаретами. Выбил одну из пачки привычным движением, щёлкнула зажигалка, и к потолку заструился дымок.

— Мне придётся тебя убить, — наконец сказал Ван Ибо, и не было в его глазах ничего, кроме льда.

— Я знаю, — тихо сказал Сяо Чжань, шагая ближе.

Сердце стучало, заключённое в клетку уродливых чувств, — и вырвать его не было никакой возможности. Сяо Чжань положил ладонь на щёку своего чудовища — Ван Ибо удивлённо моргнул, на мгновение возвращаясь, выныривая из темноты. Склонившись, Сяо Чжань оставил поцелуй на приоткрытых губах, полных вкуса табака. Склонившись ещё, уткнулся лбом в плечо, крепко стискивая Ван Ибо в объятиях.

— Я знаю, — повторил Сяо Чжань. — Поэтому я закрыл глаза.

октябрь, 1944

— Нет, — шепнул Сяо Чжань, пытаясь одновременно притянуть и оттолкнуть Ван Ибо. — Ты с ума сошёл…

Тот только шумно выдохнул, опалив дыханием шею. Сяо Чжань отклонился, боясь смазать грим: он был уже готов, оставалось только надеть костюм. В этой чайной Сяо Чжаню предложили отдельную комнату, и когда на пороге показался Ван Ибо, стало ясно почему. Он кивнул цзюбао, сунул в ладонь купюру.

И теперь прижимал Сяо Чжаня к столу, потираясь бёдрами о бёдра, глядя в глаза настойчивым тёмным взглядом. Возбуждение кипело под кожей, собственный член уже ныл, требуя прикосновения. В зеркале отражалась широкая спина, затянутая в тёмный твид, и белое лицо Сяо Чжаня с яркими линиями подводки. Чжуцюй раскачивались у лица, сложная причёска Ли Сянцзюнь с вплетёнными в неё цветами казалась излишней.

— Пожалуйста, — простонал Сяо Чжань, крепче притираясь бёдрами. — Ибо…

Тот низко, сдавленно рыкнул, пальцы впились в ягодицу Сяо Чжаня, отводя её в сторону. Не выдержав, Сяо Чжань оттолкнул Ван Ибо, поворачиваясь. Опершись на стол, Сяо Чжань возблагодарил небеса, что на этой стене зеркал не было. Он не выдержал бы смотреть, как Ван Ибо медленно стянул его нижние штаны, одновременно расстёгивая свои брюки. Горели щёки; Сяо Чжань чувствовал, как медленно нагревается его тело, и всё больше волновался за грим: Ли Сянцзюнь — храбрая и решительная Ли Сянцзюнь, готовая противостоять целому миру, — должна была быть возвышенно-идеальной.

— Ты невозможен, — шепнул Ван Ибо, касаясь входа. — Просто невозможен.

Пальцы исчезли на мгновение, послышался влажный звук, с которым Ван Ибо облизывал их. Влажные от слюны, они вернулись, прошлись по ободку — Сяо Чжань поспешил расслабиться. Он уже вспотел — влага пота облегчила скольжение. Ван Ибо добавил слюны, её холодная капля скользнула вдоль ложбинки. Проникнув сразу двумя пальцами, Ван Ибо дождался, пока Сяо Чжань кивнёт, привыкнув, и принялся разводить их, заставляя расслабиться мышцу.

Сяо Чжань жмурился, прикусывая губу: ощущение растяжения, наполненности было слишком сильно. Каждый раз, стоило им слиться, Сяо Чжань сходил с ума. Пальцев, члена, всего Ван Ибо было слишком много — мышца входа ныла, ствол давил на чувствительную точку внутри, а иногда движение приходилось прямо в неё, и тогда по телу пробегала судорога.

Ван Ибо добавил ещё слюны, пальцы скользнули наружу, и их тут же заменил член, головка прижалась к краю. Сяо Чжань шумно втянул воздух и застонал, стоило Ван Ибо толкнуться вперёд. Перед глазами заплясали цветные круги.

Внизу живота тянуло, член стоял так, что, казалось, вот-вот лопнет, переполненный желанием. Сяо Чжань подался назад, насаживаясь, движение чуть обожгло — Ван Ибо зашипел и тут же сплюнул между их тел. Холодная слюна заставила кожу покрыться мурашками.

От грязи этого жеста голова Сяо Чжаня пошла кругом. Он сжался, застонал от мысли, тело прошило удовольствием, когда Ван Ибо дёрнулся в ответ. Они снова двинулись — одновременно, — Сяо Чжань вжался ягодицами в бёдра Ван Ибо, тот хрипло выдохнул тихий, едва уловимый стон.

Жар их тел, медленное скольжение плоти о плоть — всё это сводило Сяо Чжаня с ума. Ему казалось, что ещё мгновение — и он растворится, растает в воздухе, изойдя на сладковатый пар.

— Чжань-гэ, — позвал Ван Ибо, заставляя подняться. — Чжань-гэ.

Он прижался со спины — в голые ягодицы впилась ткань пиджака, Сяо Чжань застонал, подаваясь навстречу. Хотелось слиться с Ван Ибо, перестать быть отдельным существом, чтобы истёрлись мысли и осталось только ослепительное удовольствие.

Всё кончилось через десяток минут: дольше не мог продержаться ни один из них. Слишком заводила мысль, что их могли застать в любой момент, что за тонкими стенами была вся труппа Сяо Чжаня. И пусть никто бы не посмел зайти сюда, зная, что за дверью скрывается Ван Ибо, но опасность всё равно щекотала нервы. Сяо Чжань вжался членом в ребро столешницы — было почти больно, но так приятно, что перед глазами всё плыло. Хватило нескольких движений и того, что Ван Ибо накрыл головку своей ладонью. Сяо Чжань откинулся назад, причёска Ли Сянцзюнь коснулась плеча Ван Ибо, и кончил, сжимаясь на члене. Ван Ибо дёрнулся, но выйти не успел, застыл, минуя пик удовольствия.

— Вот чёрт, — слабо выругался Сяо Чжань, обмякая в руках Ван Ибо. — Потечёт ведь…

— Я сейчас… — начал Ван Ибо, но не договорил, хотя уже успел потянуть за уголок свёрнутый платок.

В дверь постучали, из-за неё раздался взволнованный голос сяо Сюй:

— Поторопись, Сяо Чжань!

Следующее, что он осознал, — это то, как скользит по сцене, разыгрывая развлечения с сёстрами Ли Сянцзюнь. Кисточки цайсе покачивались у ступней, чжуцюй касались щёк, а прохладный ветерок октябрьского вечера, врывавшийся в распахнутую дверь, трогал шёлковые цветы, вплетённые в волосы. Между ягодиц было влажно. На каждое движение Сяо Чжань старался сжаться, не позволить семени Ван Ибо выскользнуть из него, но получалось плохо.

Пока Ли Сянцзюнь знакомилась со своим возлюбленным Хоу Фанъюем, пока он дарил ей веер, которому предстояло стать символом их любви и испытаний, выпавших на долю несчастной героини, Сяо Чжань чувствовал, как полыхают щёки.

Он был слишком раскрыт и расслаблен, чтобы удержать семя, — оно медленно скользило вдоль ложбинки ягодиц, чтобы коснуться внутренней стороны бедра. Сяо Чжань бросил взгляд на второй ярус и чуть не запнулся, не обнаружив там Ван Ибо. Отчего-то стало больно, так больно, что сердце сжалось, Сяо Чжань невольно вздёрнул подбородок. У Цуй Цзи едва заметно вопросительно дрогнула бровь, и Сяо Чжань тут же выправился, поглядел потрясённо — любовь с первого взгляда поразила юную Ли Сянцзюнь, слишком гордую для того, чтобы скрывать подобное.

Её любовь благоухала и цвела, и Сяо Чжань заставил своё лицо расцвести. Он думал бы о Ван Ибо, о его руках, о тепле его нежности и долгих ночных разговорах, в которых тот рассказывал то о музыке, то об автомобилях. Но сейчас сердце не желало чувствовать приязнь, оно испуганно стучало, а мысли крутились вокруг одного — что вынудило Ван Ибо так поспешно уйти?

Он ждал этого выступления, наслушавшись рассказов Сяо Чжаня, рвался прийти на репетицию, нашёл где-то оригинальную пьесу. Написанная на вэньяне⁷¹, она читалась сложно, но Ван Ибо справился, то и дело вслух декламируя отрывки для Сяо Чжаня. Прочтённые его голосом признания в любви эхом отдавались внутри, заставляли закрывать глаза, пережидая сладкое ёканье в груди.

— Ты мне родная душа, — шептал Ван Ибо, цитируя Хоу Фанъюя, прижимаясь губами к пальцам Сяо Чжаня. — Родная душа, Чжань-гэ.

И Сяо Чжань кивал, потому что знал: и ему Ван Ибо приходился ею. Но что-то пошло не так, развело их дороги, только судьба забыла разъединить души — красная нить была натянута, как струна, готовая порезать пальцы в неосторожном касании.

Сяо Чжань задрожал, когда похолодевшее от воздуха семя скользнуло ниже. Он так исхудал, что ткань нижних штанов почти не касалась кожи, поэтому влага была уже на середине бедра. Ещё крепче сжав ягодицы, Сяо Чжань едва не застонал. Но тут очень кстати пришлась его реплика — он заговорил, стрельнув глазами в сторону Цуй Цзи, тот тоже выглядел поражённым: красавица Ли Сянцзюнь пришлась ему по душе. Прикрыв лицо только что полученным веером, которому суждено отразить на себе весь путь их любви, Сяо Чжань снова глянул в зал — и наткнулся на взгляд Ван Ибо.

Он сидел внизу, вокруг него было пусто. Люди старались держаться подальше, чувствуя опасность, хотя мало кто по-настоящему знал в лицо людей господина Хэ, мало кто по-настоящему знал, как выглядит Ван сюншоу. Но что-то было в посадке его головы, в абсолютно прямой спине и, главное, во взгляде, из-за чего окружающие предпочитали держаться подальше.

И Сяо Чжань впервые за многие годы не удержался — он улыбнулся, хотя сейчас Ли Сянцзюнь должна была прикрыть лицо, стесняясь пылких слов Хоу Фанъюя. Цуй Цзи запнулся, глядя так, будто улыбка Сяо Чжаня поразила и его тоже. Ван Ибо подался вперёд, его губы приоткрылись. Казалось, что-то манит его, зовёт ближе, но он смог удержаться: расслабив плечи, Ван Ибо уселся удобнее, и наваждение схлынуло — Сяо Чжань наконец вспомнил о своей роли, поспешно отвёл глаза, стрельнув взглядом в сторону Цуй Цзи. Тот тоже пришёл в себя, продолжил незаконченную реплику Хоу Фанъюя.

В перерыве, когда на сцене разворачивалась война, Сяо Чжань кое-как пришёл в себя. Закрывшись в комнате, он поспешно вытер бёдра, но большего сделать не успел: нужно было поправить грим. Всё же повлажневшая ткань штанов липла к бёдрам, желание медленно грело низ живота. Трагедия Ли Сянцзюнь выходила яростнее: Сяо Чжань чувствовал, как горят его щёки, как вздымается грудь. Бросившись к стене, он медленно опустился на пол, слыша, как повскакивали со своих мест зрители, как кто-то закричал первым “хао!”, и как тут же подхватили остальные.

Пока Ян Вэньцун расписывал веер, залитый кровью решительной Ли Сянцзюнь, Сяо Чжань успел перевести дух. Повязка обрамила голову, чуть смазывая грим, — при следующем перерыве его придётся поправлять. Ван Ибо зашёл в комнату, остановился позади, разглядывая Сяо Чжаня через зеркало.

Он снова смотрел так, что голову поднял страх. Тёмные глаза Ван Ибо казались непроницаемыми, бездна скрылась за ними, притворяясь лишь выбоиной между камней мостовой. Такой Ван Ибо пугал сильнее всего — бледное лицо, лишившееся эмоций. Сяо Чжань ждал, что из-за его спины выступит господин Хэ, покажется долговязая тень коллеги по фамилии Ван. Что будет какое-то оправдание этому выражению лица, что Ван Ибо не задаст вопрос, который уже был в воздухе. Ему оставалось лишь набраться звука.

Возбуждение схлынуло, оставив только стылый холод и страх: Ван Ибо смотрел, и Сяо Чжань, не выдержав, поднялся на ноги. Под тяжёлым взглядом шагнул к Ван Ибо, коснулся ладонями лацкана пиджака.

— Я не она, — шепнул Сяо Чжань.

И чуть не скривился от боли. Но правда была такой — Сяо Чжань не был честной и решительной Ли Сянцзюнь. В нём не было сил противостоять миру, не было сил сопротивляться самому себе и любви, которая пронизала каждую часть его тела. В постановке Оуян Юцаня красавица Ли Сянцзюнь и вовсе предпочитала умереть, стоило ей узнать, что Хоу Фанъюй всё же сдался династии Цин. Чу лаоши не решился ставить её, зная, что на выступление придёт Ван Ибо: всё кончалось воссоединением влюбленных, но Хоу Фанъюй всё же не снимал с головы фэнмао⁷² плаща⁷³.

— Надеюсь, — ответил Ван Ибо, глядя прямо в глаза.

Несмотря на то, что он был ниже, вес его взгляда заставлял склониться. Сяо Чжань крепче сжал лацканы пиджака, костяшки побелели. Он хотел встряхнуть Ван Ибо, накричать на него, обвиняя. На пальцы легли горячие ладони — Ван Ибо продолжал смотреть в лицо, а его собственное не выражало ничего. Абсолютный холод равнодушия, как будто перед Сяо Чжанем стояла бездушная кукла, бумажный жених, которого должны были сжечь в Цинмин.

— Не она, — совсем тихо повторил Сяо Чжань.

Его позвала сяо Сюй, и, торопливо кивнув, Сяо Чжань выскользнул на сцену. Сюжет продолжал течь, Жуань Дачэн требовал, чтобы Ли Сянцзюнь выступила перед ним, но она не желала. Ван Ибо смотрел из зала, и взгляд его был ловушкой. Чем дольше Сяо Чжань ощущал его на себе, тем дальше отходил страх, оставалась жаркая злость. Ван Ибо не должен был так смотреть, не должен был молчанием задавать вопросы, не нужно было бередить души — ни его собственную, ни Сяо Чжаня.

Распалившись вместе с ним, Ли Сянцзюнь стала ещё яростнее. Сяо Чжань скользил над сценой, тянул пальцы, чтобы сложить ляньхуа чжи так изящно, что ни у кого не возникло бы сомнений: эта девушка была совершенной. Его шага не было слышно, а каждое выверенное движение рук казалось идеальным. Ли Сянцзюнь обвиняла, обличала продажного чиновника, с её нежных губ вместо слов любовной песни срывалась неудобная правда.

Разразившаяся война спасла её от более жестокого наказания, хотя несколько ударов плетью всё же коснулось нежной кожи. Сяо Чжань вздрагивал на каждое неслучившееся прикосновение, но молчал: Ли Сянцзюнь принимала порку не проронив ни звука, не желая выказать слабости.

Ван Ибо не ждал его в комнате. Сяо Чжань поспешно привёл в порядок грим и замер, глядя в своё отражение. За горем и яростью Ли Сянцзюнь исчезли его собственные чувства. Исчезло даже физическое, хотя бёдра были влажны от семени. На этот раз Сяо Чжань не стал их вытирать, не стал пытаться привести себя в порядок.

Выйдя на сцену, он посмотрел на Ван Ибо — тот сидел с каменным лицом, и Сяо Чжань всё бы отдал, лишь бы узнать мысли, скрывавшиеся в его голове. Счастливая от воссоединения с учителем Су, Ли Сянцзюнь была легче ветра — истощённая болезнью, потерявшая слишком много веса (Сяо Чжань наконец снял дополнительные халаты, оставшись только в нижней рубахе и расшитом потрёпанном верхнем), она запела. В песне одновременно были и приветствие, и радость, и печаль от того, что Империи Мин не удалось устоять, и весь мир за пределами их полузаброшенного храма оказался под пятой Цин. Ханьская эра кончалась, их культуру ждало медленное умирание, и Ли Сянцзюнь плакала об этом. Но в то же время она пела о своей тоске, о том, что веер так и не попал в руки к Хуо Фанъюю, не передал всех её чувств.

Кроваво-красные, написанные её кровью цветы персика алели на тонкой бумаге, подчёркнутые чернотой чернил. Сяо Чжаню вспомнились костюмы господина Хэ, его ничего не значащая улыбка. Но в этот раз лицо не дрогнуло: Ли Сянцзюнь горевала по ушедшему, прощалась со своей страной. Певичка из цветочного дома сердцем чище учёного. Она смотрела вдаль, и перед её взглядом была не чайная, а Китай, владения ханьцев, ушедшие в руки маньчжурцев.

Раздался поражённый вздох — Су лаоши схватился за грудь, тяжело ступил по сцене, и Ли Сянцзюнь вскинула голову. Хуо Фанъюй, укутанный в тёплый плащ, стоял у выхода со сцены. Зрители заволновались, начали тянуть головы, стараясь его разглядеть. Сяо Чжань замер, приложив к груди ладонь: сердце смелой Ли Сянцзюнь не выдерживало такого, старалось выпрыгнуть.

— Господин! — пропел Сяо Чжань, вытянув руки к возлюбленному.

— Сянцзюнь!

Их объятия утонули в криках зрителей, пипа плакала для них, возвещая окончание долгого пути. Они ушли, держась за руки и глядя друг на друга, фэнмао покрывал голову Цуй Цзи, не давая разглядеть — сдался ли перед лицом захватчиков Хоу Фэнъюй или остался верен их с Ли Сянцзюнь идеалам.

ноябрь, 1944 - май, 1945

Зима принесла горе. Оно разливалось в воздухе вместе с холодом, оседало на лицах с мелкими каплями мороси. Неудачи японцев в Тихом океане и в Малайе не добавляли им дружелюбия, их союзники в Европе тоже терпели поражения. Над миром впервые за долгие годы забрезжил ласковый рассвет, не имевший никакого отношения к безжалостному восходящему солнцу.

Но от всех поражений японцы сходили с ума — паранойя зашкаливала. Сяо Чжань, снова вернувшийся к просматриванию писем Ван Ибо, боялся передавать полученные сведения. Умершего в Нагое Ван Цзинвэя сменил Чэнь Гунбо, что пагубно отразилось на Шанхае. Никогда Сяо Чжань бы не подумал хвалить перебежчика, но в бытность его мэром в городе хоть как-то следили за порядком. С дорог увозили развороченные взрывами камни мостовых, засыпали ямы мусором и песком. Даже клещевину и ту держали в узде.

Благодаря холоду клещевина повымерзла: впервые за годы в двенадцатом месяце, не дожидаясь сяохань⁷⁴, лужи покрыл лёд. Потемневшие квёлые листья создавали вид совершенного упадка, тощие собаки, неведомо как выживавшие в голод последних лет, бродили меж высоких стеблей, напоминая призраков. За всё время оккупации ни один куст не стал источником касторового масла… Хотя, может быть, Сяо Чжань просто ничего об этом не знал: наверняка кто-то и выжимал его для себя, пользуясь полным равнодушием японцев.

При Чэнь Гунбо на зиму клещевину убирали, она не оставалсь гнить на каждом клочке пригодной земли. Теперь же, когда он стал “президентом” (Сяо Чжань неизменно фыркал, думая об этом), никому и дел не было до Шанхая. Никто не выгребал нечистоты из траншей, оставляя их переполняться; не так тщательно соблюдался режим затемнения.

Японцы тоже теряли интерес к жизни города: закрывались дансхоллы, предназначенные для их развлечения, всё чаще пустовал Шанхайский клуб. Иссякал поток интернированных иностранцев, никого не сселяли в лагеря. Да и по рассказам оставшихся к самим лагерям японцы потеряли всякий интерес.

По Сяо Чжаню сильнее всего ударил запрет на собрания: сами японцы его игнорировали, но теперь нельзя было выступать. Даже самой труппе собираться вместе было опасно. Вокруг продолжали исчезать китайцы: тут и там кто-то недосчитывался знакомого. Про Ван Мяо, конечно, ничего не было слышно, и никто не надеялся больше встретить его живым.

Сердце Сяо Чжаня обливалось кровью, едва он думал о бледном решительном лице с тонкой проволочной оправой очков на носу. Ван Мяо был совсем юным, даже моложе, чем был Сяо Чжань, когда началась война. Его пылкая, ничем не замутнённая ненависть горела так ярко, что рано или поздно её бы заметили. Что, конечно, и произошло.

Ударом стало известие об исчезновении Чжан Вэя. Он заходил совсем изредка и ничего не рассказывал, больше болтая о простых и неважных вещах — заоблачных ценах на рис на любом чёрном рынке, резко упавшем в цене мясе и невозможности быть уверенным в его происхождении. Он приносил байцзю, и с тревогой Сяо Чжань замечал следы злоупотребления на родном осунувшемся лице.

Об его исчезновении вполголоса проговорилась Ли Цзы. На Сяо Чжаня глаз она не поднимала, и причина была всем ясна. Причина вернулась домой затемно и долго курила в тёмной гостиной. Сяо Чжань не решался подойти к Ван Ибо.

Тот вышел сам, долго плескал в лицо водой, потом так же долго и совершенно безрезультатно оттирал кровь с жилета. Руки, платок и раковина переняли её цвет — всё вокруг, казалось, окрасилось ржавой дымкой.

— Что случилось? — спросил Сяо Чжань, кутавшийся в тёплый халат. — Что случилось, Ибо?

— У меня была невеста, — тихо сказал Ван Ибо.

Сяо Чжань замер, превратившись в ледяную глыбу. Он смотрел, как Ван Ибо исступленно оттирал кровь с ткани. Он тёр и тёр, но толку не было. В зеркале отражалось его лицо, опущенное к раковине, тени ресниц на бледных исхудавших щеках, синяки под глазами и обескровленные губы, пересохшие от постоянных закусываний.

— У меня была невеста, — повторил Ван Ибо. — А теперь она коммунистка. Соблазняет японцев в клубах, а потом… Идиотка!

Он выругался, грохнул кулаком по раковине, в раздражении бросил платок и снова склонился к воде. Она была ледяной, Сяо Чжань знал это. Время близилось к дунчжи⁷⁵, потому холодная вода из-под крана была действительно холодной, а нагреватель даже не был затоплен.

И сам Сяо Чжань будто потух: слово “невеста” билось в голове, и сколько бы он ни пытался думать о том, что героическая девушка рискует собой, стараясь помогать, как может, ненависть уже поднимала голову. Сяо Чжань представлял, как Ван Ибо держит тонкую девичью руку, как целует её в центр ладони, как целовал его.

— Родители сговорились, — наконец снова заговорил Ван Ибо. — Ещё очень давно. Мы оба не слишком друг друга любили тогда, а теперь… Но мне отец не простит, если с ней что-то случится.

“А всё остальное простит?” — едва не сорвалось с языка Сяо Чжаня, но он смог удержаться. На ватных ногах только шагнул вперёд — раз, другой — и ладони коснулись широкой спины.

— Не трогай, я весь в крови, — тихо попросил Ван Ибо, прикрывая глаза.

Сяо Чжань посмотрел на него сквозь зеркало — кожа блестела от влаги, на щеках проступил слабый румянец.

— Что случилось?

— Она мне столько наговорила, — признался Ван Ибо и опустил взгляд, сжимая край раковины побелевшими пальцами. — Ладно бы про меня, но говорила про тебя, и я…

— Что ты сделал? — помертвевшими губами спросил Сяо Чжань, заново оглядывая покрытый рыжими пятнами платок, влажное пятно на жилете и разбитые костяшки пальцев.

— Нет! — возмутился Ван Ибо. — Нет! Я ничего не сделал Фан Цзыи!

Сяо Чжань облегчённо выдохнул, вцепившись пальцами в плечи Ван Ибо, подплечники смялись в его руках. Ван Ибо казался по-настоящему обиженным — он дёрнулся, стараясь сбросить руки, но Сяо Чжань не пустил, вжался лбом в спину, медленно дыша.

Позже из кратких слов и мягкого порицания господина Хэ стало ясно, что Ван Ибо ввязался в драку с японцами. Тот ничего не говорил, только смотрел в стену ничего не выражавшим взглядом.

Ещё позже, когда колесо года повернулось к весне, когда минул незамеченным Чуньцзе и пролетел бездымный Цинмин, Сяо Чжань снова по-настоящему испугался за Ван Ибо. Он не вернулся ни вечером, ни на утро, а появился только к концу следующего дня. Хромая добрался до постели и рухнул в неё со страдальческим стоном. На лице был уже обработанный порез, рука покоилась на перевязи.

— Ибо? — позвал Сяо Чжань, садясь на край постели.

— Нет у меня ни начальника, ни друга, — тихо ответил Ван Ибо. — Я остался один.

Сяо Чжань осторожно коснулся его руки, сжал пальцы, не зная, чем помочь. Ван Ибо дрогнул в ответ, потянул на себя, заставляя лечь рядом. Уткнувшись в подставленное плечо, Сяо Чжань вдохнул ставший привычным запах — едва уловимый, выветрившийся более чем за сутки парфюм, оставивший только сандаловое сердце аромата, порох и кровь. Так много крови.

Теперь Ван Ибо пропадал чаще. Его не было так часто, что Сяо Чжань перестал пугаться. Сидя в гостиной, он сжимал в руках книги, невидящим взглядом скользя по строчкам. Больше Ван Ибо не приносил ему книг. Возвращаясь, он долго умывался, глядя в зеркало.

Из-за руки на перевязи узел галстука больше не получался идеальным, в один из дней Сяо Чжань решился: подошёл ближе, молча вынул полоску шёлка из тёплых пальцев и повязал, как нужно, стараясь избегать встречаться глазами.

— Вот.

Стоило посмотреть в лицо, как Ван Ибо поймал Сяо Чжаня своим взглядом. Ничего прочесть в нём не удавалось, и Сяо Чжань просто замер, не зная, что произойдёт дальше. Они простояли так долгую минуту, и каждое мгновение тянулось так невыносимо, что Сяо Чжаню казалось, он вот-вот выпрыгнет из своей кожи.

— Спасибо, — наконец сказал Ван Ибо и так крепко сжал пальцы Сяо Чжаня в своей ладони, что стало больно. — Спасибо.

Гуюй⁷⁶ принес не только столь необходимую посевам влагу, но и новости, которых замерев ждал весь мир. Началась капитуляция союзников Японии, и пускай пока это ничего не значило для Китая, но все понимали, куда движется история.

Ван Ибо, ставший начальником секретной службы, походил на собственный призрак — исхудавший и бледный, он совершенно не спал ночами, возвращаясь только к утру. Больше не было писем в его бюро и никаких документов в кабинете. Сяо Чжань в отчаянии едва не ломал себе пальцы, задумчиво глядя в тёмные окна.

Не решаясь что бы то ни было сделать, Сяо Чжань оставался один. Он заперся в полуголодном одиночестве, не способный заставить себя поесть. В Шанхае к весне почти не осталось еды, и сейчас, когда она началась, на огородах помимо набившей оскомину клещевины начинали расти овощи, а в Хуанпу пришла рыба. Пережившие зиму бедняки возносили молитву к небесам.

Сяо Чжань же, всю зиму питавшийся не хуже высокопоставленных японцев, чувствовал только отвращение. Он не мог оставлять еду на тарелке, зная, что где-то от голода умирают люди, значительно превосходившие его во всём.

Потому он просто отказывался от неё, без пристального наблюдения Ван Ибо практически прекратив есть. Худоба стала кричащей — Сяо Чжань сам с ужасом смотрел на себя в зеркало, прослеживая, как кожа всё плотнее облегает череп, как всё ярче проступают вокруг грудины рёбра. Сильнее всего исхудали руки, пальцы походили на обтянутые кости, вены выступили на коже, оплетая кисти.

Ван Ибо, конечно, всё замечал — этого невозможно было не заметить, но ничего не говорил, только пристально следил за каждым кусочком, отправлявшимся в рот Сяо Чжаня, стоило им оказаться за одним столом. Он молча подкладывал в тарелку самое вкусное и забирал то, что Сяо Чжань отодвигал к краю. Приносил начавшие появляться фрукты и гладил Сяо Чжаня по щекам, когда они лежали в постели перед сном.

июль - сентябрь, 1945

— Пригнись! — рявкнул Ван Ибо и надавил Сяо Чжаню на голову.

Стукнувшись о переднее сиденье, Сяо Чжань испуганно замер, машина вильнула на дороге. Выстрелы он услышал только через мгновение, и позже это всегда казалось странным: почему звук пришёл позже пули? Водитель безвольно навалился на руль — тот покачивался, отчего автомобиль тащило из стороны в сторону.

Ван Ибо, ругаясь как матрос, старался удержать руль, не высовываясь из-за сидений. Сяо Чжань ошарашенно попытался приподняться, стараясь разглядеть хоть что-нибудь, но тут же получил тычок в плечо.

— Не высовывайся!

Извернувшись, Ван Ибо перебрался на переднее сиденье, одновременно удерживая руль, потянулся к двери, и через несколько мучительных мгновений та открылась. Тело водителя вывалилось на проезжую часть, его тут же прошил ещё один выстрел, и Ван Ибо поморщился:

— А ведь мог бы и выжить, — пробормотал он. — Сиди тихо, Чжань-гэ.

Сяо Чжаню хотелось закричать, показаться тем, кто стрелял: может быть, знай они, что Ван Ибо не один, прекратили бы стрельбу? Но мысль пришлось отбросить почти сразу. Очевидное неодиночество Ван Ибо было ясно с момента, как они сели в авто.

— Где сопровождение? — слабо спросил Сяо Чжань.

— Хотел бы я знать, — сквозь зубы проговорил Ван Ибо.

Он вёл, стараясь не поднимать головы, вдавливал педаль газа и одновременно жал на клаксон. Ягуар истошно сигналил, распугивая редких вечерних прохожих. Сяо Чжань проклял момент, когда рассказал Ван Ибо о своих планах, момент, когда тот решил заехать за Сяо Чжанем, и момент, когда они впервые встретились. Проклятия были бесполезны и чертовски глупы: окажись Ван Ибо в перестрелке один, Сяо Чжань бы сходил с ума от беспокойства.

Скорчившись между сидений, Сяо Чжань молился Небесам, прося их милости, которой не заслуживал ни Ван Ибо, ни он сам. Знание собственной грешности не умаляло желания жить.

Машина резко вильнула, уходя от очередного выстрела. Ван Ибо петлял как заяц, что тяжело давалось ягуару: слишком большой и неповоротливый, он был прекрасной мишенью.

— Почему сегодня? — едва слышно проворчал Ван Ибо. — Почему именно сегодня? Что за наказание!

Сяо Чжань хотел спросить, чем бы отличались обстоятельства, случись всё завтра или на следующий день, но промолчал. Он потянулся вперёд, тронул Ван Ибо за бедро.

— Дай пистолет, — попросил, а голос сломался, не выдержал на последнем слоге, рухнул в шёпот.

— Нет, — отрезал Ван Ибо. — Нет.

— Ибо! — возмутился Сяо Чжань. — Нас убьют!

— Нет, — уже тише повторил Ван Ибо. — Я нас вытащу. Тебе незачем брать оружие.

Задохнувшись, Сяо Чжань, уже наполовину поднявшийся, рухнул обратно, следуя небрежному толчку. Ван Ибо свернул в один проулок, проскочил в какую-то арку, поплутал тёмными дворами — ягуар так и подбрасывало на ухабах. Невольно пожалев машину, Сяо Чжань покачал головой, стараясь удержаться. Его болтало по пространству между сиденьями, несколько раз голова ударилась о твёрдую спинку. Недавно постриженные волосы не смогли смягчить удара, и Сяо Чжань выругался. После очередного резкого поворота он не выдержал: вцепившись в спинку переднего пассажирского сиденья, приподнял голову, осторожно высовываясь. В тёмных окнах было невозможно что-то разглядеть от скорости и ветра, врывавшегося в окна, — Сяо Чжань даже не понял, где конкретно они едут. Выстрелов больше не было слышно, доносилась только сдавленная ругань Ван Ибо.

Только когда они остановились, Сяо Чжань понял, что всё кончилось: ягуар замер недалеко от их дома. Ван Ибо рванул его из салона и заставил бежать впереди — удивлённый консьерж приподнял голову, когда они пронеслись мимо.

Закрыв двери, Ван Ибо тут же заперся в кабинете, и оттуда донеслась лающая японская речь: он что-то кричал по телефону, видимо, раздавая указания. Сяо Чжань мало что понял, кроме слова “убить”, и всё похолодело внутри. Вряд ли Ван Ибо просто рассказывал о том, что с ними произошло, скорее, приказывал разыскать и убить тех, кто покушался на них.

И только теперь его догнало ощущение ужаса. Прячась между сидений, Сяо Чжань ни о чём не думал, всё казалось нереальным сном, который почему-то отдаётся ударами в голову, пахнет порохом и кровью так сильно, что начинало тошнить. А теперь тошнило от страха, от осознания собственной беспомощности и неотвратимости мести: войне оставались считанные недели, и это понимали все, потому и на улицах становилось всё больше улыбок.

Цвели не только деревья, но и лица людей. Пусть опасность всё ещё сохранялась, но все понимали, что Япония не продержится долго, как бы ни был упрям император Хирохито.

Сяо Чжань судорожно вдохнул: горло перехватило. Поспешно стянув с себя одежду, Сяо Чжань забрался в постель, крепко завернувшись в одеяло. Его натяжение успокаивало, заставляло убедиться в собственной жизни. Из кабинета доносился низкий голос Ван Ибо: он что-то говорил, повторяя раз за разом “убить”. Это слово единственным доносилось до ушей Сяо Чжаня. Наверняка их было больше, знакомых за годы оккупации, за годы жизни с Ван Ибо, но именно оно ввинчивалось в мозг, застревая в мыслях.

Следующие несколько недель были кошмаром, с которым Сяо Чжань не был готов справляться. Ван Ибо не появлялся в квартире, всё больше пропадая в резиденции Яматы или в доме за мостом, или где-то ещё, где наверняка царила только смерть.

День после молчаливого празднования рождения Ван Ибо запомнился всему миру. Сяо Чжань со страхом слушал новости, застыв в темноте кабинета. Он смутно представлял эффект ядерной бомбардировки, но даже его знаний хватало для того, чтобы сидеть, замерев и закусив костяшку пальца. Сяо Чжань так крепко сжимал зубы, что на коже остались следы — тёмные кровоподтёки, точки кровоизлияний повторявшие рисунок его зубов. И через три дня всё повторилось вновь, только вот весь мир уже знал, что ждёт Нагасаки.

Сяо Чжань плакал, сам того не желая. Он вновь замер среди кабинета, куда едва пробивался свет из-под двери в коридор. Ван Ибо уже четвёртый день не возвращался домой. Мир вырывался из тени восходящего солнца, обрушив на его страну самое страшное, что было в распоряжении. Несмотря на годы, которых Япония лишила Китай и самого Сяо Чжаня, он не желал подобного — не желал ни Хиросимы, ни Нагасаки, с ужасом читал о потерях на Иводзиме, холодея думал об оставшихся сиротами, о погибших мирных жителях. Обо всех тех, кто не выбирал путь меча.

Слёзы текли по щекам, их соль оставалась на губах, но рыданий не было. Сяо Чжань молча смотрел в пустоту, и в голове было так же пусто — будто все мысли вымело из неё, оставив только пульсацию ужаса.

Ван Ибо вернулся к началу байлу⁷⁷. За прошедшие недели случилось так много всего, что у Сяо Чжаня не хватало ума осознать это. Будто его сознание решило отгородиться от мира. Ничего, конечно, не работало. Все с замиранием сердца следили за поражениями Квантунской армии, лишённой любой поддержки, слушали — и почему-то радовались — о том, что настигло города, попавшие под удар атомных бомб. Сяо Чжань чувствовал себя потерянным, радоваться получалось только в полсилы: мысли занимал Ван Ибо.

Когда он вернулся — растрёпанный, с грязными засаленными волосами, в костюме, растерявшем свой лоск, — Сяо Чжань вцепился в него и не желал отпускать. Но тот отстранил его руки, прошёл в спальню. Сяо Чжань застыл на пороге, глядя, как Ван Ибо поспешно собирает чемодан. Он не брал ни своих сорочек, ни дорогих шёлковых галстуков — из потайных отделений ящиков, чьё содержимое оказалось разбросано по полу, он бережно укладывал завёрнутые в тряпицы драгоценности.

— Что?..

— Мы уезжаем, — просто сказал Ван Ибо. — Через пять часов уходит машина. На ней доберёмся до Фучжоу. Оттуда корабль в Тайбэй.

— Я не могу… — слабо начал Сяо Чжань. — Какой Тайбэй, Ибо?

— Потом в Гонконг, — как будто не слыша продолжил Ван Ибо. — Там будут британцы ещё полвека. За то время забудут…

— Ван Ибо!

Сяо Чжань сам не понял, как оказался рядом, дёрнул Ван Ибо за плечо так, что очередной свёрток выскользнул из рук, и по полу раскатилось золото. Не обращая внимания на Сяо Чжаня, Ван Ибо принялся осторожно собирать слитки, складывая их в ту же тряпицу. Внутри Сяо Чжаня неожиданно для него самого клокотала ярость. Иррациональное обретало власть над разумом, перед глазами как будто плясали языки пламени — следы солнца, сжигавшего Шанхай и самого Сяо Чжаня на протяжении столь долгих лет. Одновременно с этим сердце сжимали тиски — уродливые побеги, оплетшие всё изнутри, не обещали пощады.

— Ван Ибо!

— Что?! — рявкнул тот, наконец поворачиваясь к Сяо Чжаню. — Хочешь подождать, пока меня повесят? Ван сюншоу никто не вернёт на ту же должность, Сяо Чжань! На какую из них ты предлагаешь мне вернуться?!

От его вспышки Сяо Чжань отшатнулся, но через мгновение ярость выплеснулась наружу — он уже качнулся назад, вздёргивая Ван Ибо на ноги. Засалившиеся лацканы пиджака смялись в ладонях, Сяо Чжань встряхнул Ван Ибо, удивляясь неведомо откуда взявшейся силе. Он растерял её, моря себя голодом, но сейчас всё внутри клокотало, злость возвращала отнятое. Сердце протестующе ныло, но гнев застилал глаза.

— Ты же сам туда пошёл! — прошипел Сяо Чжань, глядя в лицо Ван Ибо впервые сверху вниз, как и было положено их росту. — А теперь изображаешь трусливого пса?! Ты ел с их рук достаточно долго! Имей смелость нести ответственность!

Ван Ибо побледнел, краски мгновенно схлынули с лица, и Сяо Чжань поразился тому, каким истощённым он выглядел. Губы, запёкшиеся до корок, искривились.

— Тебе ли говорить об ответственности, Чжань-гэ? — протянул Ван Ибо, не делая попытки убрать от себя руки Сяо Чжаня. — Или ты думаешь, тебя не ждёт никакого наказания?

Сяо Чжань толкнул Ван Ибо в сторону стены, под ноги попался чемодан, который они перевернули, — по полу снова раскатились золотые слитки, какие-то украшения (Сяо Чжань узнал несколько пар часов, которые носил Ван Ибо). Слова — справедливые — не достигли ушей.

— Я никого не убил, — прохрипел Сяо Чжань, поражаясь, насколько не слушался голос. — Оружия в руках не держал!

— Моими стараниями, — выдохнул Ван Ибо. — Или уже забыл?

Перед глазами пронесся тот момент, когда Ван Ибо не позволил взять пистолета, когда заставил сидеть между сидений. Сяо Чжань отодвинулся, медленно отпуская лацканы. Ван Ибо смотрел на него холодно, снова вернулась маска ничего не чувствующей куклы: если только что Ван Ибо отворачивался, не позволяя разглядеть лица, то теперь перед Сяо Чжанем снова стоял Ван сюншоу. Чудовище подменило Ван Ибо, он исчез — ласковый, нежный в постели, обжигающий прикосновением рук. Теперь перед Сяо Чжанем вновь стоял тот, кто держал в страхе Шанхай.

— Тебе не позволят жить, — хрипло сказал Ван Ибо, и Сяо Чжань снова почувствовал тяжесть его взгляда, вернулось ощущение несоответствия роста. — Японская подстилка. Будет ли кто разбираться, что ни один японец не коснулся тебя? Мы должны ехать.

— Нет, — яростно затряс головой Сяо Чжань. — Нет! Они лишили меня жизни, моего города, моей страны! Я не позволю им лишить меня этого навсегда! Я не позволю тебе…

— Выбора у тебя нет, — холодно возразил Ван Ибо, наступая. — Или ехать со мной, или умереть. Тебя не спасут твои игры в шпиона, Чжань-гэ.

Сяо Чжань вздрогнул, как от удара. Он неверяще посмотрел на Ван Ибо, на лице которого расцветала ухмылка. Она прорезала его, искривила рот, превратив в страшную маску, — чудовище смотрело глазами Ван Ибо, улыбалось его губами. В груди будто опустело: мгновенное ощущение ужаса — полёт на тарзанке над пыльным двором — пронзило Сяо Чжаня, заставило судорожно вдохнуть.

— Ты?.. Ты знал! — вскрикнул Сяо Чжань; рука метнулась сама, и Ван Ибо схватился за обожжённую пощёчиной щёку. — Ты всё знал! Как много ерунды я передавал?! Чёрт! А я-то гордился собой…

Он снова замахнулся, на этот раз кулаком, и Ван Ибо позволил — удар пришёлся в грудь, но следующего не последовало. Схваченные горячими ладонями запястья Сяо Чжаня оказались прижаты к груди. Он попытался вырваться, обрушился на Ван Ибо всей своей тяжестью, но веса в нём осталось так мало, что тот даже не сдвинулся с места.

— Я не поеду, — упрямо повторил Сяо Чжань, хотя всё внутри протестовало. Стоило представить, как Ван Ибо уезжает, а Сяо Чжань остаётся, и кровь стыла в жилах. Их обречённая общность казалась неоспоримой, и сколько бы Сяо Чжань ни кричал сейчас, он знал, что пойдёт за Ван Ибо — в Гонконг или на эшафот, но сил отпустить руки не хватит. Отказываясь признать это вслух, он всё же продолжил: — Я останусь! Я коммунист, я…

Договорить Ван Ибо ему не дал, вжал в стену, перехватывая руки одной, сдавил так, что чуть не затрещали кости. Сяо Чжань приготовился к боли, приготовился к тому, что сейчас на его висок обрушится один единственный удар, и он больше не сможет сопротивляться. Вместо этого над ухом раздалось: раз-два-три, раз-два, раз-два-три, раз, — и Сяо Чжань распахнул глаза.

Чудовища больше не было — был Ван Ибо, и этому его взгляду Сяо Чжань действительно не смог сопротивляться, больному, настолько полному горечи, что заныло под ложечкой. Ван Ибо отпустил руки, прижался совсем близко — грудь к груди — и коснулся лбом лба.

— Я тоже, — выдохнул он. — Я тоже, Чжань-гэ.

⁶⁸ сезон Летнее солнцестояние, 21.07-7.08

⁶⁹ сезоны Сяошу и Дашу, малая и большая жара соответственно, по сути июль 7-23.07 и 23.07-7.08

⁷⁰ Праздник середины осени

⁷¹ классический литературный китайский язык, не менявшийся с древности до начала 20ого века фактически

⁷² капюшон

⁷³ отсылка к тому, что, придя к власти, династия Цин обязала всех брить голову на маньчжурский манер - вот эта довольно уродливая, на взгляд автора, причёска, когда лоб выбрит до макушки, а дальше коса - бяньцзы, а по-маньчжурски сонкохо

⁷⁴ сезон Малые холода 5-20.0

⁷⁵ сезон Зимнее солнцестояние, 22.12-06.01

⁷⁶ сезон Зерновые дожди, 19.04-06.05

⁷⁷ сезон Белые росы, 8.09-23.09

Chapter Text

Кулак врезался в твёрдую скулу. Ван Ибо не стал даже морщиться, тут же сменил руку — удар пришёлся в солнечное сплетение. Следующий джолт⁷⁸ угодил в рёбра — они хрустнули от силы, которую Ван Ибо вложил. Противник уже не сопротивлялся: мысль исчезла из взгляда, он держался на ногах только по воле случая. Чуть отшатнувшись, Ван Ибо пинком в живот смёл мужчину с пути. Стоило попытаться вспомнить имя, но времени не было — второй противник вывернул из-за угла. Ван Ибо потянулся к пистолету, но не успел — мужчина кинулся, зажимая в руке нож.

Перехватив его запястье, Ван Ибо пнул человека в колено — оно подломилось, но давить тот не перестал, пытаясь дотянуться лезвием до горла. Стараясь держать лицо непроницаемым, Ван Ибо усилил нажим. Он знал, что победит, знал, чем кончится этот бой, но сердце колотилось в груди.

Учитель всегда говорил, что нельзя использовать свою силу во зло. Любые боевые навыки стоило применять тогда, когда кто-то подвергался опасности. И сейчас Ван Ибо одновременно нарушал и не нарушал запрет: в опасности был весь Китай, и нужно было пожертвовать чем-то, чтобы не позволить случиться худшему.

Лезвие вошло в мягкую плоть, кровь брызнула во все стороны, но в основном в лицо Ван Ибо. Сморгнув, он отступил. Человек перед ним ещё хрипел, ещё сучил ногами, на светлых штанах расползалось мокрое пятно. Металлический вкус крови оказался на языке, когда Ван Ибо бессознательно облизнул губы.

— Прости.

Пальцы дрожали, когда он вытаскивал сигарету: до прошлого месяца Ван Ибо не курил. Щёлкнула зажигалка — Ван Ибо сделал первую затяжку и едва не задохнулся. Грудь сковала боль, он зажмурился — Шанхай исчез из виду, затерялся в памяти. Следующее, что Ван Ибо увидел, — потолок их спальни.

Сяо Чжань обеспокоенно коснулся лица, стирая выступивший холодный пот. Его волосы, отросшие настолько, чтобы собирать их в хвост, сейчас рассыпались по плечам. Шумно выдохнув, Ван Ибо качнулся вперёд, утыкаясь в знакомое острое плечо. За прошедшие годы Сяо Чжань набрал вес и силу, перестал напоминать ходячий скелет. Прохладная ладонь коснулась шеи, пальцы прошлись по волосам на затылке, отчего по плечам разбежались мурашки.

— Снова снился Шанхай? — тихо спросил Сяо Чжань.

— Этот город никогда меня не отпустит, — кивнул Ван Ибо, коротко поразившись хриплости своего голоса. — Двадцать лет прошло, а он держит меня так крепко, будто всё случилось вчера.

Сяо Чжань ничего не ответил, только задумчиво промычал, придвигаясь ближе. Он слабо пах гримом и едой, которую готовил вечером, теплом сна и почему-то персиком. С наслаждением вдохнув этот запах, Ван Ибо прикрыл глаза. Многие годы он успокаивался, стоило ощутить его. Вряд ли бы удалось пережить последнее время в Шанхае, если бы не Сяо Чжань и его нежный запах.

— Кажется, я говорил об этом не меньше тысячи раз, — хрипло шепнул Ван Ибо. — Но каждый раз мне снятся те, кого я убил. И знаю, что выхода не было, так было нужно. Но в крови мои руки, не чьи-то ещё.

— Баобэй, — со страданием в голосе выдохнул Сяо Чжань. — Ты же знаешь: ни у кого из нас нет ответов.

— Да, — прикрывая глаза и глубже зарываясь в объятия Сяо Чжаня, кивнул Ван Ибо.

Сяо Чжань погладил его по волосам, тихо запел что-то незнакомое, наверное, услышанное от учеников. Не желая открывать глаз, Ван Ибо повёл носом, скользнув им вдоль шеи Сяо Чжаня. Тот рассмеялся, когда выдох коснулся уха.

— Щекотно.

— Я люблю тебя, — одновременно с Сяо Чжанем заговорил Ван Ибо. — Я так сильно люблю тебя.

Он не стал говорить “ты не можешь себе представить”. Из них двоих сильнее всегда был Сяо Чжань. Всегда полный сомнений, слишком думающий для того, чтобы принимать от мира то, что тот был согласен дать, Сяо Чжань всё же каким-то чудом сумел полюбить Ван Ибо. И сумел сохранить свою любовь, хотя тот, следуя необходимости, делал все вещи, которые теперь возвращались ночами.

Кошмары обрушились на Ван Ибо, стоило оказаться в безопасности британского Гонконга. Стоило встретить и госпожу Чэнь, и господина Хэ, стоило убедиться, что все в безопасности, как пришла вина, крепко вцепилась в плечи.

— Не думай, — шепнул Сяо Чжань, целуя у виска. — Не нужно думать, гоуцзайцзай.

Фыркнув, Ван Ибо поцеловал нежную мочку, скользнул языком вдоль завитка, прижался ещё крепче, как всегда удивляясь холоду пальцев Сяо Чжаня. Руки выдавали его возраст: потемневшие от солнца, с чуть выступающими костяшками, они, в отличие от лица, не обманывали смотрящего. Поднеся ладонь Сяо Чжаня к губам, Ван Ибо приник к тонким пальцам — они остались изящными, хоть на коже и проступила сеточка морщин.

— Какой же из меня теперь щенок, Чжань-гэ? — со смешком спросил Ван Ибо.

Ничего не ответив, Сяо Чжань чуть напрягся, заставляя лечь так, чтобы он мог устроиться у бока Ван Ибо. Лёжа совсем близко они могли посмотреть друг на друга, разглядеть все морщинки, выдававшие годы смеха и горя. Ван Ибо знал, что видит Сяо Чжань.

Лет пять назад их разница в возрасте совсем истёрлась, а затем и вовсе стала походить на дурную шутку: Сяо Чжань оставался поразительно моложав — по лицу нельзя было определить тридцать ему или пятьдесят. Чернота волос не выдавала возраст, а лёгкая поступь дань скрывала прожитые годы не хуже плотного занавеса. А Ван Ибо совсем поседел.

Седина, пробившаяся в первые месяцы войны постепенно захватила его, посеребрила сначала виски, а потом и всю голову. Он перестал тщательно укладывать волосы и стригся короче, а Сяо Чжань полюбил запускать пальцы в короткие пряди.

Сяо Чжань же остался таким же — красивым настолько, что дыхание у Ван Ибо перехватывало, как и при первой встрече. Сначала он влюбился в жест, в изящное движение запястья, потом во взгляд, полный влаги (как потом стало ясно — от грима и яркого света), потом в голос и линию век, а потом во всего Сяо Чжаня — так крепко, что не выпутаться никогда.

Сколько бы раз он ни твердил себе держаться подальше, но сил недоставало. А позже пришло смирение и злость: хоть что-то, но Ван Ибо хотел для себя. Тем более и Сяо Чжань уже падал, рушился в их странную, больную любовь, в итоге ставшую чем-то настолько прекрасным.

— Снова задумался, — с сожалением сказал Сяо Чжань, касаясь щеки. — Глупый гоуцзайцзай.

Он смотрел прямо в глаза, чуть вздёрнув уголки губ, и тонкая морщинка улыбки продлевала глаза. Не удержавшись, Ван Ибо шатнулся вперёд, прижался губами к внешнему уголку. Короткий смешок ожёг щёку — Сяо Чжань поцеловал её, прислонился своей.

— Иногда мне кажется, что всё было зря, — выдохнул мучившее Ван Ибо. — Чёрт, последнее время…

— Там творится кошмар, — согласился Сяо Чжань. — Я… Мои дети, они… Бо-ди, они хотят ставить эти ужасные пьесы! Воодушевленные, радостные! “Нам нужно настоящее революционное искусство!..” А я так устал от революций…

— Я читаю газеты, — отстранившись, Ван Ибо завозился в поисках сигарет, — и не могу перестать думать. Знаешь, я ведь тоже приложил руку. Война длилась бы дольше, если бы…

Он оборвал себя. Щёлкнула зажигалка, первая затяжка скользнула в лёгкие. Сяо Чжань продолжал гладить свободную руку, глядя в лицо. Он никогда не жаловался ни на дым, ни на полуночные разговоры, которыми заполнилась их жизнь, стоило оказаться в Гонконге. Костюмов вот больше не было: Ван Ибо воротило каждый раз, когда требовалось завязать галстук.

— Война рано или поздно кончилась бы, — шепнул Сяо Чжань. — Но да, твоих заслуг немало. Как и моих, как и господина Хэ. Все мы…

Он не договорил “виноваты”, но оно повисло в воздухе. Годы, проведённые вместе, сделали их тенями друг друга, отражениями мыслей и чувств. Коснувшись щеки Сяо Чжаня, Ван Ибо затянулся, выдохнул в потолок, устраиваясь на подушке. Смотреть на Сяо Чжаня не хотелось: казалось, то, что сейчас скажет Ван Ибо, разрушит их мирок, взаимопонимание ссыплется осколками зеркала к ногам, обнажая неприглядную реальность непонимания.

Раньше чем Ван Ибо собрался с духом, на кровать вспрыгнул Булочка, внук давно почившей Орешек, которую они вывезли из Шанхая. Пытаясь потянуть время, Ван Ибо погладил кота — тот мгновенно разразился ласковой трелью. Сяо Чжань с улыбкой смотрел на них. Его лицо, подсвеченное лампой на прикроватной тумбе, казалось, лицом божества.

— Моя бессмертная Бай Сучжэнь, — шепнул Ван Ибо. — Твой глупый муж боится сказать тебе правду.

— Там всё было наоборот, — рассмеялся Сяо Чжань. — И стоит ли тебе бояться, Ван Ибо?

Они почти никогда не называли друг друга полными именами, если только не в пылу ссоры. В именах таились тени Шанхая, вытянутые провалы тьмы, рождённые враждебным восходом.

— Мне кажется, — тихо начал Ван Ибо, — сейчас я бы не смог так сказать. Помнишь тот раз, когда мы уезжали? Ты кричал на меня…

— И до сих пор этого стыжусь, — прервал Сяо Чжань. — Я так злился на тебя…

— Это неважно, — отмахнулся Ван Ибо. — Я просто… Чёрт, гэ, да я бы ни за что теперь не смог сказать, что я коммунист. На материке… Это что-то ужасное. Что они творят, гэ?

Он замолчал, переводя дух. Сердце колотилось. Ван Ибо не решался поднять взгляд: из них двоих именно Сяо Чжань был решительнее и честнее, не способный на сопротивление, боролся гораздо отчаяннее Ван Ибо. Или же его вера не была разрушена, подмыта годами притворства.

Сяо Чжань коснулся плеча, повозился, чтобы оказаться ближе, прижался, обнимая крепко. Так сильно, что его пальцы, впившиеся в плечо, причинили боль. Поцелуй лёг на щёку, совсем близко к уху, где косточка скулы пряталась за волосами.

— Я тоже, — шепнул Сяо Чжань. — Я тоже, Бо-ди. Откуда же столько жестокости?

Сердце заспешило, обрадованное пониманием, — Ван Ибо обнял Сяо Чжаня, стараясь не обжечь дотлевавшей сигаретой. Они медленно покачивались в объятиях, прижавшись так тесно, что не вдохнуть полной грудью.

Ответа Ван Ибо не знал. Не знал ни почти тридцать лет назад, когда впервые убил, зарабатывая репутацию головореза, не знал и сейчас. Булочка, недовольный отсутствием внимания, презрительно покосился, потягиваясь поднялся на лапы и тут же свернулся клубком. Сяо Чжань тихо дышал, воздух его дыхания щекотал у воротника пижамной рубашки. Ван Ибо замер, пережидая щемящее ощущение в груди. За окном занимался рассвет, чьи лучи уже не могли никого обжечь.

В сером предутреннем свете, оттенённом теплом лампы, Ван Ибо закрыл глаза. Даже спустя столько лет на губах ощущался привкус пепла. Восходящее солнце сожгло их обоих до тла, но на выгоревшем пепелище пробивалась трава. Её нежная зелень была и в мурлыканье Булочки, и в тихом пении Сяо Чжаня, и в его ласковом прикосновении. Жизнь продолжилась, хотя когда-то Ван Ибо думал, что он навсегда останется там, среди теней обречённого, выжженого жестоким рассветом Шанхая.

— Спи, баобэй, — тихо велел Сяо Чжань. — Спи и ни о чём не думай. Я не позволю вернуться твоим чудовищам.

Глаза запекло. Ван Ибо почувствовал, как губы искривило горькой улыбкой.

— Обычно я тебя защищаю.

— Давно уже моя очередь, — ответил Сяо Чжань, прижавшись губами к виску. — Моя очередь.

⁷⁸ короткий удар в туловище