Избранный

В неясном свете факелов он увидел венок, но цветы и дубовые листья были выкованы из какого-то светлого металла, кажется серебра, и украшены драгоценными камнями.

Из мрака выступила красивая и величественная женщина, и Робину показалось, что он уже видел ее, но не мог вспомнить, где и при каких обстоятельствах. И пока он с удивлением и восхищением разглядывал ее, следом за ней из глубины пещеры вышел отец. Рогатый ничего не говорил, только улыбался.

Рядом опустился на колено человек в темном плаще, но кто это, было непонятно — лицо скрывал низко надвинутый капюшон.

Женщина взяла с алтаря венок и подошла совсем близко. А потом взяла Робина за руку и повела из пещеры. Они шли к тем древним камням, а над лесом всходило солнце, и повсюду звучали птичьи трели.

Там, под сенью священных дубов, охраняющих кромлех, уже ждал их Хэрн. Он воздел руки, благословляя. И женщина подняла венок, чтобы возложить Робину на голову.

Вдруг раздался легкий свист, и в ствол дуба вонзился арбалетный болт. Издалека донесся пронзительный крик, в лицо ударил запах гари и крови, принесенный порывом ветра. Камни исчезли, а сам он внезапно оказался среди леса в окружении стремительно приближающихся теней. Инстинктивно потянувшись к Альбиону на поясе, он увидел, что его руки по локоть в крови...

Робин открыл глаза. Сердце бешено колотилось и ныло, по лицу стекали струйки пота. Что происходит?

Он еще долго смотрел в темноту и прислушивался к звукам летней ночи, постепенно приходя в себя. Но так и не смог понять, что означает увиденное во сне.

Особенно смущало, что через два дня Лита — священный праздник Середины Лета. Нехороший сон мог оказаться вещим, очень даже мог. И от этого Робину стало откровенно не по себе. Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, он склонился над мирно спящей Марион и поцеловал ее.

Chapter 2: I

Chapter Text

— Доброе утро, милорд! — чинно произнес брат Марк, прижимая к себе огромную «судебную» книгу.

— Добрее видали, — мрачно буркнул в ответ Гай и осведомился: — Коронер прибыл?

— Да, только что. Но я гляжу, вам настроение с утра уже испортили? — сочувствие в голосе монаха было абсолютно искренним.

— Так долго ли умеючи?

Гай покосился на толпу лесников, чьи доклады только что выслушал. Нет, сами они не были виноваты — дело было в браконьерах. Эти прямо как с цепи сорвались, ведь близился Иванов день для добрых католиков и праздник Середины Лета с оргиями, пьянством и бесчинствами для язычников. А если учесть, что преобладали тут последние...

В общем, все окрестные браконьеры чуть ли не толпой подались в лес за мясом для праздничного застолья. Загодя, поскольку всем и испокон веков известно, что на Литу нельзя проливать кровь — не будет Благословения, а, значит, и урожая. Особенно Гая интересовало, из каких таких «покон» и «веков», кому это — всем, и кто эту глупость придумал? Применительно к данному случаю все указывало на рогатое шервудское пугало и его сынка. Как всегда, только кто-то начинает вещать про древние традиции и устои с незапамятных времен, — смотри, нет ли где поблизости вполне себе живого автора этих басен. Обычно находится, и даже в добром здравии — по крайней мере, удирает всегда весьма резво.

Однако эти размышления утешали мало, поскольку налицо было печальное следствие этих самых сказок — численность браконьеров в Шервуде очень резко повысилась, а вот оленей, наоборот, сократилась. Но нескольких лиходеев лесники все-таки поймали и приволокли.

К тому же вчера на голову свалился еще один «возмутитель спокойствия» — в углу залы на куче соломы восседал здоровенный белый лебедь, привязанный веревкой за лапу к кольцу в полу.

Прямо как преступник, хотя именно им он и был, поскольку самовольно покинул отведенное ему место обитания на пруду аббата Хьюго и, проникнув в чей-то птичий двор, учинил там драку и дебош. В результате был обнаружен хозяином гусятника прямо на месте преступления и хоть с трудом, но пойман и доставлен в замок.

Однако в процессе поимки чудовище нанесло ловцам телесные повреждения. Клювом. Куда смог дотянуться.

Самое смешное в этой истории, что вот такое безобразие было уже не в первый раз. Чего пернатому на монастырском пруду под боком у собственной супружницы не сиделось, Гай понять не мог.

— Вот же дьявольская птица! Была б моя воля, шею бы тебе свернул!

Лебедь обиженно зашипел и захлопал крыльями, поднимая в воздух пыль и клочки соломы.

Гай тяжело вздохнул, прикидывая, когда прибудет церковник — гонца в монастырь отправили еще на рассвете — и заберет наконец свое сокровище.

После солому надо будет приказать поменять, потому как оно тут половину зала уже умудрилось загадить, чертово водоплавающее! И чем приходится занимать? Всякой дурью и ерундой. А еще и суд!

Потому очень не хотелось, чтобы аббат заявился прямо посреди разбирательства, особенно общих тяжб¹ — тут и без того будет такой балаган, что убиться можно.

— Сэр Гай, может, тогда начнем, благословясь? — осторожно предложил брат Марк, выполняющий по совместительству обязанности судебного писаря и казначея по сбору пошлины.

— А куда ж мы денемся? — скривился Гай и сделал знак рукой своему сержанту.

Стража открыла двери, и залу с одной стороны наполнили истцы-ответчики-свидетели- просители-посетители. С другой стороны солдаты притащили подсудимых.

Он поднялся на помост и произнес:

— Я, Гай Гизборн, милостью короля помощник шерифа Ноттингемского, в его отсутствие вершу суд от его имени. Пусть восторжествует справедливость и закон, и да поможет нам Бог.

И, усевшись в кресло, обратился к монаху:

— Брат Марк, сначала общие жалобы, а уже потом placita соrаnае² с этим, мать его, браконьерством.

— Как пожелаете, милорд, — монах отложил в сторону один толстенный талмуд и придвинул к себе другой, столь же значительный.

— Я желаю вообще во всем этом не участвовать, — хмуро отозвался Гай. — Но другого шерифа, кроме меня, здесь нет, а дела сами собой не делаются. Так что приведите к присяге всех причастных, начинаем.

***

Робин рассчитывал, что за делами это неприятное сосущее чувство тревоги пройдет и ночное видение отпустит, но этого не случилось. Так что в поисках утешения и в попытке понять, что означает странный сон, Робин пришел в священную рощу за пещерой и теперь сидел на большом плоском, как стол, камне, подставив лицо ветру. Здесь, в блаженной прохладе от тени вековых дубов, среди испещренных рунами камней, было всегда так хорошо.

Он часто приходил в это место, чтобы спокойно подумать, принять важное для себя решение, да просто отдохнуть, побыть одному. В каком-то смысле расслабиться. В лагере этого сделать не получалось по многим причинам, а эта насущная потребность, к сожалению, никуда не девалась.

На некоторые свои вопросы Робин получал тут ответ, приходивший к нему как озарение, а на некоторые — увы, нет. Но он все равно не терял надежды когда-либо их найти.

Вот, например, последнее время особенно не давали покоя мысли, а в правильном ли направлении он идет сам и ведет своих людей? И эти странные слова Хэрна про настоящее место, которое нужно занять. А для чего его вообще избрали? Только ли для защиты несчастных крестьян от произвола короля и шерифа? Что-то не очень у него получается, если быть честным с самим собой.

Он всеми силами пытается помочь тем, кто просит его помощи. Но как быть с теми, кто до него не дошел? Кто вообще живет на другом конце Англии? Или он только показывает пример, прокладывает тропу для других? Вселяет надежду, что можно что-то изменить, что злу можно и нужно противостоять?

А если признаться себе уж совсем честно, то он ввязался в это все только потому, что Хэрн сказал, что он Избранный! Потому же Хэрн его и не отпустил, когда Робин захотел уйти. А значит, это все-таки его место?

Но откуда тогда давнее чувство, что он не понимает ни свое положение, ни цель? Как будто он в игру играет, большую, опасную, но все равно игру! Не то чтобы ему не нравилось это занятие, но оно как-то очень быстро потеряло для него свою изначальную прелесть, да и барышей с этого процесса не особо. Что он делает такого, чтобы был виден результат? Ну деньги крестьянам раздает, все прочее, ну спасает от расправы, кого удается, а дальше-то что?

Поднять народ на восстание и вышвырнуть норманнов из Англии? Что-то не очень крестьяне стремятся бросать свои пашни и хвататься за оружие, даже если бы оно у них было. Ну возьмут они в руки кто чего, и что? Поддержки от местных саксонских баронов не дождешься, потому что они никогда не смогут договориться друг с другом и сделать что-то сообща. Робин вынужден был признаться сам себе, что его уже давно одолевают сомнения в успехе этого предприятия, да и желания поднимать людей на восстание у него самого заметно поубавилось. После гостевания у короля в Ноттингеме и подавно. Робин в очередной раз скривился при этом воспоминании.

Однако именно в Ноттингеме лицемерие уцелевшей саксонской знати открылось для Робина во всей своей красе. Про надежду на короля и говорить нечего. И перспективы народного восстания тоже. Что может сделать кучка плохо вооруженных крестьян против армии? Ничего. Даже если во главе восстания будет он, человек, которого норманнская знать ненавидит и боится, как черт ладана, а саксы почитают.

А может, он должен стать приемником своего отца и следующим Хэрном? И если учесть, что Робин уже не раз сталкивался с тем, что его считают тут человеческим воплощением Короля-Дуба, правящего светлой половиной года, то....Но отец ему ничего такого не говорил, по крайней мере, Робин этого не помнил. Что он Сын — говорил, а про воплощения — свое или дубового короля — нет. Надо будет уточнить. Но если он в самом деле Дубовый Король, то кто же тогда Король-Остролист, рождающийся на Литу — его извечный противник, с кем он должен сразиться на Самайн? Ведь тогда где-то здесь должно жить и его человеческое воплощение. И кто же тогда королева Лета — супруга Короля-Дуба? Ведь у нее тоже должно быть человеческое тело. Это Марион? А если нет? Или тут дело вообще в чем-то совсем другом?

Все эти и другие вопросы с сомнениями начались не то чтобы после знакомства с королем Ричардом, хотя Робину некоторое время так и казалось. Нет, раньше, но они были настолько неясны и смутны, что Робин легко справлялся с этими своими странными мыслями, и они терялись в потоке других. А весной после истории с отцом Марион все вернулось и даже усилилось. Хотя, казалось бы, какое отношение это имело к семейному делу?

Мысли о жене тоже были довольно странными. Что-то его смущало, несмотря на всю их любовь и желание, но он никак не мог понять, что именно. Как будто чего-то не хватало, и Робин никак не мог разобраться, в чем дело. А сон, в котором Марион попрощалась с ним и уехала с отцом, только добавил непонимания.

Наверное, он все-таки ревновал ее к сэру Ричарду, хотя и боялся признаться самому себе в этом. Старый крестоносец не так уж и принял выбор дочери, скорее смирился с ним, и Робин это хорошо чувствовал. Отец и дочь тогда долго разговаривали, и для обоих беседа была непростой, было видно. А сэр Ричард потом попросил Робина заботиться о Марион и беречь ее. Хотя «попросил» не совсем правильное слово, и у Робина после этого разговора осталось не самое приятное послевкусие. Но он старался не подавать вида. Не хотел расстраивать Марион и давать повод сэру Ричарду в нем сомневаться. Тот прекрасно это делал и без повода. А может, старый Лифорд и сам ревновал свою дочь? Не был уверен в чувствах Робина к ней? Опасался, что Робин не сможет защитить свою жену, и просто боялся за ее будущее? И все прошло только после того случая? Ну да, едва успели. А все Гизборн!

Тогда Робину удалось избавиться от всех этих вопросов и сомнений, но недели не прошло, как случился инцидент с евреями, и все по новой. А отец тогда сказал, что достаточно просто целиться и действовать не думая. Он много чего говорил, особенно про найти истинное предназначение, только почему-то не уточнял, как это делается.

Ясности все эти слова не добавляли ни капли, принося только головную боль и нервозность, а Робин все чаще приходил к древним камням за пещерой, потому что утешение себе он находил только там и нигде больше.

Но кромлех был еще и единственным местом, где он чувствовал себя не Человеком в Капюшоне, не Сыном Хэрна, не Королем Шервуда и даже не Робином из Локсли, а просто — наверное, просто самим собой! Оно успокаивало, давало силы действовать дальше. Он мог сидеть тут часами, проваливаясь в полудрему-полуявь.

Вот и сейчас он начал прислушиваться к шелесту листьев, который внезапно превратился в завывание ветра. Очень холодного. Этот ветер швырнул в лицо Робину стайку ледяных крупинок. Снег?

Открыв глаза, он понял, что каким-то непостижимым образом оказался посреди заснеженного поля верхом на огромной вороной лошади. Впереди на таком же скакуне восседал его отец в светящейся короне из рогов оленя. А по правую руку от самого Робина рыл копытом мерзлую землю еще один такой же волшебный конь, сдерживаемый твердой рукой всадника в темном плаще с накинутым капюшоном. К седлу был приторочен арбалет, на поясе висел меч. И от этого человека исходило что-то такое, чего Робин не мог описать, но сразу узнал это ощущение — слишком хорошо помнил его по некоторым своим снам. Тем самым, странным и непонятным, но одновременно в чем-то волшебным. В последнее время они участились.

Кто был этот всадник? Сосредоточиться на этой мысли Робин не смог, потому что увидел, как Рогатый поднес к губам рог и протрубил начало охоты. Ему ответили совершенно жутким воем собаки, мчавшиеся к ним вместе с толпой в самых причудливых одеяниях.

«Ну и сборище!» — успел подумать Робин.

— Пора! — Хэрн повернулся к нему и подмигнул, хитро прищурившись. Глаз лесного бога на миг загадочно сверкнул красным. Всадник подъехал совсем близко и занял место чуть позади, как будто охраняя, и Робина вдруг озарило: он уже видел его! Видел в своих снах и всякий раз не мог понять, кто он такой. Он обернулся, чтобы рассмотреть его лицо, но капюшон с меховой оторочкой прекрасно скрывал тайну своего хозяина. Робин решился, развернув свою лошадь, подъехал совсем близко и протянул руку, чтобы скинуть эту завесу, — и свалился с камня!

Вставать сразу не стал. Немного полежал, просто раскинувшись в траве, приходя в себя от пережитого только что и вспоминая свои прежние видения. Особенно накануне. Пришел к выводу, что все это неспроста, а человек в тех снах и только что был один и тот же.

И решился наконец поведать об этом отцу.

_________________________________________

Общие тяжбы — жалобы частных лиц по имущественным вопросам вне интересов короны.
Placita согаnае (лат.) — уголовные дела.

Chapter 3: II

Chapter Text

«Что я тут делаю? Чем занимаюсь? И будет ли когда-нибудь этому конец?»

Для Гая это были весьма больные вопросы. Как и тот, куда запропастился Бертран де Нивель. А ведь в письме обещал, скотина, третьего дню быть, со всей своей оравой. Вот где его носит, это брабантское отродье? Но зато, когда приедет, можно будет наконец-то Локсли с его папашей поймать, награду за это получить, свою долю забрать — и прощай, Ноттингем! Только его тут и видели. Жаль, весной не удалось уехать к Честеру. Ну ничего, в этот раз Локсли за все ответит! А сам Гай освободится от службы у шерифа и аббата, сил уже никаких нет тянуть эту лямку. Надоело все. И бесконечное, беспросветное вранье, и свинство, от которого уже тошнило не переставая.

Так что старый боевой товарищ Гаю тут нужен был позарез, как раз для окончательного решения всех этих больных вопросов. Самостоятельные попытки, увы, не увенчались успехом. Особенно касаемо Локсли. Дело было не столько в том, что Гаю так уж была нужна помощь в самой поимке этого мерзавца, сколько в вопросе получения награды за голову разбойника. Отказать Бертрану де Невелю шериф не посмеет, тогда как в случае самого Гая с легкостью увернется от выплаты вознаграждения, свалив это на выполнение помощником его непосредственных служебных обязанностей. Поймал — молодец, значит, жалование все-таки не зазря получает.

Не первый раз уже Гай думал оставить Ноттингем и приискать себе что-то другое. Все свои аргументы за и против он знал наизусть, а новых не было, да и откуда бы им взяться?

Сидит он тут, потому что другого места и службы, и крыши над головой у него нет, а искать банально нет времени и денег. Возможности разжиться последними тоже нет. Как, впрочем, и сменить место службы без довольно унизительного процесса ее поисков. И делает он — ну хорошо, пытается делать — что должен, потому что, по сути своей, служит тут хоть и через шерифа, но короне. Именно что Англии вообще, а не лично вот этому, у кого эта корона сейчас на бок съехала вместе с мозгами. Впрочем, если уж честно признать, до этого он тоже не самому Ричарду Львиное Сердце служил, хотя изо всех сил так думал поначалу.

Сколько Гай себя помнил, он хотел быть рыцарем и другой стези для себя даже не представлял. Хотя в его случае что-то представить — это надо так извернуться, что будет уже натуральное извращение, хоть на исповедь иди. Ну не дал ему Господь воображения, что теперь делать? Правильно, использовать то, что дал.

Вот поэтому Гай изо всех сил старался и грамоту освоить, и оружие. Многое пришлось брать великим старанием, упорством и упрямством. Особенно после того, что отчим заявил. Вернее, именно поэтому.

Ведь всякие там права рождения и прочее в его случае были весьма зыбким фундаментом для такой карьеры. Гай это знал слишком хорошо. Куда более основательным и надежным было заслужить рыцарство. Потому что тогда — даже если, смилуйся Пресвятая Дева, кто-то пронюхает, что он бастард, — у него всегда останется рыцарская грамота. Ведь столько вокруг примеров, когда люди неблагородного происхождения могли добиться многого благодаря своим способностям и толике удачи. Впрочем, судьба к Гаю оказалась милостива хотя бы в этом, и рыцарем он стал не в двадцать один год, а в неполные семнадцать, на поле боя. И не благодаря феоду, который обеспечивал бы его соответствующими средствами, а именно что заслужив это звание. Однако счастья ему это не принесло, хотя самолюбие все-таки немного грело, следует признать честно.

Не менее честно следовало признать и тот факт, что рыцарь он, только пока служит. Поэтому не служить Гай просто не мог. Желательно бы в войске короля, как в аквитанском походе, но из-за ранения не вышло. Восстановив силы, Гай задумался, что ему делать дальше, и свою службу у аббата Хьюго рассматривал как временную. Логическим продолжением мог бы стать Крестовый поход, но денег на него у Гая не было. На худой конец, вступление в какой-либо орден могло бы тоже поспособствовать карьере. Но что он мог принести в качестве вклада, кроме себя самого и своей лошади? И это, что называется, primo. Да, если честно, и не испытывал он тяги к такому, что secundo. А потом и вовсе понял, что в Англии разве что распоследней швали не предлагали отвоевывать Гроб Господень, и это tertio. Так что он поставил на этой затее крест и успокоился, решив сделать карьеру по-другому. Все-таки защищать интересы короны можно по-всякому. И даже на таком мирном, казалось бы, поприще управляющего владением аббата Хьюго де Рено — первого скупердяя графства.

В обязанности, помимо всякого разнообразного, входила охрана королевского заповедника, на территории которого и расположился монастырь. Аббатству за охрану этих угодий полагались кое-какие привилегии, чем настоятель чрезвычайно гордился и с удовольствием пользовался. Правда, для Гая эта обязанность была бесплатная, но это его особо не удручало и воспринималось как часть службы королю.

Однако в заповеднике была большая проблема — браконьеры. И, соответственно, — вот ведь какой неожиданный для них сюрприз, а? — действовал королевский закон, который Гай как должностное лицо и по совместительству лесничий — вторая для них плохая новость — обязан был соблюдать неукоснительно. Вот тут-то и оказался «зарыт большой и дохлый барсук». И аббат, к сожалению, имел к этому непосредственное касательство — вернее, к этому всему имели касательство его работники. Эту компанию Гай знал весьма неплохо, что позволяло ему не испытывать иллюзий на их счет. Но наглость некоторых не лезла уже ни в какие ворота.

— Сэр Гай? — брат Марк настороженно уставился на него, а он с ненавистью смотрел на ехидно ухмыляющегося смерда, пролезшего неведомо как в прислужники аббата. И теперь, выполняя для Хьюго де Рено всякие скользкие поручения, этот прохвост пользовался протекцией церковника во всем. То есть вообще во всем.

Чтобы как-то взять себя в руки, Гай сам налил вина из кувшина на столе и теперь, закусив край кубка зубами, медленно цедил терпкий напиток и пытался отвлечься разными мыслями. Вот хотя бы про это самое вино. Оно, можно сказать, совсем местное — в Ньюстеде делают. Настоятель монастыря, тоже редкий скупердяй, много лет назад привез из Франции сорт Гуэ Блан¹ и основал для нужд обители нехилый такой виноградник, а излишки производимого вина раздавал в качестве подарка и взяток. Ну и что, что редкостная кислятина невразумительного желтоватого цвета, зато свое! Можно даже сказать, достопримечательность, а следовательно, не зазорно презентовать как эксклюзив. Например, шерифу — тем более, когда это тот отказывался от дармовщинки? И потом, не он же его пить-то будет, де Рено гурман, каких еще поискать, и предпочитает красное вино из Бордо — хотя из Бургундии тоже можно, но в нем «букет простоват». А для хозяйственных нужд и это сойдет.

Однако таким мыслям предаваться можно до бесконечности, а с этим браконьером решать что-то надо.

Мелкие глотки, чтобы не стошнило на глазах у всей этой черни.

Вот опять, в который раз уже, он должен отпустить этого мерзавца, несмотря на найденный при нем лук и тушу косули. И это лишь потому, что тот заявил, что он, видите ли, лицо духовное.

Гай скривился и с трудом пропихнул обратно в желудок этот противный комок. Отхлебнул еще вина, помогло не особо. Как же надоел ему этот балаган под названием privilegium clericale²!

— Сэр Гай, так я пишу бумагу для аббата?

Ну да, брату Марку процедура уже знакома, сейчас он быстро обстряпает это дельце.

— Нет, подождите.

Монах замер и уставился на него. По кончику пера скатилась капля чернил и шлепнулась на кусок пергамента, расплывшись в уродливую кляксу. Пару раз хлопнув глазами, брат Марк сообразил, что ситуация выходит из-под контроля, то есть из привычной колеи, и решил срочно вмешаться. Не обратив внимания на изгаженную запись, он отложил перо, встал из-за стола и подошел к помосту.

— Сэр Гай, прошу вас, уделите мне минутку внимания...

— Слушаю.

— Если вас не затруднит, в более приватной обстановке, — брат Марк покосился на дверь, а потом поднял умоляющий взгляд на помощника шерифа.

— Хорошо, — Гай поставил недопитый кубок на стол, встал со своего кресла и, спустившись по ступенькам, направился к двери. Монах последовал за ним.

— Милорд, что происходит?

— Стандартная процедура — суд над браконьером, взятым с поличным. Место преступления: королевский лес Шервуд. Свидетели: лесник по прозвищу рыжий Том и его сын Джон. Орудие преступления: лук. Жертва преступления: косуля или коза дикая, тут уж кому какое название больше нравится.

— Но это же человек аббата Хьюго, Мартин Спэрроу.

— Не вижу связи.

— Это человек аббата! — со значением повторил брат Марк и выжидающе уставился на помощника шерифа. Не дождавшись должной реакции, добавил: — Он же сказал, что он клирик.

— Клирик, значит? — сэр Гай чувствовал, что просто звереет.

— Ну да! — брат Марк, кажется, еще не понял, чем запахло.

— Да в Шервуде столько оленей нет, сколько тут таких «клириков» толпами шастает! То, что он работает на аббата Хьюго, ничего не меняет. Я вот тоже на него работаю, так что теперь, я монахом сделался?

— Но в прошлый раз мы же воспользовались этой фикцией. И ведь она была дана самим королем Генрихом!

— Я знаю, что без дюжины этих самых юридических фикций мы тут ни одно дело не решим, но, брат Марк, хоть как лицо духовное совесть поимейте. Ведь хренадцатый же раз на одном и том же смерде!

— Аббат гневаться будет, — промямлил брат Марк свой последний аргумент. — Вы же его знаете!

— Гневаться и я могу, будто вы не знаете как! — раздался в ответ чуть ли не рык.

По лицу монаха было видно, как он прикидывал, что лучше: стоящий перед ним прямо сейчас и уже слегка разгневанный помощник шерифа или разозленный донельзя аббат, но немножко позже. И брат Марк сделал свой выбор в пользу милорда Гизборна. В конце концов, потом все-таки есть маленький шанс избежать претензий аббата Хьюго, свалив все на сэра Гая. Впрочем, этого делать даже не пришлось, все само собой произошло.

***

— Богиня моя, рассей сомнения!

— А ты сомневаешься?

— Да. И чем дальше, тем больше. Он....

— Знаю, у него опять не получилось.

— И я не могу понять, почему это произошло, и не знаю, что мне делать.

— И поэтому ты думаешь, что ошибся?

— Боги тоже ошибаются, ты же знаешь.

— Знаю.

— Мне очень жаль мальчишку, если я в самом деле проглядел, пошел на поводу у своего желания видеть в нем...

— Шанс исправить свою ошибку? Лучше подумай, а все ли было готово? И в первую очередь он сам.

— Но ведь ты же сама!

— Да, причем с самого начала, потому что первую же возможность нужно было использовать, чтобы открылись другие, если она будет упущена. Но это не значит, что он был ко всему этому готов сам.

— Не был. Иначе вел бы себя с самого начала по-другому. И все это время.

— Вот видишь. Нет, ты не ошибся, и терзает тебя не это.

— Лита грядет. Он может попробовать еще раз? Он изменился с тех пор. Особенно после Бельтайна.

— Изменился. Может. Только вот условие не изменилось — спящий должен проснуться.

— Знаю. И сделать это сам.

— Вот видишь.

— Может, ему не хватает навыков и знаний? Недостает силы? Или он не слышит себя, не чувствует?

— Ты же прекрасно знаешь, что причина не в навыках — он уже получил сколько нужно, чтобы начать. Остальное добавится по ходу дела. И когда он начнет делать. А знания без возможности их применения — мертвый груз, который только тянет вниз. В нем уже пробудилась сила, а теперь он должен дать ей направление, почувствовать, куда и как нужно. Но при этом глубоко внутри себя знать, что это правильно. Не головой, а душой.

— Как я ему и сказал, действовать, не думая.

— А он так и делает, вернее, считает, что он делает именно так. Но настоящего результата он все равно не добивается. И в глубине души чувствует это. Да, именно поэтому он тешит себя всем, что под руку попадется, только внутри насытиться не может. И нет, ты не ошибся в нем, потому что он откликнулся, не услышав, но почувствовав именно тот зов! А не как все остальные — услышав голос, и каждый свое.

— Я уже почти отчаялся, а он все-таки пришел. Но первое, что он сделал, — отказался быть Человеком в Капюшоне.

— В интуиции ему не откажешь. Но что тебя удивило? Он уже почувствовал, что не рожден для этого. Ты же знаешь, что на земное воплощение на самом деле подействовала не идея справедливости и равенства, свободы и независимости, а глубоко вбитая в голову с детства сказка про геройство, жажду мести, в том числе и за погибшего отца. Ну и влюбленность в женщину, конечно, как же без нее?

— Да, мне пришлось ему помочь.

— Знаю, олень. И все, что случилось потом, в том числе и мельница. Так ты подтолкнул его вместилище в нужном направлении. Но я надеюсь, оно отдает себе отчет, что его удача во всем, сила и прочее не его заслуга? Что это нужно только для того, чтобы побыстрее пройти эту ступень Человека в Капюшоне?

— А он застрял в ней! И я не знаю почему. Сейчас он ведет себя точно так же, как и они все. Вот я и сомневаюсь.

— Но ты ведь не призвал его, как остальных, а пробудил его душу, хоть и на краткий миг. Вспомни-ка что произошло, когда он взял в руки меч, а потом и стрелу?

— Они засияли в его руках.

— Вот именно. Других твоих «сыновей» они просто не отвергали, а в его руках по-настоящему ожили. Он принял твой кубок и после этого начал видеть, чего все другие не видели, потому что кроме него это не может увидеть вообще никто. Потому что это были воспоминания его души.

— Да, ты права.

— Не сомневайся, это он, просто никак не может «проснуться» до конца, что-то мешает.

— Может быть, повлиял его выбор в самом начале? Может, поэтому все пошло не так?

— Как пошло, так и пошло, теперь уже назад не вернуть. А в самом начале он призвал именно свое. И выбирал он в один из тех самых кратких моментов «пробуждения», и не то, что он, возможно, желал получить, а то, что ему было необходимо, что ему предназначалось, без чего он не обойдется. Да, это свое досталось ему с таким именем и в таком виде. И не в лучшем состоянии, в довесок, но золото в грязи все равно не перестает быть золотом, и ты это знаешь.

— Да, знаю.

— Вот так и получилось, что в результате они оба показали друг другу свои личины, а не истинные лица. И продолжают это делать по сей день. Однако, несмотря на весь этот маскарад, оба кое-что чувствуют.

— Да, но, видимо, недостаточно. Обрести себя и узнать друг друга им еще предстоит, к сожалению.

— После того, что он тогда сделал, возможность почувствовать хотя бы так — это уже много. А что именно тогда было, ты прекрасно знаешь.

— Знаю. Он совершил преступление против самого себя настоящего. И что теперь делать?

— Избранному или его земному воплощению с человеческим телом и именем Робин Локсли?

— Да сейчас уже не важно, они ведь неразрывно связаны. Он — это он теперь в любом случае.

— Ну тогда понять, что натворил, и слушать себя настоящего. И научиться иметь дело с результатом их теперь уже общих ошибок. Как? Как угодно, лишь бы пророчество исполнилось, предназначение было выполнено и все встало на свои места. Наконец! Да, это будет сложно, но Избранный уже кое-что предпринимает и отступать не собирается. А сознание его воплощения меняется, хоть медленно, но он делает мелкие шаги вперед каждый день, так что не все еще потеряно — Избранный справится и способ найдет.

— А нам?

— То же, что и раньше. Мне предоставлять ему возможности, тебе — не дать произойти непоправимому.

— Но ведь можно найти кого-то на замену. Это бы облегчило задачу, по крайней мере, сэкономило бы силы и время.

— Да, как он сам сказал, нет ничего невозможного. Но есть несколько важных вещей, про которые нельзя забывать. Например, что на зов был искренний ответ сердца.

— Да знаю я!

— И еще — ты уверен, что результат этой замены был бы подходящим? Это ведь не на месяц, и не два, и даже не на несколько лет. Ведь такая уже есть, и это ее ты вернул. А чары мало того, что действуют недолго и их надо постоянно обновлять, так это еще и противозаконно. Ты прекрасно об этом знаешь — сам в свое время не смог переступить.

— Я помню.

— К тому же есть еще одно обстоятельство, которое никуда не деть, — он однолюб.

— Который из?

— Не его же вместилище, в самом деле! И ты понимаешь, что именно я имела в виду.

— Пока мальчишка вполне соответствует — по человеческим меркам.

— Так это всего лишь влияние Избранного. И он не более чем согласился, причем без охоты, на эту связь плоти для своего вместилища — проявление желания тела и все, что с этим связано, единственное, что тому позволено иметь. Про связь душ и тем более любовь тут изначально речь не шла и не пойдет никогда.

— Но ты же знаешь, какие тут процветают иллюзии.

— Вот вид этих иллюзий, их количество и способ играть в них земное воплощение Избранного может свободно выбирать и этим же довольствоваться. Но все они, сколько их ни будь, одно или сотни, не значат и не решают ничего. К тому же прав на пару и продолжение рода у него нет, потому что он его потерял. Но сам Избранный должен быть один и во всех смыслах. Впрочем, он об этом тоже прекрасно знает.

— Только подозреваю, что этот упрямый гордец, зная про все, и на сей раз решил по-своему.

— Да не на сей, а как всегда! Для него «должен быть» — очень интересное и многогранное понятие. И совсем не означает «обязан». А раз не обязан, то стоит поискать способы выхода из положения. И в этом он весьма изобретателен и глубоко убежден, что возможно все. Ты же знаешь.

— Мне бы его эту убежденность с уверенностью! И изобретательность. Только одного я не пойму, почему ты настояла, что он должен прийти именно человеком? У него ведь в роду кровь не только людей. И было бы эффективнее.

— Да потому, что именно в человеческом теле сложнее всего проследить приход Избранного, а сознание и чувствительность можно увеличить разными способами. И не мне тебе рассказывать, какими именно. К тому же тогда все случилось здесь, в мире людей, а значит, и исправлять случившееся тоже надо здесь — в самом уязвимом месте.

— И Азаил здесь тоже слабее всего. И предпочел бы другое.

— А значит, именно оно и есть самое удобное для нас. Но время ограничено, и его осталось очень мало.

— Знаю. Но если Азаилу все-таки удастся?

— Пока у тебя все еще есть власть вмешаться. Пусть немного, но есть, не забывай об этом. Как и о том, что ты всегда мог справиться с ним. А сейчас отвлекись от своих дум и иди ко мне, я хочу увидеть тебя самого, а не твою земную оболочку.

***

Робин проскользнул в пещеру и осторожно позвал Хэрна. Тот не ответил. Может, на озере рыбу удит? Признаться, поначалу эта, если так можно выразиться, человечность здорово ошарашила. Ведь бог никак не мог быть таким. Робин не мог разгадать эту загадку, и его отец пояснил, что это такого рода милость и дар:

— Одна из моих граней, моих проявлений все время находится здесь, в этом лесу. В этом теле. Пока так будет лучше всего. Да и для тебя так будет удобнее, впрочем, как и безопаснее. И не только для тебя. Остановимся на том, что иначе ты просто не будешь знать, что видишь, и не поймешь, что я тебе скажу. А это необходимо. Поэтому я сделал для тебя исключение.

— А остальные знают?

— А зачем? Ну сам подумай, как бы я им объяснил? А так все думают, что я жрец Хэрна, и относятся с должным почтением и уважением, и никому даже в голову не приходит, что здесь творится на самом деле.

— Но если ты не жрец, а сам Хэрн, тогда, выходит, это я в чем-то твой жрец? Или нет?

— Нет. Богам не так уж и нужны жрецы, Робин. Люди. И то до определенной степени.

— Как это? Ведь жрецы тоже люди. И что значит «до определенной степени»?

— Потом поймешь. Сейчас пока не до этих тонкостей.

Но Робин так ничего и не понял, а Рогатый объяснять ему не стал. Впрочем, это как раз и не удивляло — лесному богу Хэрну были свойственны еще и не такие странности, по сравнению с которыми все остальное было сущей мелочью.

Покрутив головой во все стороны, Робин на всякий случай позвал еще раз:

— Отец?

Ответом ему был легкий шорох в глубине пещеры, и из темноты выплыла фигура Хэрна с шапкой в обнимку.

— Я не помешал тебе?

Очень уж не хотелось досаждать, ведь накануне Лита и лесной бог мог быть занят. Однако Рогатый был даже доволен его приходом:

— Я как раз хотел найти тебя сам и кое-что сказать насчет праздника, но ты меня опередил. А для этого наверняка есть важная причина, так что рассказывай, что именно привело тебя ко мне.

Робин и сам хотел это сделать, только не знал, как лучше начать. Может, сперва сказать про сны, что видит время от времени? Или про странную полуявь среди камней? Решил все-таки сначала про сны. Хэрн его внимательно выслушал и спросил:

— А давно ли они тебе снятся?

— Да как сказать… — Робин и сам задумался, с чего все началось. — Я помню только, что один из них был после того, как ты дал мне Альбион и сказал, что я Избранный. Я тогда значения не придал, не до того было. Но запомнил. Еще один был перед турниром в Ноттингеме. Тогда тоже особо не обратил внимания. Потом когда я в замок Беллема ходил, за Марион. И после истории с королем Ричардом тоже. Он самый странный из всех был. Даже страннее того, что мне в Ноттингеме приснился в первую ночь там.

— Расскажи-ка сперва про сон в Ноттингеме.

— Да что рассказывать? Гадость одна и муть — Гизборн.

— Что именно?

— Да всякая глупость. Ну, мы с ним разговаривали.

— Ты помнишь, о чем?

— Да. Он мне такую странную вещь сказал: что он как рыцарь короля будет обязан участвовать, как ему велит этот долг. Вот прямо так и заявил, но не объяснил, в чем. Он только сказал, что это приказ Ричарда Львиное Сердце, и поэтому у него выбора нет, а вот у меня этот выбор есть. Натуральный бред!

Робин тогда не придал значения этому сну и сам себе объяснил это тем, что напился на пиру, вот и приснилась всякая гадость. Правильно говорят, что пить меньше надо! Но если сейчас на это посмотреть, то сон-то вещим был. Насчет короля Ричарда.

Хэрн, выслушав его рассказ, тяжело вздохнул и некоторое время молчал, а потом произнес:

— А теперь расскажи про сон после.

Робин с облегчением воспользовался возможностью хоть немного сменить тему и охотно вспомнил и рассказал отцу свое другое видение, хотя оно приятным тоже не было:

— Это был единственный раз, когда мне снился круг Рианнон. Но все было в тумане, густом как молоко. И там был тот человек в плаще с накинутым капюшоном, он пару раз показался среди камней и исчез. И мне так вдруг нехорошо сделалось. Очень.

— А потом?

— Потом? А! Проснулся.

— Я имел в виду, ты видел еще сны с этим человеком, после этого?

— Ну да! И сейчас они приходят временами. Последний раз был на Бельтайн. И вот сегодня. Места в них разные, а вот тот человек в плаще — один и тот же. И он всегда недалеко от меня. Я еще на отца Марион подумал, ну когда нам сообщили, что он жив. Но как только я его увидел, так сразу понял, что это не он. Это должен быть кто-то другой.

— И ты до сих пор молчал?

Робин и сам не знал, что его останавливало. Не хотелось надоедать отцу снами? Ну да, считал, что это глупо. С учетом того, какие вообще ему сны снятся. Последнее время особенно. Весьма своеобразного содержания, даже очень.

Но с этими особо личными снами вообще вышла сплошная загадка: сначала думал, что ему снится Марион, но волосы в том сне были не ее. Робин был уверен, что где-то он уже натыкался на что-то похожее, но никак не мог сообразить, где его угораздило. Узнать, кто это, так до сих пор и не удалось — только пытался рассмотреть, как тут же и просыпался. А вот место, где он предавался любви непонятно с кем, было все время одно и то же — кромлех за пещерой Хэрна. И это было страннее всего.

В первый раз наутро Робин попытался было рассказать жене, наверное, из соображений попробовать с ней происходившее во сне. Но только он заикнулся, что ему снилось, как она посмотрела на него растерянно и спросила, что она наяву делает не так, раз ее мужа одолевают такие сновидения? От этого он смутился уже сам и заверил свою Марион, что наяву все в порядке, а про сны решил прикусить язык вовсе.

Робин оборвал себя и устыдился собственных мыслей. Вот он тут всякие глупости вспоминает, а отец-то ждет ответ.

— Не думал, что это важно? — видимо, Рогатый решил его немного подтолкнуть. — И это после того, как я сказал тебе, что твои видения — вещие?

— Прости, отец. Но эти были не похожи на них.

В том-то и дело, что «вещие» сны Робин узнавал сразу. И помнил слишком хорошо, в мельчайших деталях и в тончайших ощущениях. Такое хрен забудешь — страшные, жестоко выматывающие и опустошающие. Они выжирали его. После них он просыпался в холодном поту, трясясь всем телом и задыхаясь, с бьющимся о ребра сердцем и чуть ли не с криком. После такого он долго приходил в себя, и сил не было ни на что, хотелось спать неделю и не видеть никаких снов вообще.

А порой на него обрушивались такие видения, что его выкручивало и колотило, как в припадке падучей. Хорошо хоть, это происходило только в пещере Хэрна, после того как Рогатый давал ему кубок какого-то варева. И не каждый раз.

Да случись такое где-нибудь на привале или в лагере — перепугал бы всех до смерти.

В одном из таких приступов он увидел самого Хэрна и Беллема. Но не просто облик барона, а того, кто носил это тело как одежду. Увидел нечетко, но этого хватило, чтобы содрогнуться от ужаса. Хэрн же тоже был не совсем привычным. А что происходило между этими двумя в том видении, что Робин смог запомнить, было выше его понимания. И отец ничего не объяснил тогда.

Эти же сны были совершенно другими — дарили что-то неведомое, манящее, даже волшебное. Они давали силы, а не забирали их! Последний такой сон приснился ему вот как раз на Бельтайн, и Робин до сих пор вспоминал его. И скучал.

И тут же одернул себя и заставил вернуться к более важному.

— Раньше я даже не предполагал, что они могут оказаться вещими. Просто думал, что это обыкновенные пустые сны. Раз так, то и говорить не о чем.

— А почему вдруг изменил свое мнение?

— Да я сегодня был на поляне за твоей пещерой, сидел на таком каменном столе.

— Ты любишь там бывать, я знаю.

— Да, очень! Я давно уже заметил одну интересную штуку: если устроиться на этом камне, закрыть глаза и немного подождать, то можно увидеть и почувствовать разное.

— Это потому, мой мальчик, что этот камень — самый древний алтарь в Англии, источник великой силы. Он, как и кромлех вокруг, принадлежит моей супруге, а я берегу его и охраняю, чтобы она там...

Хэрн прикрыл глаза и на миг погрузился то ли в воспоминания, то ли в размышления. А Робин задумался, не ее ли в образе той прекрасной женщины он видел во сне? Рогатый тем временем вернулся в реальность со словами:

— Но речь не об этом. Лучше расскажи подробнее, что именно ты увидел там сегодня?

— Дикую Охоту и тебя. Ну как ты ее вел, то есть созывал. И я сам был одним из твоих охотников. А еще там с нами был кто-то, но я никак не мог рассмотреть его поближе, я видел только подбитый волчьим мехом плащ с капюшоном. Вообще-то, я не особенно помню подробности, но вот ощущение — я его ни с чем не спутаю! Оно было такое же, как и в моих тех снах. Не знаю, тот ли это человек, но полагаю, что да! И вот я подумал, что увиденное мной — точно неспроста. Потому что это был уже не сон, наверное. Отец, я должен найти того человека? Только я не знаю как.

— Найти? Скорее, мой мальчик, тут вопрос не как найти, а кто он. Ты должен понять это. Как только поймешь, человек найдется сам.

— Но я не понимаю!

— Значит, не готов, — вздохнул Хэрн, и Робину показалось, что вздох этот был печальным.

А лесной бог разговаривал как будто с самим собой:

— Лита грядет, снова можно попытаться. Сможет ли? Что же ему мешает?

— Отец?

Хэрн вздрогнул и посмотрел на него.

— Сын мой, ты должен быть внимательным и осмотрительным, держать глаза и сердце раскрытыми! Ты уже ступил на свой путь, но пока не продвинулся по нему, ты топчешься на месте, и это играет против тебя.

— Отец, ты недоволен мной?

— Я недоволен положением вещей, которое мне не изменить. Я бессилен в этом. И я ненавижу свое бессилие.

— Может, я могу?

Рогатый отложил в сторону эту свою дымящуюся трубку и придвинулся вплотную.

— А только ты и можешь! Сейчас тебе предоставляется еще один шанс.

— Скажи мне, что делать!

Хэрн взял его за плечи и посмотрел в глаза. Робин окаменел, ему показалось, что мир вокруг вращается, а его самого засасывает в эту страшную черную дыру — стремительно расширяющиеся зрачки в глазах отца. Где-то на краю сознания промелькнула мысль, что Хэрн сейчас проникает своим взглядом куда-то. От этого становится страшно до жути. В ледяной черной пустоте вдруг вспыхнул и погас красный огонек. Робин очнулся. Глаза напротив были просто усталыми глазами старика. Все кончилось так же внезапно, как и началось.

Некоторое время Хэрн молчал, а потом произнес очень тихо, но Робин все прекрасно слышал:

— Да в том-то и дело, что я не знаю, что ты должен будешь делать, что от тебя потребуется. Эти вопросы предстоит решать тебе, и только тебе! Но для этого сначала ты должен понять, что происходит, — это важнее всего. Только так ты сможешь пройти свой путь до конца и стать тем, кем тебе предназначено. Робин, займи свое место по праву — вот это твое дело, призвание и долг!

— Но что это за место? Я не понимаю.

— Робин, тебе как моему сыну, — Хэрн вдруг на миг умолк и продолжил, — и королю Шервуда, как ты сам себя назвал. Так вот, через тебя приходит великая сила! Твое дело отдавать ее, когда она приходит. Ты должен это делать, обязан даже. И отдавая, не смотри, достоин ли кто-то этого дара или нет, потому что решаешь не ты. Не смотри, получишь ли ты что-то в ответ, это совершенно не важно. Просто будь щедр, как король. Отдавай ради дарения и радости этого. Будь как сердце, которое бьется потому, что не биться не может, ибо тогда оно умрет.

Робин, как ни силился, не мог понять, о чем говорит ему отец, он только смог прошептать в ответ:

— Я постараюсь.

— Постарайся. И запомни одну очень важную вещь — это один из главных законов. Чтобы создавать, иногда нужно сначала разрушить уже существующее. Но чаще достаточно всего лишь дать что-то новое, и все начнет меняться само. Только действовать в этом необходимо порой вопреки разуму, логике и здравому смыслу, мнению всех вокруг и собственному тоже. Просто решительно следовать за внутренним порывом, отринув все сомнения.

— Как ты мне говорил, действовать, не думая?

— Ну примерно. Но только так ты сможешь все изменить! Проблема в том, что у тебя мало времени и немного шансов. Несколько из них уже потеряны.

Хэрн убрал руки с его плеч и устало вздохнул:

— Тебе сейчас лучше идти к своим. Не забудь, что я тебе говорил: держи глаза и сердце открытыми. Может так случится, что обстоятельства будут вопить и требовать одного, твой разум будет громогласно настаивать на другом, а душа будет говорить с тобой совсем про третье. Это будет непросто — голос может легко потеряться среди более громких. Но как бы он ни перечил первым двум, чтобы ты сам про это ни думал, просто следуй ему! Сын мой, будь осторожен и осмотрителен, перед тобой сложная задача.

— Хорошо, — пробормотал в ответ Робин.

Он вышел из пещеры в еще большей растерянности и недоумении, чем когда пришел. Вот уже не первый раз он слышал от отца подобные речи, но тайного смысла их он так и не постиг.

Сколько Робин себя помнил, суть большинства вещей и явлений он понимал сразу. И привык к этому. А то, что не понимал, вызывало очень противоречивые чувства и не менее странные ощущения, но он был уверен, что ответ можно найти, только надо взяться всерьез. Здесь же он натыкался как на каменную стену и чувствовал себя полным дураком, хуже Мача, неспособным постичь даже малой толики сказанного.

Пару раз пытался спрашивать у отца, но Хэрн смотрел на него с укоризной, даже разочарованно. Будто объяснение и так было проще некуда — разжевали, в рот положили, а он, как только что вылупившийся птенец, проглотить не может. И ладно бы это было что-то мимолетное — прошло и забыли, но ведь отец говорил о чем-то основополагающем и исключительно важном. Робин чуял это нутром, но разгадать не мог. Это расстраивало и даже злило.

Прежде чем возвращаться в лагерь, Робин снова отправился к камням. Там он рассчитывал и прийти в себя, и поразмыслить в спокойствии над словами Хэрна, попытаться найти ответ. Но так ничего и не успел надумать — треск кустов отвлек. Наверняка это его люди отправились на поиски своего командира, а во всех остальных местах уже искали, раз даже сюда заявились. И тут же на поляну вывалилась вся шервудская братия полным составом.

Он смотрел на своих людей и мысли, что он еле изгнал, снова вернулись.

— Робин? — осторожно позвала его Марион.

На ее нежном личике было растерянное и испуганное выражение. Да и у остальных вид был довольно напряженный, а на лицах застыло недоумение, смешанное с некоторым страхом. Почему, Робин понять не мог. Нужно было что-то сказать, наверное.

— Да?

Соскочил с камня и сделал несколько шагов к жене. Ее страх и напряженность начали потихоньку отступать, но все еще были довольно сильными. Марион, вероятно, ждала объяснений, остальные — тоже, но пояснять что-то или рассказывать о произошедшем только что Робину не хотелось совсем. Хотелось вернуться к камню, попытаться снова попасть в то видение и наконец понять, кто был рядом с ним и как его найти. Робин чувствовал, что это очень важно.

Да, гарантии, что получится, нет, но попробовать стоило! Только сейчас это было несвоевременно, да и при них он делать этого не хотел, поэтому надо отложить все до другого раза. Робин закрыл глаза и тяжело вздохнул. Сердце рвалось обратно, но он понимал — надо уходить, потому что момент был упущен.

— Что с тобой?

— Ничего особенного, не обращай внимания. Мы с отцом разговаривали, праздник все-таки, надо было обсудить.

— А мы тебя обыскались. — Вот, вроде бы она уже перестала бояться.

— Ага! — чуть ли не хором поддакнули остальные и тоже немного расслабились.

Робин еще раз окинул взглядом своих людей и попытался улыбнуться как можно более непринужденно, чтобы немного успокоить их:

— А теперь нашли!

И предложил вернуться в лагерь. Все охотно согласились.

По дороге Робин обнял жену и, поцеловав ее в шею, тихонько шепнул ей на ухо:

— Я соскучился по тебе!

И переместил руку с ее талии на местечко пониже. Марион зарделась и смущенно прошептала:

— Робин, что ты делаешь?

— А на что это похоже?

— На то, что уже было утром.

— Значит, это оно и есть. А утром было утром — и, взяв ее за руку, потянул за собой.

***

Все уже ушли с поляны, только Маленький Джон не торопился следом. Он хмуро скреб в своей бороде, косясь на каменный «стол», где только что сидел его вожак и друг. Его уже давно смущало это место, да и все остальные сюда старались вообще не ходить, а если уж вынужденно приходилось, то не задерживаться. И ведь никто толком не мог объяснить почему.

Джон еще раз обвел глазами эти древние камни, испещренные рунами, посмотрел на каменный стол, прислушался к шуму ветра в листве. Вроде опасности тут нет никакой, а все равно не по себе, неуютно, тревожно и даже жутко.

А вот Робин здесь порой разве что не ночевал. Но жену сюда не водил. Да и ей не очень-то хотелось сюда ходить. И как он тут побывает, так сам не свой делается. Вот как ни крути, а уж больно Робин после того подозрительно выглядел. Появлялось в нем что-то даже не звериное — хотя лиса он временами сильно напоминал, — а какое-то нездешнее, что ли. Взгляд особенно. Вот и сейчас тоже — глаза у него были о-о-очень странные. А чем странные, и не скажешь сразу. Вроде бы все как всегда, только не посмотришь напрямую — давит. Очень давит. И жутко. Будто Робин в эти моменты делается больше Сыном Хэрна, а не Робином в Капюшоне, которого они все знают. Только что такое «Сын Хэрна», Джон так пока и не понял, а спрашивать боялся. Робин вряд ли ему ответит, даже если и не рассердится, а вот жрец Хэрна — в его сторону и не посмотришь лишний раз, не то что спрашивать.

В древних легендах говорилось, что давным-давно в Англии жили люди, которые разговаривали с богами на равных, их называли друиды. Может, этот жрец тоже из таких? А ведь раньше боги просто жили среди людей, пока не пришли жадные до чужого епископы и аббаты и не разорили все, до чего смогли дотянуться.

Вот тут-то Маленького Джона и начинали одолевать подозрения, что, может, их Робин и в самом деле сын бога Хэрна, только не призванный, как жрец сказал, а самый что ни на есть, того, родной? Понятно, что это большая тайна и никто напрямую никогда ничего не скажет. Но ведь в жизни чего только не случается? А коли так, то тем более надо язык прикусить, глаза закрыть и уши заткнуть.

Джон, в очередной раз напомнив себе, что нечего лезть с немытым рылом куда не просят, решил принимать все как есть и ничему не удивляться. И как только Уилл Скарлет по дороге в лагерь вякнул что-то про странности Робина, без лишних церемоний посоветовал ему держать язык за зубами и не лезть не в свое дело. К тому же Лита на носу, готовиться надо. Короче, делом заниматься, а не всякими посторонними вопросами задаваться. И уж тем более не подзуживать Мача следить, куда это Робин свою супругу позвал и зачем. Мало ли куда. Это их личная жизнь, и нечего всяким разным в нее лезть! И завидовать тоже нечего!

_________________________________________

Gouais blanc — сорт винограда, который благодаря его неприхотливости можно было выращивать не только в южных краях.
Privilegium clericale (лат.) — привилегия духовенства.

Chapter 4: III

Chapter Text

III

Оставшись в пещере один, Хэрн погрузился в размышления. Сейчас его сыну нужно сделать решающий шаг. В самом начале он не смог «проснуться» до конца и вместо преображения скатился даже ниже исходной позиции. Впрочем, это было еще не так плохо — вскоре он восстановил свою потерю, пусть и не до конца. Гораздо хуже было, что все остальные попытки заканчивались одним и тем же — провалом! Он просто не слышал (или не слушал?) свою настоящую суть, что означало — он не слышал себя. И поэтому не мог встать над ситуацией как должно.

Хэрн даже начал сомневаться, а не ошибся ли он на его счет. Но нет, тот пришедший на зов юноша — Робин Локсли — был по-настоящему Избранным. И сейчас Хэрн решил дать подсказку, искренне надеясь, что это поможет и хоть на этот раз все сработает.

— Ты сможешь, — всегда говорила ему его Богиня, и эти слова не единожды давали силы Рогатому Богу даже в самые темные для него времена.

Сейчас эти слова как никогда были нужны его сыну. А тот, кто должен был занять свое место рядом с ним, занимал совсем другую позицию, и до сих пор она оставалась неизменна. В чем-то это было даже преимущество — извечный противник Азаил до сих пор не принимал в расчет эту, если так можно выразиться, весьма важную шахматную фигуру. Вот пусть и дальше не замечает. Как можно дольше.

Но у всего есть и оборотная сторона. В случае Робина это было вот это самое «преимущество». Именно об этого человека Сын Хэрна постоянно и спотыкался.

Оставалось только ждать подходящего момента, чтобы если не уничтожить мешающее совсем, то хотя бы существенно сдвинуть ситуацию с мертвой точки. В Ноттингеме как раз был очень подходящий для этого момент, но все пошло наперекосяк. Земное воплощение Избранного не только бездумно рискнул собой, он чуть было не угробил и всех остальных.

Вот тогда Хэрн использовал всю свою власть и силу, чтобы не допустить эту катастрофу. И, конечно же, без последствий не обошлось — была потеряна целая череда возможностей. Да, спасение этой подруги его сына обошлось очень дорого — Мабон, Самайн, Йоль, Имболк, Остара. Все то время, пока другой сначала медленно оживал, а потом восстанавливал силы.

Рогатый так рассчитывал на этот Бельтайн, но не получилось — Робин как не смог в самом начале встать над обстоятельствами и ситуацией, так и продолжал это делать. И в итоге благородство и гордость проиграли гордыне с оскорбленным самолюбием и жаждой мести.

Неужели до сих пор все упирается именно в это? А знал ли Робин Локсли, что именно тогда произошло? Опьяненный властью приемный сын мельника — его человеческое вместилище? На тот момент мальчик не понимал ничего абсолютно и поэтому решил совместить изначально несовместимые вещи и выдать унижение за благородство. «Проснувшийся» же Избранный все отлично понимал и чувствовал. Да, это было проделано не только с тем рыцарем, но и с ним самим тоже. И такое никогда не проходит даром. Даже если последствия не видны сразу, они будут, и их придется учитывать. У каждого свое дозволенное и свои запреты, свои права и свои свободы. Что легко сходит с рук одним, является страшным преступлением с жестокой карой для других.

Так что Избранный отдавал себе полный отчет во всем происходящем и грядущих последствиях. Почему позволил и не вмешался? Ответ был только один — был недостаточно силен, чтобы одержать верх над в какой-то степени темной стороной самого себя? Пришел слишком слабым, еле пробился, но все же откликнулся на зов! Смог предотвратить только самое непоправимое и, измученный этим поединком, вынужденно отступил. Как воздух, нужна была передышка, чтобы восстановить силы без опасения стать слишком легкой добычей для Азаила.

Это было разумно. Вот только практически бесполезно, потому что тут же эта самая «темная сторона» на радостях громогласно заорал на весь лес. И Азаил все понял и взялся за дело всерьез. Пришлось намекнуть старому врагу, что сам Рогатый тоже все еще здесь и его придется учитывать. Даже если кому-то этого очень не хочется.

Но ведь уже столько времени прошло! Хэрн чувствовал, как Избранный хоть медленно, но становится сильнее, а сознание его воплощения изменяется. Так почему все еще нет? Или дело и в другой стороне тоже? Жаль, не посмотрел на рыцаря внимательнее, когда была такая возможность.

Только сейчас не до сожалений — Лита грядет. Этот шанс нельзя упускать. Избранный уже достаточно окреп, не так, как в самом начале. У него получится. Должно получиться.

***

Гай ничуть не удивился исходу встречи своего старого боевого товарища с аббатом Хьюго. Он прекрасно знал, за что именно бравого командира наемников отлучали от церкви. Как знал и о том, что церковникам всегда было плевать на насилие и зверства. Дело было в слишком бойком языке Бертрана де Невеля и его длинных руках, а также в его знании этой братии, что называется, изнутри.

В общем-то, в наемники тот подался от нежелания духовной карьеры, чем, разумеется, разбил родительское сердце. Старый де Нивель хотел видеть у своего смертного одра второго сына если не епископом, то уж точно аббатом. Бертран же решил по-другому и сказал отцу все, что он думает по этому поводу, как и настоятелю монастыря, в который должен был уйти монахом. С тех пор он с ними не церемонился, как, впрочем, и с религией вообще.

Не веривший ни в бога, ни в черта, Нивель не боялся за свою душу, существование которой он отрицал. Он лелеял свой кошель, содержимым которого не желал делиться ни с одним церковником. Предпочитал обратное, считая, что эта братия только для того и существует, чтобы их периодически «стричь как овец», и хуже них только евреи. В глубине души Гай был с ним вполне согласен, относительно евреев в особенности, и ненавидеть обе эти категории у него имелись свои причины. Так что за разговором главаря наемников и аббата он наблюдал с искренним злорадством и наслаждением. Жаль, комедия закончилась очень быстро.

Проводив взглядом уплывающую вглубь по коридору фигуру в сутане, Нивель повернулся к Гаю и произнес:

— А теперь, когда этот пучеглазый упырь наконец убрался, рассказывай толком, зачем ты меня позвал? Тем более требовал, чтобы я явился непременно к Иванову дню, не позже.

— Я же тебе все изложил в письме! Мы будем ловить одного, так сказать, местного бога и его сына, именующего себя Робин Гудом. За которого назначена очень большая награда. А Иванов день как нельзя лучше для этого подходит. Он у них священный праздник — Лита.

— Про сумму за голову разбойника мне не надо объяснять, меня интересует эта твоя глупая идея про каких-то богов. Кстати, с чего ты решил, что...

— А я и не решил, Берт. Мне нужно поймать этих двух мерзавцев и именно Хэрна допросить с пристрастием.

— Зачем тебе это, малыш?

— Не называй меня так, я это не люблю, это primo. А secundo, Берт, балаган с Человеком в Капюшоне, Робином Гудом и Сыном бога Хэрна, а также прочей галиматьей — вовсе не изобретение этого грязного разбойника Локсли. Сам он до такого в жизни не додумался бы. Он мастер грабить и браконьерствовать, да разводить раскидистую, как местные дубы, мутотень про свободу, справедливость и независимость саксов. Но и саму идею про эти общественные блага ему наверняка тоже внушил папаша-колдун, который как раз и называет себя этим самым богом Хэрном. Хотя, скорее всего, он из породы тех колдунов, которых римляне называли друидами. Что в нашем случае не имеет большого значения, потому что, как говорит один из моих лесников, «хрен редьки не слаще, он длиньше». И тут есть одна деталь, которая мне покоя не дает. Этот Рогатый, он же Хэрн, по описанию что-то очень напоминает одного такого кельтского бога плодородия — Кернунноса. Ну ты же сам читал и Страбона, и Цезаря¹, должен понимать, о чем я.

— Читал. И в отличие от тебя — в оригинале.

«Начинается!» Гай тяжело вздохнул и, прежде чем ответить, пригубил кубок. Спорить со старым боевым товарищем совсем не хотелось. Да и не любил он это дело, если уж быть откровенным до конца. Берта и не переспоришь — он изворотлив, как угорь. Но, что хуже, тот еще сноб и любит кичиться тем, что родился на Континенте, а не у черта на рогах на каком-то полудиком острове. А на Континенте — и этого не понимает только дурак — все самое лучшее. И еда, и вино, и женщины, и остальное.

Ну да, Нивель получил образование в одном из самых лучших аббатств — Орвале. Но это еще не значит, что в других местах плохо. Короче, держал Гай в руках латинский вариант «Записок», держал. И не один раз причем, поскольку умудрялся выпрашивать ее у графского библиотекаря с пугающей оного частотой и регулярностью. Только Невелю ничего не докажешь, и поэтому знать ему об этом совершенно не обязательно. Однако сказать что-то надо.

— Твоя манера, Берт, при любых обстоятельствах и всяком удобном случае намекать на мою недостаточную по сравнению с тобой образованность начинает порядком надоедать.

— Это констатация факта, Гай. Ты же прекрасно знаешь, что, как только римляне убрались из Британии, сюда набежали саксы, и все моментально пришло в упадок. Так что, когда сюда пришел король Вильгельм, здесь разве что коз не трахали.

— Со времен Гастингса многое изменилось, Берт, и в лучшую сторону. К тому же до моей родины саксы все-таки добрались мало, и римское наследие сохранилось там достаточно хорошо.

— Сколько его там было-то? Кот наплакал.

— Сколько бы ни было, но сохранилось оно хорошо, особенно по сравнению с другими местами. Так что твои заявления...

— Да не нуди, я просто хотел сказать, что римляне были те еще мастера врать, когда надо было обосновать свою военную экспансию. То есть распространение благ цивилизации. И еще большие мастера резать и грабить в процессе. Поверь, они ничем не отличались ни от галлов, ни от бриттов, ни от местных, как их там? Пиктов?

— Кельтов.

— А какая разница? И прекрасно знакомые тебе шотландцы до сих пор в северных графствах регулярно занимаются тем же самым и с тем же успехом, а потому уцелевшие не остаются в долгу и устраивают уже им «визит вежливости».

— Кому ты это рассказываешь? Дело не в зверствах войны, Берт. На ней все одинаковы. И твои люди в Аквитании занимались тем же самым. Но речь идет про, так сказать, «религиозную» составляющую.

— Я не верю ни в бога, ни во все это язычество, честно тебе говорю.

— Ты-то тут причем? Главное, чтобы кому надо поверили. А они эту сказку про Хэрна и его сына уже сожрали и не подавились, даже облизнулись. И как ты думаешь, что будет следующим шагом?

— Carthago delenda est²? Не смог попасть в Святую землю, так решил здесь крестовый поход устроить?

— Зря ехидничаешь, Берт, потому что есть еще и tertio — я очень не уверен, что мысль разыграть из себя местное божество есть собственная придумка того ряженого папаши Локсли, названого, кстати, а не родного. Даже будь он и в самом деле друидом. Кто-то решил воспользоваться информацией из римских хроник и воссоздать здесь древний языческий культ. И прикрываясь этой сказкой, устроить мятеж против короля. Я хочу выяснить, кто за всем этим стоит. Это мой долг. Особенно если это кто-то из местных саксонских баронов. Прецедент тут был семнадцать лет назад, и связан он был с родной деревней того самого Локсли. Вот как раз с его родным папашей, который был главарем того мятежа. Но и это еще не все. Он среди этого сброда назывался не иначе как Хранителем Стрелы. А сейчас эта «святая реликвия» саксов находится у местного божества — вот этого самого Хэрна. И опять те же сказки про свободы и права. И новые игроки. Совпадение? Вряд ли.

— А ты не думаешь, Гай, что твои подозрения могут оказаться беспочвенными? Ты только выставишь себя дураком, и это в лучшем случае. И потом, вся эта история с язычеством — как-то странновато это для политической интриги против нашего славного короля Джонни. Хотя и, между нами говоря, он тот еще козел.

— Знаешь, Берт, в этом случае личные качества к делу не относятся. На данный момент он наш король, и в его руках судьба королевства. А если мятеж под ширмой язычества — это правда? На миг представь.

— Если это в самом деле так, как ты сказал, то с этими «выяснениями», малыш, ты рискуешь вляпаться в большое дерьмо.

— Нет, я как раз хочу из него выбраться. Но перед этим получить свою долю за голову Локсли. И повторяю тебе еще раз, не называй меня так.

— Ладно, как хочешь, так и думай. Я здесь по твоей просьбе.

— Спасибо, Берт, ты настоящий друг!

— Знаю, рассказывай свой план.

— Пока они празднуют, мы на них нападем, вот и все.

— А когда, ты говоришь, они начинают эти свои вакханалии? И где?

— Завтра. В первый день так называемой Трилиты. Это действо будет происходить чуть в стороне от Уикэма. Там у них капище. Я покажу дорогу.

***

Фляжка, выбитая из руки метко пущенной стрелой, улетела в кусты, разбойники скрылись, а Бертран де Нивель повернулся к Гаю с вопросом:

— Не понял?

Гай пояснил своему приятелю:

— Это, Берт, была так называемая бескровная засада. У них на Литу кровь нельзя проливать. Я же тебе рассказывал.

— К черту обстоятельства, кто это был?

— Тот самый Робин Гуд, про которого я тебе тоже говорил. Он же Сын Хэрна, он же так называемый Король Шервуда. Так что вот, познакомься, это Локсли. Любить и жаловать не прошу, поскольку не за что его.

— Какой, однако, красавец!

— В каком смысле?

— Я бы его не прочь!

— Ты его что?

Нивель плотоядно облизнулся и цокнул языком. Гай знал, что это значит, но поверил не сразу:

— Вот это... патлатое страхопиздище? Да я тебя умоляю!

— Прямо хоть сейчас в тех кустах валить, — усатая физиономия главаря наемников расплылась в похабной ухмылке.

— Ты всегда был небрезглив, но не до такой же степени? Всему есть какие-то границы. Хотя, если учесть, что тебя от церкви отлучили…

— Так меня не за это отлучили. А ты просто ни черта не понимаешь в таких делах. Тебя интересуют исключительно девки, и исключительно в одной позе.

Гай тут же припомнил, как над ним под Аржантаном насмехалась вся компания Бертрана. Дескать, это тот самый Гизборн, который со своего жеребца пример берет и тоже своих «кобыл» сзади предпочитает. И поэтому фыркнул в ответ:

— Почему сразу в одной-то?

— Ну в двух, — расхохотался Нивель и, хлопнув Гая по плечу, заявил во весь голос: — Признай наконец, что в этом деле у тебя элементарно нет ни ума, ни фантазии.

Гай не удержался, чтобы не проворчать:

— Вот никогда не видел, чтобы ты туда ум засовывал!

— Да ладно, не дуйся, малыш! И ты что-то про обед в деревне говорил или мне послышалось?

— В Уикэме можно. Тут под носом эта паскудная деревенька.

Но пока ехали, Нивель вернулся к прежней теме:

— Гизборн, а ты что с этим, как его, Локсли делать будешь, когда мы его поймаем?

— Шерифу сдам, свою часть награды получу и уеду. Мы же так договаривались.

Он пытался уйти от этого разговора, но Берт так просто не собирался упускать лакомую для него тему. А Гай где-то в глубине души все еще наивно надеялся, что его старый боевой товарищ шутит, а шуточки у того всегда были очень непредсказуемые и настолько своеобразные, что хоть беги.

— То есть ты не будешь возражать, если я им займусь? Поимею этого дикого красавца во все места.

— Берт, ты перегрелся на солнце, — со вздохом констатировал Гай.

А Нивель тем временем прямо глаза зажмурил от предвкушения.

— Какие у него лицо! Глаза, губы! Кожа какая! А какое у него тело! И как он двигается! Волосы, наверное, как шелк. Не пропадать же даром такой красоте? Вот хотел тебе предложить поучаствовать. Но если тебя мужчины не устраивают, так ту рыжую девку забирай.

От одной мысли о таком развитии событий Гая вдруг чуть не стошнило, и он решил прояснить ситуацию, пока этот токующий тетерев мог еще хоть что-то услышать, а сам он мог еще как-то на него повлиять.

— Уговор был, что мы с тобой ловим этого разбойника, сдаем его шерифу, получаем за это награду и делим. И ты с этим согласился. Так вот, согласно закону, этого мерзавца ждет казнь — ему должны отрубить руку и повесить. И в законе, Берт, не написано, что перед этим его надо насиловать. Его так называемой жены это тоже касается. Пусть их судит шериф. И без меня. А от тебя требуется только помощь его поймать.

— Гай, не разыгрывай из себя. Неужели тебе не хочется таким образом отомстить ему за все, да еще и получить от этого телесное удовольствие? Что ты на меня так смотришь? Перед тем как приехать сюда, я ведь собрал некоторые сведения, особенно что рассказывали относительно тебя в этом деле. Так что, говорю еще раз, не строй из себя...

— Берт, я знаю, что ты имеешь в виду, только тут есть одно большое но. Вот тебе самому не противно? Мне лично — да!

— Ты собираешься меня пристыдить? Это смешно, Гай. И глупо. Или припугнуть карой небесной, или что там у тебя еще в аргументах? Так это еще глупее. От церкви меня отлучали за все эти годы уже не раз, а в бога я не верю, не забыл?

— Так именно что от церкви, но не от собственной же чести! Я понимаю, что ты не веришь в бога, но ты все еще благородного происхождения, несмотря ни на что. Это для них в порядке вещей такие мерзости, потому что они по сути своей бездушный скот, лишь по недоразумению получивший облик людей. И понимают они только грубую силу, но никак не закон и не цивилизацию. Ты решил уподобиться им? Я — нет! Так что, если ты вознамерился его насиловать перед тем, как отдать под суд, то я буду возражать, еще как буду, Берт. И у меня для этого есть основания, а что он мне сделал, тут ни при чем. Так вот, пока я не получил своей доли за этого разбойника и не уволился со службы, я все еще помощник шерифа, не забывай об этом. А значит, и представитель закона короля, который я обязан тут защищать и в который не входит предложенное тобой сейчас.

— Ты совсем дурак? И что ты сделаешь мне, мальчишка? Вот как ты собираешься мне в этом помешать? А насчет чести, Гизборн, не смеши меня! После того, что он с тобой проделал, от нее остались одни лохмотья.

— Сделаю что смогу. Но конкретно этого дерьма, Берт, на лохмотьях моей чести не будет.

— Да угомонись уже, чистоплюй, — усмехнулся в ответ Нивель, но всю оставшуюся дорогу до Уикэма как-то странно косился на Гая. И молчал.

В деревне случился сюрприз. Гай пил эль из кружки, пытаясь сосредоточиться на деталях предстоящего дела и не обращать внимания на Невеля, который что-то бубнил. И отвлекся на какой-то шум, вернее жуткую какофонию звуков, в которой отдаленно угадывалось какое-то подобие мелодии. Поискав глазами источник этого кошмара, Гай увидел, что к ним приближалась какая-то толпа, и невольно задался вопросом, что это за орава.

Выглядели они так, будто все окрестные огородные пугала собрались устроить собственный праздник.

— Это бродячие артисты, милорд. Комедианты. Они просят разрешение устроить представление.

«Какие комедианты? Да гнать это отребье к чертовой матери поганой метлой!»

Гаю было уже более чем достаточно того балагана, что прохиндей-староста Эдвард устроил своим заявлением, что «мяса нет». Как будто трех свежедобытых оленей уже успели сожрать. Вот взять бы сейчас этого сакса за горло! Но в компании Невеля? И так уже косятся.

И потом, этот разговор только что. Тьфу! Надо как-то отвлечься, так почему бы и не этими шутами? Берт отнесся к этим скоморохам благосклонно, и надо учесть, что старый приятель оказывает ему немалое одолжение. Да, не столько по дружбе (а в его случае это вообще понятие своеобразное, как и целая куча других), сколько за вознаграждение и право требовать ответную услугу, но факт остается фактом — он все-таки приехал. И Гаю хотелось быть для него радушным хозяином, насколько это возможно в сложившейся ситуации. И раз Берт решил, почему бы не насладиться представлением?

Вот и наслаждались (кто добровольно, а кто и вынужденно) вплоть до того момента, как это оказалась банда Локсли.

С одной стороны, оно вполне логично и в чем-то даже ожидаемо, поскольку этот шервудский мерзавец, несмотря ни на что, решил ради спокойствия на празднике, так сказать, подстелить соломки. Но с другой стороны, очень противно. Можно даже сказать, омерзительно.

Пока разбойник крутился рядом, как кот вокруг сметаны, и от удовольствия просто сиял, Гай отчаянно пытался придать своей физиономии невозмутимость и думал:

«Матерь божия, этот язычник хренов моется когда-нибудь? От Невеля под Аржантаном и то так не воняло, как от этого! Отодвинься, ты, вшивое пугало! И благословением своим подавись. Иди, иди уже, куда ты там. А ведь Берт, кажется, всерьез собирался это чучело... Фух, убрался наконец!»

А бравый главарь наемников тем временем совмещал две вещи: масляно пялился попеременно то на Локсли, то на Гая, и тихо выпутывался из связывающих запястья веревок.

_________________________________________

Речь о «Географии» Страбона и «Записках о галльской войне» Юлия Цезаря.
Carthago delenda est (лат.) — Карфаген должен быть разрушен.

Chapter 5: IV

Chapter Text

Робин разговаривал со старостой Эдвардом и смотрел, как его друзья веселятся вместе с жителями деревни, но сам радости не чувствовал. Звуки флейты, бубна и барабана не воодушевляли, не будили в крови что-то древнее и дикое, такое же, как этот лес, что «пел» вокруг все громче. Робин еще чувствовал это телом, но песня леса не могла, как прежде, заставить в такт звенеть его душу и заходиться от счастья сердце.

Марион звала его в круг танцующих, но он не спешил к ней. Он никак не мог отделаться от мысли, что вот прямо сейчас упускает что-то более важное, чем происходящее вокруг. И он чувствует это, но не может уловить. Чтобы отвлечься, он все-таки присоединился к жене. Они отплясывали вокруг костра вместе со всеми остальными жителями деревни, и Робин старательно изображал веселье. Это у него всегда хорошо получалось.

Потом, когда они уже с ног валились от этих хороводов, Марион принесла кружки с элем для них обоих и предложила устроиться за одним из столов. Он согласился, и они подыскали себе местечко, где никто вокруг не крутился. Робин некоторое время даже пытался слушать, что говорит жена, смотрел ей в глаза, держал ее за руку, гладил запястье.

— Робин, что с тобой происходит?

— Ничего, милая.

— Ты как не здесь.

— Я здесь, радость моя.

— Но ты такой другой.

— Тебе кажется.

— Нет, Робин, ты изменился.

— После чего, любимая?

— После того как побывал у тех камней, ты стал словно чужим. А сейчас, после Гизборна, и вовсе. И ты так на него смотрел, пока вы разговаривали. Ты вообще на него порой так смотришь очень странно. Я не узнаю тебя в этот момент, как будто это не ты.

— А?

Робин некоторое время не мог сообразить, о чем вообще говорит Марион, рассеянно глядя будто сквозь нее. Он перебирал в уме события этого дня. В том числе вспомнил и разговор с Гизборном. И его брезгливую гримасу, превратившуюся в каменную маску отвращения.

Как этот мерзавец умудрялся? Да он же презирал всех и вся, игнорируя обстоятельства, когда его жизнь целиком и полностью находилась в чужих руках. Когда все зависело только от милости, благородства и чести его врага.

Ну почему он, Робин Локсли, после всего, что этот проклятый норманн натворил, все еще не может его убить? Ни приказа своим людям не смог отдать, ни сам! А этот мерзавец — да он тогда просто отказался с ним драться, заявив, что это не честный поединок, а фикция! Что эта сволочь в чести с честностью понимает? Ничего!

И вот еще одно прекрасное доказательство и не менее прекрасный повод убить — когда этот гад польстился на ту еврейку! И что? Вот как до дела доходит, так всякий раз одно и то же — как-то само собой получается, что все делается только хуже. При воспоминании в очередной раз передернуло.

Глотнув эля, Робин вернулся в реальность.

И почему у него не выходит даже поставить на место эту зарвавшуюся скотину, которая все никак не поймет, что, как бы ни старался, не сможет одержать верх? Да все мелкие подлости и гадости норманна не тянут на что-то серьезное. Для этого нужны мозги, а Гизборн же туп, как дуб! Почему этот чертов осел все время никогда не сдается? Даже в самой безнадежной ситуации он корчит из себя... И эта его вечно надменная морда!

О Хэрн всемогущий! Как же этот парень бесит и раздражает! Ведь знает же, сволочь, что его превосходят во много раз и по всем статьям. Нет у него никакого достоинства, и чести с благородством у него тоже нет! Да и превосходства у него тоже никакого быть не может! Но как назвать то, что у него там вместо всего этого намертво приколочено? Рыцарство, что ли?

—Я не зверь, чтобы отнимать последнее. Твой конь остается у тебя, и твоя рыцарская грамота.

— А не ты мне ее давал, чтобы забирать.

Сэр, чтоб его! Да в каком месте? Что у него от рыцаря, кроме цепи — и та не золотая, — умения владеть мечом и управлять конем, как своей рукой, да еще аристократической морды? Черт, смазливой, следует признать! Но ничего же другого! Как? Как можно обладать таким обликом и притом такой мерзкой душой? Но глаза эти порой — кажется, что там огонь со льдом перемешан! И не смотреть в них невозможно.

— Не будет тебе благословения, Гай.

И тут этого «благородного рыцаря» как передернуло.

— Я убью тебя, Локсли! И всех вас!

— А оно бы тебе не помешало, — Робин постарался придать своему тону ту ядовитую любезность, что будет для Гизборна хуже каленого железа, вкипающего в кожу, а тот сидел с перекошенным лицом и смотрел в пустоту. Ну что ж, хватит с норманна, пожалуй.

Сделав несколько шагов в сторону от пленника, Робин вдруг остановился — скорее, что-то внутри остановило его. В затылке заломило, виски сдавило, и он явственно почувствовал, как его разворачивает и тянет обратно!

И мысль изнутри, что ведь не он же самолично дает то Благословение, в его руках только предоставлять возможность получить. Вот и надо сделать, что от него требуется, иначе — зачем тогда он тут? Ведь отец же сказал, что надо быть как сердце. А оно не спрашивает, зачем бьется, делает, потому что не биться не может.

— О чем ты думаешь? — голос жены выудил его из морока.

Робин торопливо глотнул эля и уставился на Марион.

— Так.

Та в ответ лишь грустно улыбнулась, но с вопросами отстала, чему он был скорее рад, не до них было — воспоминания обрушились на него, захватив целиком.

Тогда, в Ноттингеме, было то же самое. Позволяя Гизборну заковать себя и остальных своих друзей в кандалы, Робин был весь в предвкушении своего триумфа. Стоя там, посреди зала, перед королем Ричардом, он наслаждался ситуацией, и вдруг — как пыльным мешком по голове ударило.

Великий Хэрн, почему этого борова тут считают благородным и называют Львиное Сердце? Чего там благородного-то и львиного? Что он в этом понимает? Думает, корону напялил — и обрел величие? У него нет на это прав и не будет никогда! Да кто это смердящее хамло вообще в короли пустил? А сам-то Король Шервуда стоит, как пень, и глазами хлопает. Точно думает, что его это не коснется. Напрасно. Этот самозванец не подавится проделать то же самое и с ним. И, строго говоря, уже это делает! Только кто-то тут, развесив уши, не понимает, что происходит. А его, между прочим, оскорбляют напрямую. Что, так молча и стерпеть?

Пришел в себя Робин, только когда увидел растерянную физиономию Гизборна, и нет, молча он терпеть это не будет!

— Спасибо, мальчишка!

Вот и «пнул» своего уже униженного врага. Наверное, думал, что скажет — и полегчает, а еще просто показалось забавным. Правда, тут же перестало и совсем не полегчало, потому что голову сдавило, как в тисках, мыслью, как можно опуститься до того, чтобы шутом балаганным вторить этому быдлу, возомнившему себя королем Англии?!

И тут же пришла и боль в груди, и тот мерзкий привкус, от которого еле избавился, только напившись на пиру.

— Робин, любовь моя, что с тобой?

— Ничего, сердце мое.

— Но ты так подавлен, на тебе лица нет!

— Нет, милая, я просто немного устал.

Но если быть честным до конца, то в Ноттингеме не в первый раз это уже было! Самый первый был, когда Робин, встретил Хэрна. И потом, уже взяв в руки Альбион, он почувствовал ту легкую дрожь в теле, которую принял за благоговейный трепет и пробуждение истинной веры, как будто в тот момент бог коснулся его души. Ни разу за всю его, Робина, жизнь ничего подобного не испытывал. И мысль, что придут те, кто нужен, кто будет предан и верен, кто пойдет до конца и несмотря ни на что. Нужно только позвать. Только позвать!

Да, именно тогда Робин обрел и своих людей — своих друзей и свою любовь, Марион, которая потом стала его женой.

Но вот ведь как странно! Тот особый мерзкий привкус он ощутил тогда тоже впервые, а мысли, после которых это случилось, как каленым железом впечатались в память.

«Раз о своей чести понятия нет, так и чужой не жаль? Вот это унижение и есть, по-твоему, проявление истинного благородства? С каких это пор и с чего оно им сделалось? Это кем же надо быть, чтобы поверить в возможность этого? Или твой расчет в том, что он от этого позора на меч бросится, а ты и от врага избавишься и чистеньким будешь? А вот и нет! Как был грязным быдлом так и останешься. Меня от тебя тошнит! Кому хочешь молись, чтобы он этого не сделал, иначе сам к Лите повесишься на тетиве полученного от Хэрна лука.»

И Робин тогда в первый раз засомневался, что поступил правильно и хорошо. А Гизборн — тогда вот что у него в глазах было? Робину почему-то показалось, что тот тоже слышал. Но ведь этого не может быть?

Да, к сожалению, и своего врага он обрел тогда же. Все из-за него! Все всегда из-за этого мерзавца!

Пальцы Марион коснулись его щеки. Робин вздрогнул и потряс головой.

— Твоя душа словно где-то не здесь.

— Не обращай внимания, со мной все в порядке, задумался просто.

— О чем, любовь моя?

— Все никак не могу разгадать смысл слов отца про праздник сегодня.

— Что он сказал тебе?

Но Робин не ответил, он опять мысленно был в Уикэме. И снова смотрел на привязанного к мосткам Гизборна.

Лихорадочное возбуждение от чего-то, прущего изнутри, было гораздо сильнее, чем во все прежние разы. Руки тряслись. Да что руки — все тело колотило! И унять эту дрожь Робин не мог. Это было заметно настолько, что стоящий рядом Маленький Джон оторопело пробормотал:

— Ты это, того, не принимай так все близко к сердцу-то! Ну чего ты, этого дурака не знаешь, что ли? Он же, того, которого этого, да ну его вообще! А хочешь, я его стукну?

Но Робин половину слов друга пропустил мимо ушей. Он был ошарашен вдруг возникшей совершенно залихватской мыслью. Если кто-то тут считает, что благословение Гизборну не помешало бы, так почему бы не забрать его с собой на праздник? И нечего тут дальше языком трепать!

Робину вдруг показалась настолько естественным и само собой разумеющимся вот прямо так взять и притащить норманна к священному капищу, что даже идея прихватить за компанию другого не выглядела странной.

Но тут только заметил, что та усатая наемническая харя как-то странно на Гизборна уставилась. И глаза при этом сделались такие масляные!

Нет, в качестве заложника эту морду не брать — только Гизборна! Мешок на голову накинуть, чтобы не знал, в какую сторону ведут, для верности по голове стукнуть, Джон как раз это и предлагал. Дотащить ребята помогут, не надорвутся. А там привязать норманна к священному дубу, чтобы не сбежал. Самому же понаблюдать, как рухнет и рассыплется в прах это его чертово норманнское высокомерное и презрительное неверие. А потом можно будет объяснить, что к чему и как на самом деле, а не то, что попы талдычат. А тот поймет, никуда не денется, он ведь не дурак, больше прикидывается. Кстати, отца надо попросить помочь с объяснениями. И самому давно нужно выяснить у Хэрна много чего. А тут как раз и случай лучше некуда!

И только Робин решительно направился обратно в сторону пленника, чтобы отвязать, как вдруг остановился и сжал кулаки от нахлынувшей на него ярости.

Да что за дурацкая мысль! С чего он решил вообще, что вот эта скотина сможет что-то понять? Он же туп как дерево! У него нет мозгов, у него только ненасытная и похотливая звериная утроба! Да когда же вся эта алчная норманнская шайка наконец поймет, что они всего лишь паразиты вроде вшей, от которых эта страна рано или поздно избавится, чтобы стать снова свободной землей? Потому что в сердцах ее защитников есть истинная живая вера! Неужели никак не дойдет, что Англия для саксов, а остальные здесь лишние? Много чести будет для такой мрази, как Гизборн, чтобы он даже со стороны увидел великое чудо Благословения! Да его за все, что он сделал, вообще надо было поставить перед отцом на колени и отдать в полное распоряжение Великого Бога, чтобы он на своей шкуре испытал его гнев! По сравнению с этим гнев короля Ричарда не страшнее мяуканья кошки. Хотя, с другой стороны, пожалуй, не надо, а то со страха умрет. Даже жалко бедняжку.

Нет! Недостоин этот червяк видеть что не положено и что он своим скудным умом никогда не поймет. Не для этой гнилой души живительная сила Хэрна.

И разом дрожь кончилась, а Робина тут же чуть было не стошнило, и во рту снова был тот мерзкий привкус. Пришлось эля глотнуть, чтобы хоть как-то его уменьшить.

Усилием воли он прогнал воспоминание и видение. Без того не по себе. Чтобы как-то отвлечься, попытался сосредоточиться на другом — словах отца: «А только ты и можешь! Займи свое место по праву — вот это твое дело, призвание и долг! И только так ты сможешь все изменить! Но у тебя мало времени и не много шансов. Эти вопросы решать тебе и только тебе! Но пройди свой путь до конца и стань тем, кем тебе предназначено».

Вот что все это значит? Какое место он должен занять? А сейчас он не на своем? Как такое может быть? А если на миг предположить, что это так, то где оно, его место?

И опять внутри противно заныло.

— Робин? Что с тобой происходит? — Марион все же решилась спросить его об этом еще раз.

— Не обращай внимания, милая, это мелочи!

В которых дьявол и прячется. Он часто слышал эту поговорку, и сейчас она всплыла в памяти. Какую мелочь он упустил? Вроде все в порядке, он все делал как нужно. Даже пошел против здравого смысла, чтобы и соблюсти правила, и учесть обстоятельства. Да он же почти невозможное совершил, верх благородства проявил! Но почему тогда не отпускает это чувство, будто он в чем-то ошибся и что-то не так. Что?

А внутри опять заныло, что не так пошло все. И уже очень давно.

Может быть, разгадка в словах отца?

— Ты должен показать, кто ты, чтобы твои люди узнали тебя и пошли за тобой. Но и ты сам тоже должен узнать их, и чтобы стать, кем ты должен, тебе нужно быть собой настоящим.

Как это понимать? И если он сейчас не сам свой, кто тогда? А если вспомнить, что к священным камням Робин ходил, чтобы хоть на некоторое время побыть свободным от себя как Человека в Капюшоне, Сын Хэрна и Короля Шервуда, то Хэрн мог оказаться прав? Но ведь Рогатый сам его призвал, говорил об избранности Светом и Тенью. И что это все означает?

Тогда в Ноттингеме он смотрел, как веселились его люди на королевском пиру, а его самого все не отпускала, выкручивала непонятная боль. Но он смог усилием воли прогнать ее тогда. Заставил себя радоваться вместе со всеми. Вернее, удачно притворился, что радуется.

А может, и сейчас удастся? Отозвать Марион туда, где их не найдут? Это всегда помогало отвлечься. Или упиться вдрызг? До бесчувствия! И забыть про все это! Ведь праздник же — Трилита начинается! Все вокруг веселятся, но почему же ему опять так тошно? Почему больно? Ведь именно из-за этого Ноттингема он напился в стельку. Ни раньше, ни потом он таких вещей не делал, даже в голову не приходило, ни малейшего желания не возникало. Хотя нет, после возникло, когда евреи уехали. Но он напиваться не стал, просто пришел к пещере Хэрна и долго сидел у тех камней, пока не полегчало.

Но на пиру у короля другого способа, кроме пить вино, как воду, у него не было. И он чуть ли не давился тем вином, лишь бы забыться. И сон этот непонятный привиделся, который потом оказался вещим. А Робин был ослеплен королевским сиянием и своей победой, принимая слова Ричарда Львиное Сердце за чистую монету. Ох, чем все это кончилось, лучше не вспоминать! Тогда Гизборн пришел их убивать. Сейчас тоже.

Но помощник шерифа и наемники, которых тот привел, — главная опасность — обезврежены и остались в Уикэме. А ведь хотел же притащить его сюда на праздник в качестве заложника и посмотреть, как этот норманнский гад своими глазами увидит волшебство и силу Хэрна! На своей собственной шкуре почувствует, что значит идти против истинного бога. Гизборн все это заслужил, но Робин его пожалел, потому что норманн просто не выдержит и если не сдохнет от ужаса, то окончательно лишится рассудка. Решил проявить каплю милосердия к врагу в Священный Праздник Литы. Пусть сидит со своими дружками, привязанный к столбу, как собака, беспомощный побитый щенок! Его нечего опасаться.

Все же хорошо, но куда деть этот мерзкий привкус и боль, и непонятную тоску?

Отец говорил, что несколько шансов уже упущено, а, значит, один из них был в Ноттингеме. Ну почему тогда Робин его не увидел? Или увидел, но не понял, что это шанс? Как же это получилось? Ведь король же предложил ему прощение, должность королевского лесничего и пойти с ним в поход в Святую землю. Если все это не было шансом, то в чем же он заключался тогда? И как наконец понять, что значит это: «Чтобы стать, кем ты должен, тебе нужно быть собой настоящим».?

Свихнуться можно!

И усилием воли он оборвал себя, отгородил от этих вопросов. И схватив Марион за руку, потащил ее к танцующим вокруг костров. И они снова кружились в хороводе, сжимая в руках факелы, эти маленькие символы солнца, разгоняющие тьму.

Наступал вечер и первая ночь Трилиты, люди ждали благословения Хэрна. Он вот-вот должен был появиться. Робин тоже его ждал, ему нужно было поговорить с отцом еще раз, выяснить, что за шанс и как его не упустить. Но сначала Благословение. Это всего важнее. А потом — после всего он с чистой совестью просто напьется до бесчувствия! Потому что праздник!

***

Робин в ужасе увидел, что в боку Хэрна торчит арбалетная стрела.

— Отец, я заставлю его заплатить за твою кровь!

— Разберись лучше с наемниками.

Рогатый выдернул древко вместе с наконечником и накрыл рану ладонью.

— Но как же тогда благословение? Кровь, пролитая на Литу, ляжет проклятием — сам же говорил!

— Не ляжет, об этом не волнуйся. И пока ты будешь со мной спорить, эти крысы разбегутся, потом настоящих проблем не оберешься!

— Тогда я с Гизборном разберусь!

— Это уже не твое дело!

— Но это он их притащил! Он в тебя стрелял!

— Для меня гораздо хуже, что твой шанс в очередной раз упущен!

— Как — упущен? Когда? Из-за Гизборна? Это он, да? Ну все, этому мерзавцу конец! Я его лично убью за все, что он сделал!

— Ты прекратишь уже орать по пустякам?

— Это не пустяки!

— Он меня учить будет! И пререкаться тоже прекрати, а с твоим Гизборном я сам разберусь. Иди!

Робину пришлось смириться.

***

— Я знаю, зачем ты пришел, и поэтому говорю тебе сразу — следующая возможность будет последней.

— Понимаю, но прошу тебя, позволь мне выбрать время. Момент, когда он будет готов.

— Никогда еще он не был так близко, как в этот раз, и никогда прежде сила не шла через него таким потоком.

— Он просто...

— Он просто не смог преодолеть свою гордыню. И покуда он будет своевольно продолжать пестовать ее, а не взращивать чувство собственного достоинства, гордость и истинное благородство, он не проснется. А значит, и не пойдет путем своего предназначения.

— Я знаю.

— И пока он не сделает этого, он не займет свое место и пророчество не сбудется, а если оно не сбудется...

— Я понял тебя.

— В самом деле? Ладно. Мне все равно, каким способом он придет к предназначенному, но сделать все это он должен! Причем сам, потому что таков закон. Если этого не произойдет, то ты знаешь, что именно Азаил хочет получить и зачем.

— Страна. Алтарь. Сила. Власть. Но для начала мой сын как жертва.

— Да. Вот поэтому Избранный обязан занять свое место. Я дам ему последнюю возможность, когда ты ее попросишь, но условия изменились. Теперь они оба должны быть готовы. Такова плата за выбор тобой времени, Хэрн!

— Но...

— Мне показалось, что ты меня понял.

Ему осталось только согласиться.

Chapter 6: V

Chapter Text

«Так, с этой толпой язычников пусть Нивель разбирается, а я займусь Хэрном!»

Гай старался не терять из вида фигуру с рогами на голове, попутно отметив про себя, что улепетывает этот древний сказочник, как молодой олень! Что, собственно, и требовалось доказать. Но споткнувшись и чуть не расквасив нос о корень, Гай понял, что по кочкам, да еще в полумраке, он его не догонит. Вернее, уже не догнал.

Надо было действовать как-то по-другому. Отряхнувшись и убрав меч в ножны, он решил осмотреться и подумать логично, ну насколько это возможно в его случае. Итак, этот ряженый тут на празднике рогами махал, значит, он явно местный. Гнездо у него если не совсем рядом с Уикэмом, то точно где-то поблизости. Вот что надо искать и уже там караулить, потому как, набегавшись, домой-то он вернется. Где этот сказочник мог обитать?

Гай заозирался по сторонам. Местечек в окрестностях было хоть отбавляй, а кустов и бурелома вокруг — не протолкнуться. В какую сторону идти, было непонятно.

Прислушавшись, понял, что некоторый шум был точно со стороны деревни, а значит, туда эта рогатая скотина не вернется. Побежало-то чучело, кажется, в те кусты, значит, его дом точно не там, а в каком-то другом направлении. Выбрав наугад, Гай сам пошел напрямик сквозь заросли ежевики. Он не знал, что «Хэрн», сделав круг, вернулся на праздничную поляну.

Продравшись через цепкие и донельзя царапающие кусты, Гай оказался не то чтобы на прогале, скорее в редком перелеске, а впереди между деревьев замаячило что-то непонятное. Вот туда он и направился.

Единственные пришедшие в голову слова при виде этой поляны с камнями были почему-то на латыни: «Vae Matrem vestram... Stercus accidit»⁷.

Как-то раз, в бытность еще управляющим аббата, Гай неосмотрительно использовал эти выражения. С тех пор церковник и пытался его при каждом удобном случае отлучить от церкви. Лучше бы он отлучил от церкви того «сказочника».

Гай в глубине души рассчитывал, что шервудское возрожденное «язычество» и описанные в римских хрониках древние кельтские боги между собой никак не связаны. Ну напивается народ на эти праздники до зеленых чертей и сношается со всеми подряд под каждым кустом. Ну костры жгут, через них сигают и в шкуры рядятся. Ну этот с рогами чего-то пробубнит перед раскрывшими рты крестьянами. И все. Жалкое подражание, как детская игра, несерьезно все, в общем.

А кто-то из местных недобитых саксонских баронов просто воспользовался информацией из римских хроник для собственной пользы, потому что отрастил непомерное тщеславие и захотел не полагающейся ему власти. Ну и поклонения с раболепием недожрал, само собой! Ведь всегда же громче всех орут про справедливость, свободу и всеобщее равенство те, у кого нет ни настоящего богатства, ни власти, ни могущества, ни, что самое главное, прав на все это. Но они очень хотят все это получить, причем желательно чужими руками, самим не заплатив вообще.

Что же до местной семейки «богов». Ну в самом деле, мало ли по округе дураков, кому с три короба наврут, а они и рады верить во всякое? Да полно! И вот кто-то на эти выдумки клюнул, шапку с рогами на себя напялил и шкурами обвешался для некоторого сходства с... Да без разницы с кем!

В общем, ловлю этого Хэрна Гай затеял исключительно с надеждой узнать, кто подсунул Локсли и его ряженому папаше эту идею и под чью дудку эти двое на голову больных пляшут, устраивая балаган на всю Англию.

А тут вот такое оказалось.

Он стоял среди этих странных камней, смотрел на всю эту мерзость с непотребством и понимал все отчетливее, что кто бы ни сосватал Локсли сказку про Рогатого Хэрна или бога Кернунноса — не важно, как он его обозвал и что пытался пропихнуть на самом деле за этой ширмой, — мразью и гнидой тот «сказочник» был редкостной.

Голые тела лежали вокруг плоского валуна и на нем. Видимо, там их и резали, одного за другим. Последний так и остался прямо на алтаре. А рядом чаша, вроде серебряная, уж больно блестящая. И точно не пустая.

Значит, человеческие жертвоприношения — это правильно, по-божески и согласно древнему английскому закону, а десятину и налоги королю платить — нет? И на страже этих вот «порядков» у них тут есть Сын Хэрна Робин, мать его, Гуд! Герой и легенда, что называется, во плоти. Настолько благородный и человеколюбивый, что его благодеяния даже на евреев распространяются. Может, потому что они такие же жертвы приносят?

— Ты раб шерифа, Гизборн, даже хуже, ты его собачонка, которую он может натравить на кого захочет и пнуть, если захочет. За что ты продался ему, а, Гизборн?

— За деньги, Локсли. А вот за что продался ты?

— Богам не продаются, если ты еще не понял. И мой отец не относится ко мне как к рабу и скоту.

Ну к «сыну», может, и нет, а вот к другим...

Ловко они с этим рогатым пугалом работают, ничего не скажешь! Значит, пока мерзавец Локсли светит своей мордой по всему графству с песнями о правах, свободе, справедливости и независимости, его папаша Хэрн тем временем с пафосными речами о благословении и о том, что нельзя на эти их языческие праздники кровь проливать, упивается этой самой кровью до блевотины. Человеческой кровью! Но брал-то он ее откуда? У тех самых саксов, которые в него так верят и ему молятся. У тех самых «голодных и ограбленных» норманнами крестьян, за которых так радеет тут его сынок, чуть из штанов не выпрыгивая.

Кто-то рассказывал, как видел однажды приход Локсли с его бандой в деревню. И с каким восторгом его встречали эти грязные смерды. Чуть ли не цветами закидывали и «ура!» не кричали. Каждый старался оказаться поближе, не говоря уже о том, чтобы благоговейно коснуться. Мужчины и женщины, старики и дети чуть под ногами не крутились, ласкаясь к нему, как собаки. А тот разве что не сиял, защитник и утешитель скорбящих да сирых. Явление Христа народу, ни дать ни взять!

И пока этот сын божий изображает из себя мессию, его папаша придирчиво выбирает, кого бы зарезать. Поди из этого же Уикэма и взял жертв. Тех же самых, что на прошлый праздник «благословлял» и которые к его сыну ласкались. А теперь как свиней. И ведь отдали же! За богатый урожай. А обосновать можно. Да вот хотя бы: люди свиней едят, а этот вот Бог плодородия — людей. Он их для этого и разводит, а значит, и кормить надо как раз богатыми урожаями! Так что все в порядке вещей, логично, даже можно сказать, природно!

Столько веков все работало, даже римляне не смогли уничтожить эту плесень, а уж как старались! Но они-то хоть предупреждение другим оставили, чтоб потомки знали, что к чему.

И тут норманны понаехали! Прямо после данов. Со своими порядками. Попрали все местные «права и свободы», разрозненные королевства в одно государство сколотили, храмы-монастыри строят, церковную десятину платить требуют, налоги дерут, королевский закон чтить заставляют, языческим идолам поклоняться не дают, колдовство искореняют, человеческих жертвоприношений не делают. Ясен пень — нелюди и изверги! С такими надо бороться, и для этого нужен Робин Гуд, он же Сын Хэрна.

А сейчас эта свора на что надеется? Что шервудская рогатая скотина поможет им выставить завоевателей, потому что Англия для саксов, или что они там себе напридумывали? А так как это чудовище без задатка и не почешется, то надо кого-то отправить для жертвоприношения. Кого-то лучше всего для этого подходящего, кого не жалко.

Да лучше бы тут сражение было! Зарубленные, с выпущенными кишками и отрубленными конечностями, раскроенными надвое головами, утыканные стрелами окровавленные тела были бы привычнее. Это еще можно было бы как-то объяснить! Но не понять. Да, он солдат и достаточно навидался всякого. Но... такое?

Это как мозги у людей вывернуты, чтобы вот так? Дети ведь еще, все с аккуратно перерезанным горлом, бережно уложены на траву, как в постель. Так и кажется, что заснули только вот. Если бы не открытые глаза.

Кто-то рассыпал на них цветы.

Гай смотрел на трупы. Надо хотя бы глаза покойникам закрыть. Он прикоснулся к одному из убитых — тело было еще теплым. Кожа, волосы и глаза цветом прямо как у него самого. Помотал головой, отгоняя страшную мысль. Гай помнил точно, что в этой проклятой деревеньке он ни с кем не был.

Нет, он сам в этих краях всего-то чуть больше трех лет, и этот мальчик никак не мог быть его сыном. Кого-то другого, но тоже светловолосого и голубоглазого — это ведь не редкость и среди норманнов. А вот этот точно полукровка — уж больно черты лица нетипичные для местных саксонских смердов. И тут он не один такой, вот еще, и еще. Чьи же это?

Его собственным бастардам, если таковые существуют, сейчас было бы чуть больше двух. Таких маленьких среди трупов не было. Среди этих не было. Но это ведь еще ничего не значит. А сколько в округе близ деревень таких языческих капищ? Не забытых и только на вид заброшенных? И стариков найдется немало, при них обитающих. Тут ведь только снаружи тишь, гладь и благолепие, все прилично и чинно, а как понадобится, так эта мразь полезет из всех дыр и щелей, словно крысы. И возможно, рожденным местными крестьянками от него детям тоже вот так в свое время перережут горло жертвенным ножом во славу языческого божества.

Он никогда не задумывался о причине редкой сговорчивости местных девок. Почему-то не видел в этом подвоха. Списывал все на их природную похотливость. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что он и сам бывал хорош. Но ведь он их не насиловал никогда — сами соглашались и шли! А он не видел ничего плохого в своем желании. Благо и сам умел доставлять удовольствие. Впрочем, соитием все не ограничивалось — не таким уж он оказывался мерзавцем и чертом даже вне постели. И служанки в замке, и даже некоторые горожанки удивлялись, насколько он может быть приятным парнем, когда не на работе. На рожу, кстати, тоже не сказать, что урод. В общем, причин плевать в его сторону и поводов отказывать у них не было. Да чаще они на него сами вешались.

Но вот же странно: почему никто из них не предъявлял ему бастардов? Об этом он особо не задумывался. Жаловаться шерифу ходили, но тут отдельная история, связанная с его поездками по графству, — они таким образом деньги на приданое добывали. И технология эта была отработана до мелочей. А вот почему те, с которыми он регулярно встречался, и не заикались даже? Значит, они знали, как предотвратить или куда деть нечаянный приплод, коли такой случится? Кроме этих двух был еще один вариант, и про него думать не хотелось совершенно, потому что это означало злой умысел, намеренное преступление.

Возникал законный вопрос: этот местный «бог» и сынок его, они что, не подозревали, чьих детей и от кого приносят в жертву на все эти их солярные праздники? Да все они прекрасно знали!

Остановиться блевать не получилось, даже когда желчь пошла. Он стоял там на коленях, рядом с трупами, плюясь горькой зеленой жижей, и отчаянно пытался уложить в голове и то, что видит, и свою страшную догадку.

— Помогите!

Гай вздрогнул и обернулся на звук. Но не сразу понял, откуда он взялся. Только когда увидел груду из жердей и разглядел между ними что-то светлое. Чья-то рука тянулась к нему.

— По-мо-ги-те...

Вряд ли тот, кто звал на помощь, оказался в этом импровизированном шалаше по своей воле.

Так, мертвые-то уже никуда не денутся, им все равно, а вот живым бы лучше живыми и остаться! А значит, надо их вытащить и потом уже разобраться, что тут происходит.

И вдруг все загорелось. Вспыхнуло, как стог сена, раздались крики. Гай вскочил на ноги и бросился туда в надежде помочь. Но в паре ярдов от шалаша его отбросило назад, обдав жаром. Он вскочил и попытался снова, и его опять отшвырнула какая-то неведомая сила. Еще одна попытка не увенчалась успехом, а он пытался снова и снова, и будто в наказание за упрямство его тело вдруг скрутила невыносимая боль.

Костер на праздник солнца горел вовсю. Этот Рогатый хотел получить приготовленных для него жертв и вмешательства в свою трапезу терпеть не собирался.

А Гай вновь переживал свой огонь вместе с теми несчастными. Но он-то тогда выбрался и выжил, а у них не было шанса спастись, не предполагалось для них. И он не мог им помочь.

Вскоре уже никто не кричал.

Задыхаясь от жуткой вони сгоревших тел и сглатывая слезы, он смотрел, как в розовое закатное небо уходит черный дым. На душе было настолько гадко и омерзительно, что хуже, казалось, уже некуда.

Кто же придумал-то все это дерьмо? Четвертовать мало за такое! А язычников этих в Уикэме всех поголовно перебить будет даже милосердно. И если до этого Гай еще вступился бы за мерзавца Локсли, вздумай Нивель осуществить свое намерение, то теперь бы слова против не сказал.

— Не будет тебе благословения, Гай. А оно бы тебе не помешало.

Да чтоб это Благословение Хэрн своему сынку и его женушке в задницу засунул и через горло вытащил! И так раз десять! И вот так же поджарить! Он не мог не знать! И она тоже. Как и все остальные. Ну, положим, это саксонское быдло, что ее «муж», что другие, всегда все прекрасно понимали и безропотно платили чудовищу такую дань. Но она-то? Как христианка и благородная леди, по-настоящему законная и чистокровная, прости Господи, а не какая-нибудь там прижитая лордом от служанки! Как она могла опуститься до вот этого?

Гай даже не мог представить, что могло бы быть возмездием за происходящее. Он сам, рожденный таким же безродным ублюдком, как эти жертвы, сейчас задыхался от ярости и плакал от бессилия.

В голове билась мысль, что местный саксонский сброд, это порождение спаривания всех со всеми, от бриттов с кельтами и римлян с галлами до данов с викингами, почему-то считает себя истинными хозяевами Англии. Вот этот тошнотворный выводок от воров, разбойников и насильников всех мастей смеет претендовать на моральное превосходство и чистоту с благородством крови?

Вот этому скоту свободу подавай? Равенство, справедливость, независимость, права для всех? Какая, к чертовой матери, свобода и независимость? Где и в чем справедливость для вот этих несчастных? Эти дети были выбраны, а потом сожжены или зарезаны, как бараны, только потому, что полукровки, значит, не истинные саксы, и ублюдков, рожденных от «завоевателей», можно отдать, их не жаль.

Так о каких правах для «всех» тогда речь? Что за лицемерие? Или тут про право так поступать, и кто его себе быстрее отхватил, тот и прав? Чтобы у остальных все было хорошо и их было нельзя, нужно, чтобы кого-нибудь было можно, и желательно по закону? Сейчас в этом обвиняют норманнов, конечно. Только окажись на месте победителей саксы, они лучше будут? Принцип-то один.

Ладно, черт с ними, с правами. Что тогда свобода? Свобода выбора — это про что? Не говоря уже про свободу воли. У кого она есть? Такие блага точно не для этих жертв. Им никаких свобод не досталось и выбора им не дали.

И самое мерзкое для Гая было в том, что вот за эти, якобы отобранные норманнами «свободы» и «права», проклятые разбойники и пытали его на озере. А их командир, вот этот выродок саксонский, тогда сам руки пачкать не захотел. Ах да, благородному Робину Гуду такое претит.

Только алкающие свободы и прав саксы уже давно продали себя с потрохами. За что? Если бы в самом деле за богатые урожаи, здоровых детей и возможность их вырастить! Это еще можно было бы попытаться объяснить, потому что войны и мор — ну да, он с детства своими глазами видел, к чему это приводит. Его родной край Стэнклифф не раз и не два разоряли шотландцы. Так дед его погиб, защищая земли от этих кровожадных волков. И война в Аквитании ничем не отличалась от тех набегов. Только эти крестьяне отдают шервудскому монстру как раз то, ради чего и нужны все эти обещанные блага, без чего они бессмысленны! Но самое мерзкое, что отдают-то на самом деле не более чем за приятные слова, ловко уложенные в красивые фразы, легко проникающие в уши и завоевывающие сердца. По сути — чистой воды иллюзию! Но теперь они уже не просто тупой управляемый скот, а дикое стадо, распробовавшее кровь.

И вот лежит на камне еще одно доказательство, что нет никого волчее своих же! Дед сказал ему эту фразу перед смертью, и Гай слишком быстро понял, насколько тот был прав.

А мерзавец после этого всего, конечно, он — Гай Гизборн. Кто же еще-то? Не эти же! И уж никак не Локсли с его папашей, чтоб они этой кровью подавились.

Ледяная рука сжала сердце, и Гай, хватая ртом воздух, скорчился от невыносимой боли, уткнувшись лицом в траву.

«Наивный мальчик, твоя святая церковь, которую вы называете матерью, пожирает своих детей, сперва сделав из них рабов. А тот, которого вы называете своим богом и отцом, не просто жесток, а жесток беспредельно. И ни до кого из вас, христиан, никак не дойдет, что не могут родители так поступать со своими детьми!»

Не успел Гай даже подумать, что по этому вопросу ему многое что найдется сказать, как в следующий миг что-то дернуло его в сторону, и перед глазами оказалась рожа, больше похожая на маску.

Он попытался схватить это чучело за горло:

— Жрец поганый...

— Мне не нужны жрецы. Только ты, лист, гонимый ветром, этого не понимаешь. Как, впрочем, и мой сын, только по другой причине. Но ничего, это пройдет.

Гай увидел, как засветилась рогатая корона на этом ряженом. Еще миг назад ее не было! Он почувствовал, как его тело рвануло вверх, и понял, что висит где-то высоко в воздухе. Человек так делать не может, а если может, то это не человек. Но вот точно не «бог»! И пусть его сейчас убьют, но умирать, так с музыкой!

Собрав свои силы, он попытался ухватить это существо за его светящиеся рога. Получилось не особенно — хрен дотянешься!

— Immanissimum ac foedissimum monstrum⁸!

— Какой ты, однако, неугомонный и шумный! — только усмехнулся тот, обнажив острые зубы. — Но мой сын тоже мастер носиться по лесу сломя голову и орать во все горло. Вы с ним чисто олени в гон!

Гай не знал, что ему делать. Он отчаянно хотел выжить, а потом во что бы то ни стало добраться до мерзавца Локсли и спросить с него за все! И узнать про своих детей, если они у него есть. Но если только — мерзавец пожалеет, что сам родился!

Но у «бога» были другие планы.

Рогатый посмотрел ему прямо в глаза, и от этого взгляда внутри все сжалось. Кровь стучала в висках, голова раскалывалась от боли, но Гай даже глаз закрыть не мог. Пытался, но не получилось. Тело отказывалось слушаться, как окаменело, или, скорее, покрылось ледяной коркой. А огромные зрачки напротив засасывали куда-то вглубь, выворачивая нутро.

Гай отчаянно пытался удержаться на кромке сознания и как-то защититься, но человек слабое существо. Он знал это на собственной шкуре с детства. От людей еще можно спастись, но как, когда перед тобой отродье дьявола? И что в этом случае есть еще из защиты? Если оно не поможет, то и ничто:

— Pa-ter nos-ter, qui es in ca-elis...

— Чем сильнее сопротивляешься, тем больнее будет.

— san-cti-fi-cē-tur no-men tu-um.

— Ну ты и упрямец! — хмыкнул «бог» и забормотал, разговаривая сам с собой: — Сильный и стойкий, привык выживать и сопротивляться в любых обстоятельствах. Другой на его месте давно сдался бы. А если Она его создала таким, значит, это очень понадобится им обоим.

— Adve-niat reg-num tu-um.

— Ты и так в моем царстве...

— Fi-at vo-lun-tas tua,

— Так и что ты ерепенишься?

Перед глазами Гая все поплыло, а голову пронзила дикая боль. Он услышал крик, как откуда-то издалека, и понял, что кричит он сам.

— Помнить будешь, что скажу. Итак, тебя напугали деревья, понял?

— Де-ре-вья.

— Молодец. А теперь иди. Все будет хорошо.

_________________________________________

Vae Matrem vestram... Stercus accidit (лат.) — Твою мать. Вот дерьмо.
Immanissimum ac foedissimum monstrum (лат.) — жирное вонючее чудовище.

Chapter 7: VI

Chapter Text

— Отец? Отец!

— Не кричи так, я отдыхаю.

— Ох, я уж подумал!

— Что я дал дуба? — Хэрн улыбнулся уголками губ. — В моем случае, мальчик мой, это не так просто.

Робин в ответ смущенно шмыгнул носом и помог отцу подняться на ноги.

— Что наемники? — осведомился тот.

— С ними покончено.

— Молодец.

— А Гизборн?

— Хочешь узнать, что с ним произошло?

— Да!

— Лес показал ему его же собственный самый страшный кошмар.

— А какой?

— Тебе зачем? Хочешь воспользоваться?

— Да! То есть просто интересно.

— Тогда и узнаешь в свое время. Но это было занимательное зрелище, и даже в чем-то познавательное, — Хэрн усмехнулся, глядя, как вытянулось от удивления и недоумения лицо сына, а потом добавил нечто странное: — Да, любопытные у твоего Гизборна страхи. Впрочем, не только они и не только у него.

Робину очень хотелось узнать, что все-таки произошло, но он не рискнул спросить, поэтому задал другой вопрос, тоже немало его занимавший:

— Почему ты запретил мне самому разобраться?

— А чтобы ты не совершил непоправимой ошибки, в которой будешь раскаиваться до конца жизни, — последовал невозмутимый ответ.

— В возмездии не раскаиваются!

— Ты уверен?

Рогатый пристально посмотрел ему в глаза, и Робин растерялся. Он не понимал, что именно сейчас сказал Хэрн — про раскаяние или про возмездие? От этого вопроса стало сильно не по себе, но Робин быстро взял себя в руки:

— Главное, что твое Благословение получено.

— Вообще-то, оно не мое, а Ее, — Рогатый сделал жест рукой, как будто хотел объять весь лес. — И оно уже тут, причем всегда было, и оно везде. А я при этом всем… как бы тебе объяснить, чтобы понятно было? В каком-то смысле исполняю роль Ее жреца. Вот, пожалуй, так.

«Ведь не ты же даешь само Благословение, в твоих руках только предоставлять возможность его получить».

— Я лишь напоминаю вам придуманными специально праздниками и ритуалами, что все уже здесь. Ну что ж поделать, если вам обязательно нужен всяческий антураж, мистерии и прочее? Хотя неважно, как это все сейчас обставлено. Важно, что я периодически демонстрирую, как работают законы жизни, чтобы не забывали.

— Но до того, как сюда заявились норманны, саксы всегда помнили, — хотел было возразить Робин, попутно пытаясь сообразить, что отец имеет в виду под «уже тут и всегда было», да и про все остальное тоже, но Хэрн остановил его:

— Чтобы получить это так называемое «благословение», не нужно быть саксом. Более того, совсем не важно, кто ты есть — норманн, бритт, римлянин или вообще помесь неведомого роду-племени. И оно не плата за так называемую веру. Дело не в этом, мой мальчик. И никогда не было в этом.

Робин пытался как-то уложить услышанное в голове, но не мог, а отец спросил его:

— Помнишь, перед Бельтайном у вас в гостях был старик и трое его детей?

— Да, — Робин нахмурился. Вопрос всколыхнул в душе очень неприятное чувство, связанное с той историей. В очередной раз он задался вопросом, что же это такое с ним было. Но тогдашнее благословение Хэрна он вспомнил. И реакцию на него со стороны еврейского семейства.

— На самом деле это не было благословением, — продолжал свою речь Рогатый. — Я просто дал еще один шанс. Это было в моих силах и в моей власти.

Вспомнив немного странноватое выражение лица Иешуа де Тальмона, как, впрочем, и его дочери, Робин высказал предположение:

— Может быть, они подумали, что ты просто чудаковатый старик, живущий в лесу и слегка выживший из ума, потому что носишь шапку из головы оленя, считаешь себя жрецом великого Бога? Ну и мой родной отец.

— Не важно, мой мальчик, что они подумали, но еще по дороге в Йорк...

— Они в Линкольн направлялись, — пробормотал Робин.

— И куда они направлялись, тоже не важно, главное, куда они в результате попали, — ответил ему Хэрн. — Но этот еврей почувствовал, что у него перестало болеть сердце, ноги обрели легкость, и голова сделалась ясной, как много лет назад, в пору расцвета его сил.

Дальше Рогатый рассуждал как будто сам с собой:

— У него еще много лет будут силы и энергия, чтобы изучить то, что он хочет. И сделает еще немало открытий на этом поприще, которые многим помогут, даже спасут. И не только людей из его народа. У него будут возможности исправить совершенные здесь ошибки, возместить вред, причиненный его действиями, впрочем, как и бездействием. И он воспользуется этой возможностью.

Робин не знал, как понимать все эти слова, и, чтобы скрыть смущение, произнес:

— Я надеюсь, что у него все будет хорошо.

— В каком-то смысле да, — мягко улыбнулся Хэрн. — И у его детей тоже, по крайней мере у младших. Они ведь тоже Ее дети, несмотря ни на что, а значит, у них есть и право на кусочек ее милости.

Робин с недоумением посмотрел на отца. Он сейчас правильно понял? Но додумать свою мысль не успел, потому что тот ответил:

— Да, не все присутствующие при том моем, как ты сказал, благословении на самом деле его получили.

А потом с лукавой усмешкой добавил нечто совсем странное:

— И в этот раз произошло то же самое, хотя кое-кто считает иначе.

Робин растерянно моргнул и даже рот раскрыл.

— Подожди, получается, что в Уикэме?.. А урожай?

— Но они-то всегда рассчитывали не только на него, хотя и в меньшей степени.

— А… — Робин честно пытался сообразить, что происходит, но не мог. — Так ты благословил их или нет?

— Благословил, как они это себе представляют, — лесной бог загадочно улыбнулся. — Кто-то получил, а кто-то нет, несмотря на свое убеждение, что должен был. Но случилось это вовсе не потому, что я «не дал». Более того, ты удивишься, но кто-то вообще получил это «благословение», потому что Она посчитала, что оно ему необходимо как воздух, а не потому, что с позиции людей «достоин» или «заслужил» или все-таки чуточку сакс, несмотря ни на что.

— Как это? — Робин окончательно растерялся.

— Очень просто. Но ты ведь не это хотел узнать, так что спрашивай про свое.

Робин шмыгнул носом и, собравшись с мыслями, спросил:

— Что это было? Я про шанс. Который, ты сказал, упущен.

Хэрн грустно вздохнул.

— Своего рода испытание, которое ты не смог пройти. У тебя не вышло, мой мальчик. А значит, ты не получил и Ее благословения.

И увидев недоумение на лице сына, пояснил:

— Твой шанс всегда дается не мной, Робин, а Ею. Она открывает для тебя возможность, а я лишь указываю время. Но того, что должно было в тебе произойти, сегодня не случилось. И ты получил то, что посеял на Бельтайн.

— Но что это было? Я ничего не понял! Что не получилось? Почему? Что я должен был сделать?

Хэрн долго смотрел ему в лицо. Но это был обыкновенный человеческий взгляд, а не тот, прожигающий насквозь, что Робин испытал на себе совсем недавно. Наконец отец ответил ему:

— Помнишь, я сказал тебе, что с тобой будет говорить твоя душа, а твой ум с ней спорить?

— Вообще-то, ты немного по-другому сказал.

— Это неважно. Важно, что ты услышал только свой ум, а должен был душу. Это произошло потому, что ты оказался все еще не готов стать тем, кем тебе предназначено. К сожалению. Если бы был готов, мы бы сейчас о другом говорили. И не здесь.

— Но что я, как ты сказал, получил? Что я "посеял" на Бельтайн?

Рогатый тяжело вздохнул:

— Вспомни что тогда произошло, как ты поступил и как ты не поступил. Вот и поймешь...

И сделал знак рукой, отсылая:

— Ладно, иди, тебя твои ждут. И дела тоже. А возможность еще будет.

И Робин вдруг отчетливо понял, что дальше спрашивать не имеет смысла. Ни про что. И надо просто идти и делать, что будет. Потому что так надо, потому что должен. А когда придет время нового испытания, тогда он сделает все, что в его силах. Все, что может.

Глядя ему вслед, Хэрн снова тяжело вздохнул и пробормотал едва слышно:

— Да, мой мальчик, тебе выпала непростая стезя, и избежать ее у тебя не выйдет, как бы ты ни старался. Твоя истинная суть пытается достучаться до твоего разума, но ты не слышишь или не хочешь услышать, а того, что порой все же прорывается из твоей души, ты не замечаешь, а значит, не можешь понять, что происходит. И это играет против тебя. Ты не готов, мой мальчик, все еще не готов.

Той же ночью Робин проснулся в холодном поту и с криком. Вернее, это Марион с трудом разбудила его. Он долго сидел, уставившись в темноту, не с силах произнести ни слова, боясь пошевелиться, так и не поведав правду о своем сне, отвертевшись, что не смог запомнить.

А испугался он жутко, потому что сон был точь-в-точь то видение, что пережил уже однажды тоже на Литу, — жертвоприношение в кромлехе за пещерой Хэрна.

И как только все в лагере успокоились и отвлеклись, тут же улизнул оттуда и пошел к священным камням. Долго сидел на каменном алтаре, пытаясь и прийти в себя, и понять, что происходит, надеясь увидеть хоть что-нибудь объясняющее, но так ни до чего не додумался и ничего не увидел.

И решил лучше отвлечься от этих дум, занявшись делами, тем более что их вдруг навалилась целая куча, и серьезных.

Chapter 8: VII

Chapter Text

VII

Гай пришел в себя, когда почувствовал чье-то прикосновение к голове.

Аббат Хьюго в ужасе шарахнулся от него в одну сторону, а сам он — в другую. И грохнувшись на пол, кажется с кровати, в страхе отполз подальше от этой змеи в сутане. Затравленно озираясь по сторонам, он понял, что находится в обители.

— Как я здесь оказался?

— Ты что, не помнишь?

— Не-нет. Что произошло?

— А вот это я у тебя хотел спросить. Что ты устроил в деревне? Ты совсем рехнулся? Я же тебя предупреждал!

Но Гай его уже не слушал. Обхватив руками голову, он отчаянно пытался вспомнить, что произошло, но смог вспомнить только огонь. Он видел огромный костер, ощущал своей кожей жар, того и гляди пузыри пойдут, слышал крики. Там за языками пламени кто-то пронзительно кричал от ужаса и боли — Гай не мог понять, кто это, дети или женщины, и сколько их. Он просто слышал мольбы о помощи и ничего не мог сделать, чтобы им помочь. Ничего!

Последнее, что он помнил, — острую боль в груди, дальше были страшные глаза какого-то существа. С рогами. А потом туман и мелькающие тени. Они как будто говорили с ним. Он слышал их голоса, но не понимал слов.

Как он добрался до аббатства? Не иначе, господь оказался к нему милостив. Ведь то же самое, что и в истории с леди Милдред де Брасси! Он опять ничего не помнит! И объяснить не может. Ведь он даже не знает, было это или нет!

Только через пару дней, закончив с похоронами Невеля и его людей, придя в себя и немного успокоившись, Гай решился снова найти то место. Что он хотел этим доказать, он не знал. Да и хотел ли вообще что-либо кому-то доказывать? Он знал только, что если не сделает этого, то сам так никогда и не поймет, что случилось. А ответ ему был нужен как воздух.

Так что, собрав всю свою храбрость и мужество, он приехал к тому капищу, где был праздник. Долго бродил в «священной роще», а конь следовал за ним как собака. В итоге вышел к озеру, тому самому, где люди Локсли пытали его в прошлом году. Как раз на Троицу. Решили, видимо, заодно и водяного задобрить, но не получилось.

Прошел дальше по берегу, мимо того самого места, где его чуть не утопили, и двинулся вглубь чащи. Ведь где-то же здесь он преследовал этого ряженого с рогами, потом потерял его из виду. А потом обнаружил то, что обнаружил. Гай просто брел куда глаза глядят и вдруг нашел.

Эти камни он ни с чем не перепутает. Те самые. И этот плоский валун, именно там стояла чаша.

Гай искал остатки от костра — он же своими глазами видел его! Он пытался найти хоть что-нибудь от жертвоприношения, но ничего не было! Только трава вместо углей и аромат цветов вместо запаха гари от пепелища. Нет, на том месте, которое помнил Гай, не было даже замаскированного кострища, когда сначала снимают дерн, а потом кладут его обратно. Здесь вообще никто не разводил огня уже много лет. Получается, ему все это привиделось?

Значит, и всего остального не было? Не было жутких криков умирающих, горящих заживо людей, не было мертвых тел вокруг «алтаря» и на самом камне, не было того, со светящейся рогатой короной на голове? Не было этих его страшных глаз. А кто он такой? Жрец? В его зрачках был тот самый адский огонь, который Гай уже видел однажды в глазах Локсли, так называемого Сына Хэрна.

Ничего не было?

Но ведь всему должно быть какое-то объяснение! Даже этим его «воспоминаниям».

Может, случившееся просто наваждение — такая затейливая игра разума? Может. А все потому, что в деревне Гай выпил кружку эля. Да не был он пьян! Или ему что-то подсыпали? Могли ведь, сволочи. Но с ума в тот момент он точно не сошел, что бы про это ни думали в аббатстве!

Или на него кто-то наслал это видение? Это тоже могло быть, потому что он до сих пор не может вспомнить, как добрался до обители Святой Марии, и такой провал в памяти с ним уже однажды случался. И в тот раз, когда в результате оказался в болоте вместе с разбойником, напрочь не помня, как это произошло, он точно ничего не пил!

Надо уходить из этого места. Но отойдя всего на десяток ярдов, Гай остановился и снова вернулся к тому каменному «алтарю». А что, если все было? Если галлюцинация у него как раз сейчас? Как отличить реальность от морока? Как самому узнать, не свихнулся ли?

Не зная, зачем это делает, Гай осторожно положил ладонь на теплый от солнца плоский валун, провел пальцами по высеченной на нем руне, одной из многих. Он понятия не имел, что означает этот знак. Точно так же он не мог уразуметь, с чем именно столкнулся здесь всего пару дней назад. Было ли это на самом деле? У него нет доказательств, что было, но ведь не было и доказательств обратного. Он же помнил. Или нет?

Но вот тут, на этом самом камне, лежал труп — это была молодая девушка? Он силился и не мог вспомнить ни как она выглядела, ни в какой позе лежала. Помнил только, что тело было на этом камне, и была кровь. Пятно! В паре футов от него было большое пятно — в этом месте песчаник был темнее, чем остальной валун. Как будто пролили... Что, кроме крови, они тут могли пролить? Не вино же! Смыли потом.

Гай некоторое время тупо смотрел на пятно, вцепившись пальцами в камень. А потом, наклонившись поближе, вдруг увидел свежую кровь. Одна капля, еще и еще. И тут он понял, что это у него кровь пошла носом.

И немного пришел в себя, ясно осознав, что, как бы ни старался и что бы ни предпринял, не сможет выяснить, что с ним самим произошло. Кто такой этот ряженый, называющий себя Хэрном, и кто такой Локсли тоже. Последний прикинется чем и кем угодно, споет все, что захотят услышать, и так, как понравится больше всего. И вывернется из любого вранья. Поймать эту сволочь, скорее всего, не удастся, и надо смириться с этим.

Что же до жертвоприношения, то какие доказательства Гай предоставит? Свои так называемые воспоминания? Это все легко можно обозвать бредом. Пятно? Трупов нет, кострища нет, Нивель мертв, большинство его людей тоже, остальных еще умудриться найти надо, жители этой гребаной деревеньки отопрутся от всего.

Гаю казалось, что он уже слышит язвительные голоса и хохот обоих братьев де Рено.

«Что вы там мямлите? Какое-то пятно? На каком-то камне? А это точно кровь, Гизборн? Но даже если поверить вам, что это кровь, почему вы решили, что она человеческая? Ах, вы подумали? Чем, позвольте спросить? Мозгов у вас никогда не было. А может, у вас просто случилась белая горячка? При вашем пристрастии к вину не удивительно».

Гай с трудом подавил приступ тошноты. Он в очередной раз — сколько их уже было? — оказался бессилен и беспомощен. Это надо признать и не испытывать больше никаких иллюзий. Он ведь даже не знает, что с ним тут произошло. Все его воспоминания могут оказаться галлюцинацией!

Можно, конечно, заняться старостой Эдвардом, или лучше его женушкой и сыном, чтобы точно рассказали. Только вряд ли эти язычники знают ответы, которые нужны Гаю. Очень вряд ли. И пытка тут не поможет. Это будет пустая трата времени и сил.

А ему никто и никогда не поверит. И даже не потому, что тогда придется что-то делать, а всех устраивает как есть, а потому, что Гай общепризнанный дурак, и везде ему мерещатся колдовство и ведьмы — репутация у него такая.

И чтобы самому не тронуться умом от всего этого запредельного лицемерия и мерзкого двуличия, ему надо тоже оставить все как есть. Нет, устраивать это его никогда не будет, но изменить это он не может, а жить дальше придется. И, что самое отвратительное, вот в этом самом болоте, со всем этим дерьмом! И выполнять по мере сил и возможностей свои обязанности на службе у шерифа, благо этого добра хоть завались и без Локсли с его папашей и этим язычеством, есть на что отвлечься.

Но как только подвернется хоть малейшая оказия разжиться деньгами — любая! — уехать тут же из этого проклятого графства, хоть на континент, хоть в Святую землю, хоть куда!

А сейчас просто сделать вид, что смирился, и попытаться выдать все произошедшее за галлюцинацию неизвестного происхождения. Хотя почему неизвестного? Всему же графству как раз очень известно, что у помощника шерифа Гая Гизборна с головой непорядок, а уж когда выпьет, так и совсем мозги набекрень делаются. Вот вам и причина. Прекрасная официальная версия, в том числе и для шерифа. Пожалуй, так и в самом деле будет лучше. Для всех.

Снова вспомнились языки пламени и светящаяся рогатая корона. Гая передернуло. Он так и не понял, кто это был, да и был ли? Но черные зрачки того существа как будто засасывали в себя, отнимая силы и волю. Он тогда был почти уверен, что сходит с ума или умирает, а может, и то и другое одновременно.

Гай прикусил губу и потряс головой, отгоняя мучительное воспоминание то ли о мороке, то ли о произошедшем на самом деле. А потом заорал так громко, как только мог:

— Не дождетесь!

Эхо разнеслось над этой «священной рощей». Гай оглянулся по сторонам. Вот чего он добился своим криком? Что хотел доказать и кому? Жрецу? Локсли? Их покровителям? Или тому существу? Для них все — игрушки, которых безнаказанно можно обмануть. Всегда были, есть и будут. Развлекаются, пока не наскучит, а потом просто бросают, хорошо, если не сломав перед этим.

Ведь Гай на собственной шкуре знал, как это происходит.

Шериф в свое время пообещал ему денег. Вот только за эти обещания, а вовсе не за сами деньги, которые надо еще «заработать», его вынудили делать огромное количество других вещей, до того момента не упоминавшихся вовсе. И очень малоприятных, причем со всех сторон.

— Вы, Гизборн, не стоите тех денег, которые я вам плачу. И пока с моей стороны это чистая благотворительность и даже проявление христианского милосердия. Ведь не могу же я, в самом деле, позволить, чтобы вы умерли с голоду под забором.

Так почему он тогда согласился не раздумывая? Потому что в нем еще жили надежды и это был шанс покинуть аббатство Святой Марии с финансовой выгодой для себя и перспективой неплохой карьеры. Все-таки не просто управляющий аббата Хьюго де Рено, а помощник шерифа Ноттингемского. Можно сказать, второй человек в графстве. С какого конца только? И что из этого получилось в результате? Ведь шериф обстряпал все так, что предметом этой гнусной сделки между братьями оказался сам Гай, понявший это слишком поздно. Да, нанимая его в качестве своего помощника, шериф, по сути, покупал совсем не его службу и не его личную преданность, хотя при чем тут она и сами де Рено, ведь Гай никогда не был и не будет их вассалом. Покупали его как «мальчика для битья», не более того.

Но он старательно гнал от себя эти мысли, наверное, пытаясь защититься. Он тогда еще не знал, что это бессмысленно. Хотя все было ясно еще до попытки поймать Локсли с помощью ведьмы из Элсдона. Но одно Гай уже тогда понимал прекрасно — для братьев де Рено его жизнь ничего не стоит. На озере он сказал этому разбойнику чистую правду.

А после истории с евреями спрятаться от этого он уже не мог, у него отпали и всякие сомнения, и последние иллюзии. Только изменить положение вещей не получилось до сих пор, и он был всем обязан своим «покровителям», а за кусок хлеба на обед и крышу над головой платил, в общем-то, собственной жизнью, собой, если в корень посмотреть, терпя постоянные моральные издевательства даже на людях. А не платить не мог — у него не было выбора. Вообще-то, выбор для него изначально не существовал, но была создана очень правдоподобная его иллюзия. Вот на нее и купился.

А Локсли? Ведь нельзя исключать вариант, что его тоже используют как своего рода инструмент, потому что этим тварям нужен кто-то такой, весь из себя подходящий и приятный со всех сторон, внушающий расположение и доверие, вызывающий мгновенные симпатии. Да еще и с правильным репертуаром, да в нужной тональности.

Только все эти его мелкие подачки крестьянам (милостыня, по сути, что богоугодное дело, вообще-то) не делает происходящее тут непотребство чем-то достойным. И его роль во всем этом не становится более благородной. Но одно примазывается к другому, и за парой-тройкой хороших поступков становится не видно остального дерьма. Или его просто не связывают с этим. И сам он не понимает, во что ввязался и что тут происходит, принимая все от своих покровителей за чистую монету. То есть и этому придурку с три короба наплели и наобещали и для затравки кинули кусочек чего-то очень желаемого, а он слепо поверил во все и клюнул. Только на что бы он ни клюнул — это все равно крошки от пирога. Может быть такое развитие событий? Еще как может!

Особенно если вспомнить, как Локсли решил отправиться с Ричардом в Святую землю, а после заделаться королевским лесничим, и что из этого вышло в результате. А может быть, он и купился-то на это предложение, потому что понял, что здесь, в Шервуде, он просто кукла этого колдуна, и тот вертит им, как хочет? Может, он тоже поздно понял, что происходит, и служба королю была его шансом сбежать от этого рогатого чудовища и вернуться к нормальной жизни, иметь семью?

Нет, не может! Никогда! Локсли изначально прекрасно понимал, на что идет и что творит, даже если это не его идея и он не знал настоящих зачинщиков. И возвращение к нормальной жизни его не интересовало ни капли. Так пусть, сколько влезет, играет в эти игры и надеется, что его самого, его жену или его людей не пустят под нож, когда понадобится! Он думает, что для него, как для того козла во главе стада овец, которых он ведет на бойню, лаз будет открыт всегда? Нет, только пока он устраивает своих хозяев.

Его, Гая Гизборна, это тоже касается. Шериф продаст его с потрохами, как только запахнет жареным. Не хотелось бы до этого доводить, но тут уж как получится, и решать вряд ли будет он сам. И голову Локсли, его не спросив, точно так же положат на алтарь Рогатому, если что. Очень может быть, что как раз на этот самый.

Только он, Гай, в этом балагане участвовать больше не будет! Все! С него хватит! Да, он не может прямо сейчас избавиться от де Рено, но пока еще жив, а значит, есть и надежда в один прекрасный момент все изменить. Ему нужно только немного удачи и небольшой шанс.

А тут делать больше нечего, надо ехать в Ноттингем и заниматься делами, там их по горло. Он вытер рукавом все еще капающую на алтарь кровь, взял под уздцы своего коня и пошел прочь. И не видел, как красные капли впитались в камень, не оставив на нем и следа.

***

Хэрн наблюдал за человеком в синем плаще и думал, что сын сделал прекрасный выбор, но своими действиями... Вернее, своего земного воплощения, хотя сейчас это, в сущности, значения уже не имело. Прошлого было не изменить и сначала не начать.

Да, его сын загнал ситуацию в тупик, а значит, и себя. Обратный путь простым не будет. Ни для кого из них.

Но еще сложнее был вопрос, как уберечь и так называемого «врага» его сына. С недавнего времени тот тоже нуждался не просто в присмотре, а в самой настоящей защите. Того, что уже сделано, может и не хватить.

К тому же надо придумать что-то и персонально для Робина Локсли. Слова «Охотник, защити нас» всегда были не пустым звуком, только сейчас для его сына этого недостаточно. А временное затишье в любой момент может быть прервано, и надо быть готовым к этому.

***

Три месяца спустя

Робин лежал на камне и слушал шум ветра в кронах вековых дубов — хранителей этого кромлеха. Слушал и вспоминал последние события. Столько всего успело произойти, что голова кругом шла. Он чуть было не стал жертвой барона Беллема из-за колдовства ведьмы. Ему пришлось взглянуть в глаза самому дьяволу, и он выдержал это. Он смог. Но вот сейчас, когда все хорошо, почему опять он тут, на каменном столе? В единственном месте, где исчезает это грызущее чувство не своего. И почему перестали сниться те странные сны про человека в плаще? Впрочем, личные тоже перестали, и ему их не хватало. Особенно их.

Робин закрыл глаза, прислушиваясь к шуму ветра, рассчитывая попасть в такую же полуявь, как на прошедшую Литу. Но ощутил только мягкое тепло от осенних солнечных лучей на лице. Он полежал еще немного, но так ничего и не случилось. Это огорчило, но, может, на самом деле все идет как надо? Он помогает людям, борется со злом и дает надежду — он герой! Он вернул потерянную стрелу и победил сатанинских красных всадников. Наверное, это и было тем испытанием, про которое говорил отец, просто в этот раз внезапно он преодолел его? Очень может быть.

И он был истинным Сыном Хэрна в тот момент. Робин не мог это описать, но почему-то точно знал: в нем тогда был сам дух Рогатого! Единственное, что смущало, — огромная разница в ощущениях. Ведь на Литу все было совсем иначе, и что произошло тогда, он так до сих пор и не понял.

Вспомнился старый отшельник на скалах, сказавший ему, что он Избранный. А ведь это был чужой, посторонний человек, не знавший его, увидевший в первый раз, но тут же признавший в нем это «что-то» — его избранность. Да, он сумасшедший, но его помощь была так вовремя. Прямо как чудо! И благодаря этому чокнутому старику у Робина появилась возможность спасти себя и заколдованных друзей.

И что это значит? Только одно — все шло так, как должно было. А еще это означает, что он, Робин Локсли, Человек в Капюшоне, Король Шервуда, Сын Хэрна, на своем месте, и нигде больше он быть не может. А все эти испытания и сомнения, навязчивые мысли и прочая муть, просто нарочно созданные помехи, и все. А задача самого Робина была не позволить им сбить себя с истинного пути.

Наверное, поэтому те сны и не приходят больше, а жаль. Он любил их и не хотел терять. Подумалось, что надо бы у отца спросить об этом, но не сейчас, а чуть позже, сейчас Хэрн занят.

Впрочем, Робину тоже есть чем заняться. Они еще не отпраздновали как следует их последнюю победу в Равенскаре, почему бы не сделать это сейчас? Тем более что завтра Ман Фоуэр — осеннее равноденствие. К тому же им достался нехилый бочонок прекрасного вина. А в Ноттингеме начнется ежегодная гусиная ярмарка, что означает неплохие барыши участников, и, соответственно, часть из них непременно осядет в Шервуде. Ведь такую возможность упускать грех. И соскочив с камня, Робин отправился к друзьям.

Chapter 9: Эпилог

Chapter Text

Лесной бог опустился на колени и осторожно просунул руку между толстых, уходящих в лесную подстилку корней. Сосредоточенно обследуя что-то в глубине, он наконец нащупал то, что искал. И вытащил меч. Давно не чищеный, слегка потемневший, но вполне пригодный к использованию. Кряхтя, встал на ноги, поднял находку и попробовал пальцем лезвие. Еще острый!

Рогатый поднял клинок над головой. Луч уже холодного осеннего солнца скользнул по его поверхности, высветив надпись.

Завернув оружие в кусок шкуры, Хэрн сунул его под мышку и деловито направился в пещеру. По дороге он думал, что обходной путь в некоторых случаях может оказаться быстрее и эффективнее прямого, с которым у его сына как-то не задалось. Тем более с учетом особенностей, так сказать, второй стороны этой проблемы. Да, без него теперь не обойтись никак.

Значит, нужно придумать другой способ. В сложившихся обстоятельствах надо использовать все пути, даже если они, пути эти, кажутся невозможными или вовсе безумными. На кону слишком многое, чтобы пренебрегать чем-то.

Робин во что бы то ни стало должен занять свое место по праву, потому что только он сможет противостоять Азаилу, как это следует сделать. И в этом ему надо помочь, вовремя поддержать. А гарантии, что он не упустит данный ему последний шанс, нет — ох уж эти его тщеславие, заносчивость и самомнение! Вот так ради возможности почувствовать себя на высоте он всякий раз упускает так необходимое ему у другой стороны и, разумеется, проигрывает.

А у его противника тоже находится чем ответить и что противопоставить. И пока рыцарь не вспомнит про свое благородство, как говорит, «применительно к этому случаю», ничего не изменится ни для кого. А сам он этого не сделает, не сможет. И пока не переносит Сына Хэрна и Короля Шервуда даже на дух. Но это касается и Робина тоже, только у него будет свое. И не менее трудное.

В случае того парня против будет играть именно его изломанная душа и ожесточенное сердце. Любопытно, что истинно природной злобы и жестокости в нем нет ни на волос — все «благоприобретенное». И теперь уже он сам делает из себя чудовище, думает, так ему жить легче. Результат, естественно, оставляет желать лучшего, но парень с редкостным упорством продолжает это занятие. Да, он упрям, но это может оказаться даже хорошо. Однако в нем есть и другое, например его любознательность, хоть и с изрядной долей скепсиса, но и со стремлением докопаться до истины.

А вот в случае Робина против будет играть самое страшное — его собственные тщеславие, заносчивость и гордыня, слишком часто выходившие ему боком. Его задача всегда была победить их, но до сих пор он не продвинулся ни на шаг.

А «оживший» настоящий враг тем временем стремительно обретает прежнюю силу, и значит, вскоре попробует вновь напасть. Колдовство ведьмы с попыткой украсть стрелу и принести Сына Хэрна в жертву были только цветочками. А вот мечи Вейланда — это уже ягодки, правда, не самые крупные. Но урожай только начинает «созревать». И времени слишком мало.

«Ну, Саймон де Беллем, раз уж ты так сам себя теперь называешь. Так просто ты своего не добьешься! Ты знаешь, что всегда остаюсь я!»

«Посмотрим!» — донесся откуда-то издалека ехидный смешок.

***

Робин озадаченно чесал в затылке. Он был готов поклясться, что все предохранительные метки целы, но в схроне точно кто-то побывал — крышка была не тронута, а вещи под ней почему-то лежали не совсем так, как он их оставил. Как будто рылся кто-то.

И куда-то делся меч, который тут в прошлый раз был. Или не был? Вроде бы Робин оставил его под пучком стрел, завернутых в холстину, но сейчас он уже был совершенно не уверен в этом.

Вообще-то, Робин вспомнил про этот меч случайно, потому что решил сделать подарок одному славному йомену, которому на днях немного помог. Вот и слазил в схрон, а клинка не оказалось. Странно.

Но думал Робин над этой загадкой не дольше нескольких ударов сердца, потому что ему вдруг пришла мысль, что, скорее всего, он просто перепутал схроны. А потом вроде бы начал припоминать, что этот меч они еще когда продали, вместе с прочими вещами скопом. Ну продали, и черт с ним!

Выходит, не судьба парню тем мечом помахать, придется довольствоваться простым солдатским. Тоже вполне сносное оружие. Можно еще арбалет дать, благо этого добра у лесных стрелков всегда в изобилии, поскольку им самим оно без надобности.

ГЛОССАРИЙ

Общие тяжбы — жалобы частных лиц по имущественным вопросам вне интересов короны.
Placita согаnае (лат.) — уголовные дела.
Gouais blanc — сорт винограда, который благодаря его неприхотливости можно было выращивать не только в южных краях.
Privilegium clericale (лат.) — привилегия духовенства.
Речь о «Географии» Страбона и «Записках о галльской войне» Юлия Цезаря.
Carthago delenda est (лат.) — Карфаген должен быть разрушен.
Vae Matrem vestram... Stercus accidit (лат.) — Твою мать. Вот дерьмо.
Immanissimum ac foedissimum monstrum (лат.) — жирное вонючее чудовище.

Series this work belongs to:

← Previous Work Part 15 of Король и рыцарь Next Work →
← Previous Work Part 5 of Явь и сны

Works inspired by this one:

Actions

Kudos

Laudatio, AugustMay, EdelTina, Raven714, and IsabeauDeNavarre as well as 4 guests left kudos on this work!

Comments

IsabeauDeNavarre on Chapter 1 Thu 29 Jun 2023 02:09PM UTC

Ich bin ja wirklich neugierig, wo diese "Reise" hingeht.

Comment Actions
- Reply
- Thread
1. fish_of_happiness on Chapter 1 Thu 29 Jun 2023 06:37PM UTC
  
  Ein bisschen Geduld. Aber das ist eine Fortsetzung von „Lost Chance“, wohin kann es sonst gehen?)
  
  Comment Actions
  - Reply
  - Parent
  - Parent Thread
  - Thread
IsabeauDeNavarre on Chapter 9 Sat 05 Aug 2023 04:15PM UTC

Ich lese das Ende dieser Geschichte mit einem weinenden und einem lachenden Auge.
Ich bin etwas traurig, weil es immer noch keine Auflösung gibt, aber auf der anderen Seite freue ich mich darüber, noch mehr davon zu lesen.
Vielen Dank für die Geschichte, die ich sehr genossen habe.

Comment Actions
- Reply
- Thread
1. fish_of_happiness on Chapter 9 Sun 06 Aug 2023 04:09AM UTC
  
  Vielen Dank für Feedback, ich weiß es wirklich zu schätzen
  Ja, diese Geschichte ist noch lange nicht zu Ende. Es ist kein schneller Prozess, die Situation zu lösen. Während diese beiden immer noch wenig Verständnis dafür haben, was mit ihnen und zwischen ihnen passiert
  
  Comment Actions
  - Reply
  - Parent
  - Parent Thread
  - Thread

Actions

Work Header