Work Text:
Для Гая это было настолько жуткое лето, что даже и сравнить не с чем. Но апофеозом этого непотребства стала все же не попытка поймать Локсли и то рогатое чудовище на Иванов день, а, как это ни странно, Хантингтон. Тот, который, мать его, Ральф. Вернее, история, в которую Гай вляпался по милости этого типа.
В Ноттингеме Хантингтон появился и обосновался из-за одной из самых паскудных привычек Роберта де Рено, а именно тащить в дом всякую гадость. Чего никогда не было замечено за аббатом. Вот тут братья отличались друг от друга как небо и земля, причем неважно, шла ли речь о предмете или о человеке. И в случае шерифа с последними дело обстояло еще хуже, чем с первым, особенно если вспомнить одного загадочного гостя и чем все закончилось.
Если бы Гай тогда знал, чем закончится эта история!
Но он об этом пока даже не подозревал, он стоял, подперев плечом стену и скрестив руки на груди, и с большим скепсисом смотрел, как ширится на морде Ральфа Хантингтона его наглая ухмылка, которую тот пытался выдать за любезную и приветливую улыбку. Шериф тем временем читал вслух рекомендательное письмо, согласно которому Ральф разве что святым не был.
Гай же, слушая этот бред, невольно думал, что неплохо было бы отловить того рекомендателя и засунуть ему эти его рекомендации... Чтоб неповадно было раздавать их таким хлыщам и мудозвонам, как вот этот. Но с другой стороны, учитывая некоторые особенности натуры Хантингтона, не исключено, что рекомендатель сам стал жертвой этого обаятельного мерзавца.
И вот же странно: когда всем представили Ральфа Хантингтона как еще одного помощника шерифа, то внезапно появившийся у них аббат Хьюго — вот нюх у него что ли?— глядючи на все это, аж лучился благостью, что было явным признаком затеваемой им особенной гадости. Церковник устроился в кресле у камина, щурился на огонь как кот, прихлебывал вино из кубка, периодически косился на своего брата и что-то предвкушал. Причем с большой буквы. А господа Ренар и Клемент — стюард и констебль замка Ноттингем — при виде Ральфа почему-то сразу и сильно напряглись, переглянулись и постарались быстренько свернуть процедуру знакомства. И тут же, сославшись на занятость, разбежались по своим делам, да так, что Гай их обоих отлавливал в замке почти полдня. В иное время можно было бы подождать, когда они сами объявятся, но дела-то делать надо и вопросы решать тоже.
Нашлась эта сладкая парочка на башне, и вот тут-то он и услышал крайне странный разговор. Про прОклятую должность помощника шерифа. Вот прямо так они и сказали. Дескать, тут много лет по этому поводу был такой проходной двор и бардак, что дальше некуда. Люди сами со службы увольнялись буквально на пустом месте через месяц, один выдержал целую зиму, а потом сбежал. Пару лет должность и вовсе пустовала, а обязанности распределяли между... в общем, кем попало. И все пытались правдами и неправдами от них отбрыкаться. Эта чехарда продолжалась, пока не появился нынешний помощник шерифа — Гай Гизборн. И вот уже больше года он все еще тут— своего рода рекорд, но с другой стороны это такой кошмар, что не приведи Господь, причем в первую очередь для самого сэра Гая. И народ начал поговаривать, что прОклятую должность только прОклятый и может занимать. А иначе как проклятием все, что с Гизборном происходит, назвать сложно, и нету дыма без огня, и прочее в том же духе.
Только вроде бы все пришло в некоторое стабильное состояние, вдруг откуда ни возьмись появился второй помощник шерифа... Это наводит на всякие нехорошие подозрения и опасения, как бы так не получилось, что в результате у де Рено вообще не останется ни одного помощника. И по всему видно, что новоприбывший тут особо стараться не будет, а все его поползновения в эту сторону — только по первости и для создания хорошего впечатления. А сэр Гай уже не один раз пытался уволится со службы, только из-за Робина Гуда у него это не получилось... Но если сейчас он все-таки уедет, как бы так не вышло, что вот этот Ральф на службе долго не протянет, и не факт, что уволится сам... И на сем предположении господа Ренар и Клемент свой разговор свернули.
Услышанное Гая очень сильно озадачило, но одновременно и окончательно подтолкнуло к решению убраться из Ноттингема как можно скорее и при первой же возможности.
Но раз уж так получилось, что пока они с Ральфом Хантингтоном оба на службе у шерифа, и это обстоятельство на кривой козе не объедешь, то придется как-то... приспосабливаться, что ли? Хотя бы на ближайшее время. Перспективы от этого вырисовывались далеко не радужные, но другого выхода Гай пока не видел.
К тому же они оба являлись королевскими рыцарями — еще более неотменяемое условие — а сие значило, что в общении правила куртуазии и прочий политес хочешь-не хочешь, а надо как-то соблюдать. Опять же, пока они оба на службе в одном месте, а не в разных. И не важно, что при иных обстоятельствах и с учетом подробностей знакомства... вот срать бы рядом не сел!
А знакомы они с Ральфом были не сказать чтобы так уж давно, но более чем достаточно, чтобы Гай составил себе непоколебимое ничем мнение на его счет. И задался вопросом, как вообще Хантингтон умудрился получить рыцарский пояс? Об этой подробности своей биографии тот старался не распространяться, тогда как об остальном болтал без умолку. Хотя, если подумать хорошо, это настолько скользкий тип, особенно по части втереться в доверие... В общем, как выразился один из сотоварищей Гая по турнирным делам, «без масла в задницу влезет». И оказался, можно сказать, что и провидцем, поскольку Ральф был единственный, кто из их компании на том турнире нашел себе покровителя. И уехал даже не попрощавшись. Но это было уже позже. Пока же его взяли седьмым в ватагу молодых рыцарей, решивших попытать счастье на турнире в Ашби, а в складчину было не так дорого.
Только в деле махания мечом Хантингтон оказался....ну... как бы это поприличней сказать? В общем, не особенно хорош. Как потом выяснилось, с копьем этот самый Ральф управлялся еще хуже, и именно из-за него они тогда потеряли единственные на всю их компанию доспехи. Причем не собственные, а взятые на этот турнир в долг у еврея. И как раз в тот же день Ральф и слинял. Сволочь.
Про компенсацию убытка, понятно, можно было забыть, но, что хуже всего, возможность как-то разжиться деньгами или перспективой дальнейшего заработка накрылась медным тазом, и их веселая компания разбежалась кто куда.
Единственное, что хорошего произошло с Гаем на том турнире — он обрел Фьюри. Только и тут не обошлось без проблем, а именно он выкупил жизнь лошади, практически сняв с себя последнюю рубашку. Но тогда дело обстояло так, что если бы понадобилось, Гай и штаны бы снял.
«У лошадей точно есть душа», — пришло ему в голову, когда он увидел эту страшную картину — конь потерял хозяина и понимал это. От горя и тоски он как взбесился и кружил вокруг мертвого тела на ристалище, не подпуская никого. То есть, совсем никого. Гай прекрасно понимал это благородное животное, и у самого сердце разрывалось от боли, когда он представлял ближайшее будущее этого великолепного жеребца. Наверняка его будут пытаться сделать управляемым, но вряд ли преуспеют. Вероятнее всего, он окончательно взбесится, и тогда его убьют. И произойдет это скорее раньше, чем позже.
Гай не помнил в какой момент решился, как подошел к нему и что делал... Очнулся уже обнимающим коня за могучую шею. А тот стоял, не шелохнувшись, только видно было, как вздымаются и дрожат мокрые от пота бока. Зато помнил, как ночевал в стойле вместе с ним — не мог уйти. И вытянувшуюся от изумления морду Ральфа Хантингтона он тоже помнил.
—Ты что, колдун?
— Окстись!
— Как ты смог его приручить? Это настоящий дьявол во плоти! Ты же сам видел что он вытворял.
— А про чудо господне мысль тебе в голову не пришла?
Но особенно хорошо Гай помнил тот момент, как сложил перед ростовщиком-евреем все более-менее ценные вещи, которые имел, а брат погибшего хозяина коня стоял рядом и ждал. И разговор их перед этим тоже помнил весьма неплохо:
— Вы же прекрасно понимаете, что этот конь стоит гораздо больше, чем я прошу за него. Я и так предложил вам очень скромную цену, учитывая и ваше финансовое положение, и обстоятельства. Да, конечно проще было бы его убить, но зачем доводить до таких крайностей? Тем более, что вам нужен этот конь, а мне нужно заплатить еврею.
— Но ведь эта сумма не покроет ваш долг, не так ли?
— Но вы же хотите сохранить жизнь этой лошади, а я предлагаю вам возможность. Мог бы и не предложить. Но вместо благодарности вы проявляете дерзость и ведете себя недостойно рыцаря. Вы что, только вчера шпоры получили и еще не поняли этого?
— Тогда давайте побыстрее закончим дело, — сквозь зубы произнес Гай.
Когда формальности были улажены, бывший... ну, пусть будет владелец, уже будучи в дверях, высокомерно бросил через плечо, что жеребца зовут Фьюри. И что зверь и раньше-то не обладал покладистым характером и с ним изрядно намучились, но, слава Господу, избавились — нашелся дурак, который его купил.
После этой сделки у Гая остались только медальон деда на шее и нож, подарок от него же, спрятанный за голенищем старого полуразвалившегося сапога. Осталась рыцарская цепь — еврей отпихнул ее от себя как мышь дохлую, едва разглядел, что не золотая. Ну и меч в ножнах, да пустая седельная сумка и старый недоуздок — своего палфри и вьючную лошадь со всей еще приличной сбруей Гай отдал тоже. И кольчугу со шлемом вдобавок
Но предупреждение насчет характера коня все-таки оказалась неправдой. Проблема была не в его так называемой исключительной злобе, на поверку оказавшейся элементарной непокорностью чужим людям, а в специфике здоровья. Вот оно у жеребца оказалось довольно... кхм... своеобразное. А на это наложилась скверная привычка есть что попало. Нет, от чужих Фьюри ничего не брал — сам находил. В общем, не особо хорошее сочетание, мягко говоря.
Ральф же тогда насмехался над Гаем чуть ли не публично, за что едва не получил по морде — он не понимал, как так можно поступать всего лишь из-за лошади, а Гай чувствовал, что этот человек все равно ничего не поймет, даже если, объясняя, выбить ему все зубы и переломать все кости, вырвать язык и выколоть глаза. Нечем там понимать. А еще считается рыцарем, мать его!
Именно после того турнира, едва разжившись самым дешевым седлом и прочей сбруей для коня, Гай ухватился за первое попавшееся предложение постоянной службы — монастырю святой Марии в Ноттингемшире, а именно некоему аббату Хьюго де Рено кровь из носу требовался стюард. А Гаю позарез требовались деньги и крыша над головой — был конец лета, почти осень, а за ней неумолимо приближалась зима. И он был безмерно благодарен аббату, который, взял его на службу мало того, что без рекомендаций, так еще и выдал аванс — обзавестись не только насущно необходимым, но и приличной новой одеждой, в том числе и зимней. Хотя плащ подарил со своего плеча и, соответственно, в своих цветах. Новую одежду Гай заводить себе не стал, он забрал старые дедовы вещи, которые хранила матушка. Но мантию в цветах рода Гисборнов пришлось шить заново — на ней сэкономить не удалось. А обойтись тоже не выйдет — по статусу положено.
Но самое главное, Гай понимал, что от него тут ждут изрядного служебного рвения и стараний. Ему нужно было доказать, что он достоин и доверия, и места. Вот он и доказывал как мог. Наверное, с этого и начались его мытарства в Ноттингеме и по сей день никак не закончатся. Ну, хоть одно утешение — с голоду не помирает и без долгов живет...
С того турнира и их с Ральфом последней встречи прошло три года. И вот Хантингтон объявился в Ноттингеме, да не просто так, а в качестве еще одного помощника шерифа, и первое, что сделал на новом месте службы, — подставил Гая. Мелко. Во всех смыслах мелко. Повод яйца выеденного не стоил и выигрыш тоже.
Наверное, это надо было расценивать как своего рода предсказание будущего, но Гай как-то не придал значения. Да, Ральф Хантингтон в своем амплуа, ну что теперь? Связываться еще с этим говном? И без этого дел полно и проблем хватает. Вот, например, к матушке ехать надо в Кингс-Мид,1 давно уже и сильно настаивала. Короче, не до Хантингтона ему, так что не пошел бы тот на... в общем, как можно дальше.
Однако «в гостях» у матушки выяснилось, что она, оказывается, знает этого самого Ральфа. При каких обстоятельствах она с ним умудрилась познакомиться, по монастырям шастая, было загадкой, но тот типчик навестил леди Гисборн вот практически в прошлом месяце — он привез с оказией письмо от каких-то родственников со стороны, прости Господи, сэра Эдмунда, чтоб ему в аду икалось.
И теперь только и разговоров было о том, какой это приятный и даже утонченный молодой человек, какой вежливый и обходительный, как он интересуется людьми, не то что некоторые. Некоторые при этом всерьез подумывали, а не свернуть ли разговор, пока еще можно держать в узде свое желание свернуть кое-кому шею.
Гай тогда значения словам матери не придал и вообще не особо задумывался, как этот Хантингтон умудрился с ней познакомиться. Как не придал значения и другим вещам, а именно, зачем этому мудозвону вдруг интересоваться старым манором и тогдашними соседями, что ближними, что дальними.... Ну и много чем еще вокруг да около. В том числе и родственниками со стороны самой леди Маргарет. Но тех изначально кот наплакал, а со смертью деда так и вообще кончились. Гай тогда посчитал все эти любопытствования ничего не значащей мелочью. Как потом выяснилось, очень зря и опрометчиво.
Впрочем, оправдания у него нашлись — он был целиком поглощен новым и совершенно случайным знакомством с одной девушкой, семья которой жила где-то недалеко от Личфилда, а здесь, в Кингс-Мид, они навещали какую-то свою родственницу. И улаживали свои дела в Дерби, само собой.
Его прекрасную леди звали Розмари. Он встретил ее в монастырском саду, когда искал там свою мать, как ему указала приоресса.
Она шла навстречу и несла в руках большую чашку, доверху наполненную только что сорванными ранними яблоками.
Он поклонился, уступая дорогу, а она остановилась и, улыбаясь, спросила:
— Хотите яблоко?
— Да, спасибо...
Он взял лежащий на самом верху большой золотисто-красный плод и вдохнул его нежный аромат, а потом не удержался и впился зубами в сочную мякоть. Яблоко хрустнуло чуть ли не на весь сад.
Девушка тихо засмеялась. Гай смутился и покраснел. Ему вдруг стало стыдно перед ней, что он за время своей жизни в Ноттингеме и этой гребаной службы не пойми кем растерял остатки не бог весть каких манер и почти одичал. Негоже так вести себя рыцарю в присутствии леди... А она вдруг сказала:
— Я тоже предпочитаю есть яблоки таким способом, так они гораздо вкуснее.
Гай провел в ее обществе почти до вечерни и вдруг понял, что это, по сути, самый лучший день в его жизни. Он смотрел на нее, любуясь шелковистыми волнами каштановых волос и ореховыми глазами, ее мягкой улыбкой. И при этом не вожделел ее. То есть, пока нет, но она ему очень нравилась. Пока он просто восхищался, наслаждаясь ее обществом, их беседами обо всем... Она позволяла ему находиться рядом с собой и была искренне любезна и добра, а не просто вежлива как многие другие.
Он узнал, что она единственная дочь в семье и у нее есть старший брат, но он уже давно живет своей жизнью. А она живет с отцом и развела в маноре огромный плодовый сад и огород, полный трав и цветов. И она очень любит возиться там, в своем саду. И не слишком-то жалует разные большие сборища и балы местной знати, чувствуя себя там очень неуютно.
Гай прекрасно мог ее понять, потому что сам ощущал то же самое — все равно он был чужим на этих пирах. И королевских в Ноттингеме, и прочих... встречах местных баронов, куда часто вынужден был сопровождать своего шерифа.
Он не заметил, как рассказал ей про всю свою жизнь, а все потому, что чувствовал ее расположение к себе, и это, вопреки тому, что его имя, а значит и сопутствующая слава, были ей уже знакомы. Но она испытывала искреннюю симпатию к нему, и это наполняло его душу радостью, которой он не чувствовал уже давно.
Когда же его новой знакомой пришла пора уезжать, он плюнул на приличия и нагло вызвался проводить ее до границы графства. И она согласилась! Ее отцу это по душе не пришлось, но он промолчал.
По дороге Гай узнал, что ее семья планирует вскорости вновь поехать по делам в Дерби, а значит, снова остановятся в Кингс-Мид в странноприимном доме. А будет это на день святого Матфея (21 сентября). И что леди Розмари будет рада снова встретить Гая, если такое возможно. Он поклялся приехать во что бы то ни стало.
На прощанье он поцеловал ей руку, а она очень смутилась, видимо старалась избегать этого. Только в этот раз не успела, потому что он со своими... прямотой и дуболомством просто взял ее ладонь в свою и поднес к губам. Ее рука с большими и сильными пальцами пахла травами и была немного грубоватой и жесткой для леди ее положения, но это не имело для него значения... Вернее имело огромное, но совсем иное: он смотрел на эту руку и ее хозяйку и ему казалось, что его старые сны обрели реальность. Те самые… о своей истинной любви. Совпадало практически все: она была одного с ним роста и стройной, но не хрупкой, у нее были темные шелковистые волосы… А самое главное — он чувствовал, что ей он позволил бы с собой все абсолютно. И для нее — чтобы не пожелала. Он боялся спугнуть удачу, но тем не менее не мог не думать неужели свершилось чудо и он встретил, наконец, свою леди? А потом она вытащила из поясной сумки четки из зеленых плодов шиповника, которые сделала в обители, и подарила ему на память об их знакомстве и в залог их будущей встречи.
Он возвращался в Ноттингем пьяным от счастья, и ему было плевать, что шериф может не отпустить его, потому что Гусиная ярмарка.2 Но Гай решил, что приедет, даже если ему для этого придется уйти со службы. До встречи была еще половина августа и чуть больше половины сентября, есть время выбрать подобающий подарок для своей леди... серебряная фибула на плащ, например. И если она не отвергнет ни этот подарок, ни что он может ей предложить, значит не отвергнет и его самого. Если она согласится разделить с ним свою жизнь, то он тут же попросит ее руки. Он так надеялся, что на этот раз ему повезет, наконец, и он обретет семью.
А с гусями всех сортов и мастей пусть Хантингтон разбирается, раз он теперь тоже помощник шерифа.
***
— ГИСБАААААААРН!
Эхо разнеслось по залу ноттингемского замка.
«Да твою мать! Ну что опять?»
Только приехал из монастыря, где аббат ему всю душу вымотал, а тут его шерифство, чтоб он провалился в преисподнюю! И наверняка срочное поручение придумал, да еще исключительно важное, прямо вопрос жизни и смерти, не иначе. Как же эти братья де Рено ему надоели. И вместе, и поврозь. Только ему от них деваться было некуда.
— Дражайший мой Роберт, раз у тебя тут завелся еще один помощник, то ты не будешь возражать, если Гизборн будет присутствовать в обители четыре дня в неделю, — тоном, не терпящим и тени пререканий, заявил аббат прямо с порога кабинета
— Нет, дражайший мой Хью, еще как буду, — мрачно буркнул шериф, подняв голову от горы бумаг и свитков на своем столе.
— Только попробуй — и на мои погреба можешь не рассчитывать, — ставшая почти нежной интонация церковника ничего хорошего не сулила.
— Ну, ты и крохо...! — шериф аж задохнулся от возмущения.
— На себя посмотри, — последовал спокойный ответ, а потом Хьюго де Рено добавил очень вкрадчивым тоном. — Думаешь, я забыл про пруды? И еще кое-что. И кое-кого тоже. Ты и так вдоволь им попользовался, а теперь верни, где взял.
Намеки аббата Гаю были непонятны, зато шериф, видимо, прекрасно знал, о чем речь, потому что скривился и прошипел:
— Да подавись. Пусть будет... Нет, три дня! не больше!...
— Ладно... Да прибудет с тобой благодать божия, брат мой.
— Глаза б мои тебя не видели!
— Потерпи еще минуту, я сейчас удалюсь... — чуть ли не мурлыкнул аббат, а потом повернулся к Гаю и сказал уже совсем другим тоном. — Гизборн, что ты стоишь как истукан? Собирайся, мы едем домой.
То, что в гробу он видел такой дом, Гай говорить не стал. Просто потупился, кивнул, вышел из кабинета шерифа и только за дверью позволил себе усмехнуться. Младший де Рено умел настоять на своем, когда хотел, и первое лицо графства в виде его собственного брата в эти моменты старалось с ним не связываться.
Вообще-то, угроза отлучения от монастырских погребов была не шуточная — аббат, говорят, однажды так уже сделал, и скандал был грандиозный. Суть проблемы заключалась в том, что запасы продовольствия и вина в замке были хоть и обширными, но весьма однообразными. Даже, скорее, унылыми. А персональная кладовка шерифа, со всеми ее деликатесами, разумеется, в расчет не бралась ни при каких обстоятельствах, не говоря уже про его личный винный погреб. Так что, в случае приезда высоких гостей, надежда была только на аббата Хьюго, тем более, что по части делать запасы младший де Рено был тот еще хомяк. Но к его личному винному погребу у Гая, даже как у управляющего, доступа не было, и он мог только предполагать, чего именно и сколько там обретается, а вот монастырские кладовки с остальным провиантом он видел собственными глазами. И ловил себя на мысли, что таким разносолам даже королевский сенешаль обзавидуется. Так что шерифу терять было что, и оба братца это прекрасно знали.
Де Рено тем временем продолжал орать на всю залу, аж в ушах звенело:
— Срочно найдите мне этого...!
«Да тут я, тут... где же мне еще-то быть?»
— Да, милорд.
— Явился наконец! Где тебя черти носят?
— У его милости аббата Хьюго, вы же сами с ним на счет меня догова...
Закончить фразу Гай не успел — надо было срочно уворачиваться от полетевшего в его сторону кубка. Хантингтон при этом, не скрываясь, ухмыльнулся и сделал недвусмысленный жест. Гай скривился и украдкой ответил другим жестом. Ральф картинно закатил глаза и развел руками. Шериф же был слишком занят собой и какой-то своей новой идеей, поэтому балагана, разыгравшегося между его помощниками, не заметил.
— Гисборн, у меня для тебя поручение... Мне нужны ведьмы Беллема!
— На кой х... ?
— Что вы сказали? Я не расслышал, на... что?
— Я хотел уточнить.... на когда вам их?
— «На вчера», Гисборн! Вы меня поняли?
— Да, милорд...
— Так почему вы еще здесь?
«Твою мать! Да что происходит-то?»
Как вскоре выяснилось — много что, только вот ничего хорошего.
***
Хантингтон переступил порог пыточной и скривился, нос сморщив, чистоплюй гребаный. А чего он, собственно, хотел? Ведь не в лавку благовоний пришел...
— Ну, что, развлекаешься?
«В гробу я видел такие развлечения!» — хотел было ответить Гай, мысленно всаживая в брюхо Ральфу кинжал по самую рукоятку, но наружу-то следовало выдать нечто... приличное, что ли? Вот он и попытался:
— Как видишь.
— Вижу... — заложил руки за спину оный Ральф и кивнул в сторону привязанной к столбу. — Что, упорствует?
Ведьма при этих словах зашипела аки аспид и плюнула в их сторону. Гай поморщился, ему не хотелось продолжать этот разговор, но надо было отвечать, и он буркнул:
— Упорствует.
И чуть было не предложил Хантингтону поменяться с ним местами и продолжить допрос. Однако Ральф и не думал униматься, самодовольно мурлыкнув:
— Так ты, наверное, плохо спрашиваешь? Спрашивать, дорогой мой, надо уметь. Это тебе не мечом махать или конем крестьян давить. И не девок по сеновалам валять.
И тут Гай не выдержал, огрызнувшись:
— Вот она — вся твоя. Можешь попытать счастья, а я пока пойду глотну свежего воздуха.
Встал из за стола, демонстративно уступая место, и, не оглядываясь, пошел прочь, дверью хлопнув.
Поднялся по лестнице, вышел во двор и некоторое время просто стоял там, прислонившись к стене, подставив лицо солнцу. Стоял и думал, как поступить дальше.
С одной стороны, рано или поздно, а придется вернуться в пыточную закончить дело, потому что шерифу нужен ответ, который у ведьмы. По крайней мере, должен быть. Но как его оттуда извлечь? Пока Гай в этом вопросе далеко не продвинулся, и чем дальше шло дело, тем большие сомнения в успехе его одолевали.
А может эта девка просто не знает, где сокровища ее господина? Делала вид, что знает, а на самом деле нет? И если хорошо подумать, то на кой хер Беллему рассказывать об этом хоть кому-нибудь? Особенно своим ведьмам? Чтобы они его обнесли при первой подвернувшейся возможности?
Итак, барон отбросил копыта в прошлом году, в мае месяце. А ведьмы... кстати, сколько их у него вообще было? Но они все еще обретались при развалинах, где, собственно, одну из них и удалось поймать. И жили они несколько... кхм... бедновато.
Нет, чего-то тут не сходится. Если допустить, что камушки были и ведьмы про них знали, то почему не взяли их и не сбежали в какой-нибудь Уэльс? Прямо загадка про волка, козу и капусту, то есть Беллема, ведьм и сокровища... Кстати о волках. Локсли! Как только дело начинает пахнуть хоть чем-нибудь ценным, даже относительно, то этот мудозвон тут как тут! Так что после смерти барона да заручившись поддержкой своего рогатого папаши, он живо добрался бы до драгоценностей. И раздал бы давным давно, а все бы тут же узнали. Но пока баллад об этом подвиге Геракла, сына Зевса, то есть Локсли, сына Хэрна, что-то не слыхать.
Так какой из всего этого следует вывод? Может камушков на самом деле не было? Вернее, они куда-нибудь потрачены еще при живом Беллеме? А ведьмы просто байки рассказывают всем кому ни попадя про несметные сокровища из Палестины, а на эти сказки клюют всякие местные шерифы... Делать им больше нечего!
Вот такое положение вещей больше похоже на правду, а значит, сейчас Гай попусту тратит время на все это дерьмо... Впрочем, как и всегда.
И кто бы знал, как не хотелось ему спускаться обратно в смрад подземелья! А может, потянуть время сколько выйдет? Ну мало ли, на что он тут мог отвлечься? У него и так забот полон рот, а не только ведьм мучить... Может начать с приятного — на кухню зайти, разжиться там чем-нибудь съестным и вином?
Соблазнительно, но нет, а то потом стошнит еще посреди процесса или того хуже — не удержится и со всего размаху Хантингтону по морде врежет. Не то чтобы Гай опасался скандала после, особенно с учетом способностей Ральфа во владении мечом... И не то чтобы это не доставило бы ему удовольствия, но... Шериф же его потом с дерьмом съест. И сделает это весьма нетривиальным способом — де Рено на такие дела великий мастер — при этом, растянув процесс на подольше. А садист после этого всего, конечно же, будет он — Гай Гизборн, кто же еще -то? Не его же шерифство в самом деле, как такое в голову вообще прийти может? А Ральф так и вообще невинный ягненочек получится и чуть ли не святой. Только этого еще не хватало.
Нет, скандал сейчас будет совершенно лишним, так что вместо вина лучше «глотнуть свежего воздуха».
Сколько Гай так простоял у стены, в раздумьях, он точно сказать не мог, но уж не больше получаса. А скорее и четверти хватило. Только когда он вернулся обратно в застенок, ведьма была мертва. Кто поспособствовал столь внезапной ея кончине, было понятно и козе, как и то, кого в этом в результате обвинят:
— Ну, Ральф, твою мать! Вот это называется умением спрашивать? Нет, какого...? Когда я уходил, она была еще вполне жива и даже плевалась!
— Не ори. Это целиком и полностью твоя вина — ты ее мучил весь день
— Совесть поимей! Primo — не весь день, а четверть свечи, secundo — я, что ли, приказал ее сейчас на дыбе вздернуть? Оставил тебя с ней на несколько минут, а ты успел ее угробить, не добившись ничего, подозреваю. Мои поздравления, чистая работа!
Они не заметили как в пыточную спустился де Рено, видимо, устав ждать вестей...
— ЗАТКНИСЬ, ГИЗБОРН! — от вопля шерифа в этой клетушке у Гая чуть голова не лопнула. Даже ведьма и то так не орала. — Ты обещал развязать ей язык, а ничего не добился, тупая скотина! У кого теперь узнать, где сокровища?
И тут на Хантингтона снизошло.... вот не иначе как божественное откровение. Но, честное слово, лучше бы не сходило.
***
— Вот он, этот «Дьявол»... — Хантингтон указал рукой на совершенно уродливую каменную морду на стене замка. — Думаешь, не похож?
— Отчего же? — мрачно буркнул Гай, скривившись в ответ.
Не нравилось ему все происходящее и чем дальше, тем больше. Нет, дело было не в том, что надо было пойти в замок Беллема, вот это как раз беспокоило меньше всего. Опасение ему внушал их с Хантингтоном разговор по дороге. К стыду своему он только сейчас начал понимать, какого черта этот хлыщ навещал его матушку в Кингс-Мид — он что-то пытался выяснить о прошлом Гая. Да, под благовидным предлогом, что не подкопаешься. И зачем, тоже понятно — использовать это при случае против. Только вот что именно поведала эта старая курица, растаяв от фальшивых комплиментов и улыбок душки Ральфа?
Но, видимо, поведала она что-то интересное и для Хантингтона весьма лакомое, потому что тот прицепился к Гаю не хуже чем пиявка. И с очень странными вопросами. Особенно насторожила та их часть, которая была про сэра Эдмунда Гизборна. В том числе и его, прости Господи, крестовый поход.
Про своего... кхм... для всех отца, хотя какой из него отец, если все факты учесть? Ну, в общем, его Гай старался не вспоминать вовсе. По многия причинам. И с матушкой разговоров на эту тему всеми силами избегал. Справедливости ради, следует сказать, что она и сама их редко заводила и никогда не настаивала на поддержании. А вопросов же истинного «происхождения» Гая леди Гизборн не касалась, ловко уворачиваясь даже от тени перспективы такого разговора. Но это, видимо, только со своим сыном, а вот с остальными... Раньше Гай думал, что не говорила, но теперь уверенности в этом у него здорово поубавилось, а все потому что Ральф Хантингтон. Мать его.
Поведение оного прохвоста было очень подозрительным. Primo — там в монастыре этот типчик крутился вокруг леди Гизборн, как кот вокруг сметаны, а это явно не спроста. Насколько Гай успел узнать Ральфа, тот просто так вообще ничего не делал. Secundo — потом Хантингтон перекинулся на самого Гая. И выбранная стратегия очень настораживала: один вопрос задал, на реакцию посмотрел, другой задал и снова посмотрел что будет... Словно лот закидывал, прощупать глубину. И одновременно набивался в друзья, говорил, что нет смысла соперничать и что он вовсе не хотел его подставлять. И они одно дело делают и служат тут королю, на страже его закона и прочая, и прочая....Ну-ну.
— А ты на кого больше похож на мать или на отца? — вдруг задал вопрос Ральф. Вот прямо в лоб. Причем с самым невинным видом, сука!
А Гай, замерев, уставился на него как на змею. Некоторое время они оба молчали.
— На мать, — как можно спокойнее и ровнее произнес наконец Гай. — А она на своего...
Это было неправдой, причем абсолютной, но другого ответа на этот вопрос он не давал уже лет десять, если не больше. Сам почти поверил, что похож.
— А я на отца, — улыбнулся в ответ Ральф и вдруг подмигнул с совершенно заговорщическим видом. — Сыновья должны всегда идти в отцовскую породу, а не наоборот... Знаешь ведь, как говорят? На матерей должны быть похожи дочери... Или бастарды.
«Он знает?!» — пронеслось в голове, и у Гая похолодело внутри от ужаса. Он в оцепенении смотрел на Ральфа, будучи во власти только одной мысли — не могла же матушка рассказать этому хлыщу... нет, она, конечно та еще... как бы это поприличней? Но чтобы вот так откровенно подставить?
Гай почему-то все еще очень хотел верить, что до такого леди Гизборн, будучи в своем уме — а она все еще там, как бы с ним ни прикидывалась — не опустилась бы, несмотря ни на что. Значит этот мудак как-то сам догадался? Мог. Он умный, мать его!
С большим трудом Гай смог напустить на себя горделивый и заносчивый вид и ответить, что Гизборны из Ланкашира, если кто не знал, всегда в этом отличались от остальных — особенность у их рода такая. Специфическая.
— Запомни, Ральф, не просто какие-то Гизборны, а из Лан-ка-шира Гизборны. И не путай!
Наверное, в этот момент он внутренне подписал Хантингтону смертный приговор. Но не осознал этого. Впрочем, Ральф тоже и вплоть до самого конца:
— Ты этого не сделаешь...
— Еще как сделаю!
И в пару движений кинжалом Гай разрезал крепкую веревку и некоторое время смотрел, как внизу по камням из разбитой головы его... да именно что врага! растекается кровь и мозги. Физиономия Ральфа так и застыла с выражением словно у ребенка, получившего вместо обещанного леденца огрызок яблока...
В тот момент Гай даже не подозревал, что через несколько минут что-то в этом роде ожидает и его. Он был счастлив, что свободен наконец! В его руках были драгоценные камни из тайника мертвого барона де Беллема, и это означало для него все. В том числе возможность без опаски предложить руку и сердце леди Розмари — ее отец не сможет упрекнуть его в нищете и на этом основании отказать... На другом, но не ЭТОМ!
Только вот от чего он в результате оказался свободен? Точно не от своей судьбы.
Тело словно ему не принадлежало и двигалось, повинуясь чужой воле. Голову сжимало как в тисках и от боли тошнило, перед глазами плыло красное марево, а сквозь него шел луч яркого света, настолько сильный, что глаза резал. И еще был голос Беллема... Гай услышал его у себя в голове и почувствовал, словно чьи-то холодные и липкие пальцы коснулись его лица, от этого омерзительного ощущения он потерял сознание...
Пришел в себя, лежа на каменных плитах замка. Его все еще мутило, голова кружилась, изо рта и носа шла кровь... Он знал, что ему нужно было вернуться в Ноттингем и привезти сюда шерифа, чтобы тем самым выполнить приказ внезапно ожившего Беллема. У него не было выхода, он не мог ослушаться и сбежать, хотя ему безумно этого хотелось. Не мог, потому что не в его силах пойти против — барон кто угодно, но только не человек, если он им вообще был еще тогда, до своей... смерти. Теперь понятно почему ведьмы, зная где сокровища, не воспользовались ими. Потому что их хозяин был «жив»
Он услышал какое-то шуршание с тихим урчанием где-то в стороне, в закоулках и темных углах этих жутких развалин... Он не успел сам себе вопрос задать, что это может быть, как услышал, что легкие шаги и урчание превратились в рычание, а потом в визг. Вдруг что-то хрустнуло и визг стих, зато шуршание заметно усилилось и внезапно пропало вовсе...
—Ты слышишь меня, Гай?— раздался тихий, но очень отчетливый шепот
Он с трудом повернул голову и увидел призрачную фигуру, стоящую на коленях рядом с ним. Знакомые глаза смотрели с сочувствием …
—Ты? — язык едва шевелился и Гай скорее прохрипел это
—Да, я… ты сам можешь встать?
—Я… — попытка вздохнуть и приподняться на локте на удивление удалась — Я... постараюсь…
—Пожалуйста, найди в себе силы, тебе нельзя тут оставаться
—Знаю…— Гай с трудом сел и подождал когда пол перестанет ходить волнами, как море. — Но я не понимаю куда идти…
—Я помогу тебе. Иди за мной. Шаг за шагом, просто иди за мной.
Все происходящее было настолько нереальным, что Гай не удержался и спросил:
— А может я умер…? Это многое бы объяснило.
— Нет, Гай, ты не умер. Смерть, если хочешь знать, вообще штука очень странная…
— Тогда ты — моя галлюцинация. Это тоже многое объяснило бы.
— Тоже нет. Но мы с тобой об этом как-нибудь в другой раз поговорим… А сейчас просто постарайся встать и иди за мной.
— А ведь мы уже с тобой… разговаривали. И не раз.
— Ты помнишь?
И лица Гая коснулось что-то теплое
— Да… это было… в лесу... Но кто ты?.
— Сейчас это не важно, главное, что ты меня самого помнишь. Но я, увы, не смог помешать Беллему и он сотворил с тобой все это…
—А существует ли тот, кто может ему помешать?
— Существует, Гай. Это я. Но я пока слишком слаб для открытой схватки с ним… А сейчас просто попробуй встать и пойти за мной!
Гай изловчился подняться на ноги и качаясь из стороны в сторону как пьяный пошел куда-то за этим призрачным существом, не разбирая дороги и не понимая куда он идет…. И вышел наружу, а его спутник исчез как и не было, на прощанье снова коснувшись его лица.…
Был ли его провожатый галлюцинацией или все же реальностью, Гай не так и понял, а после того морока на Литу, это могло быть все что угодно. Но призрачное существо помогло ему выбраться из подвала и он был очень благодарен ему за это… Он очень смутно помнил, что оно что-то сказало, но не помнил что именно, а вот глаза … они были очень знакомыми! Видел он уже их. И не первый раз. Причем все разы эти глаза смотрели на Гая из одного и тоже… кхм…человека — Робина Локсли. Но при этом Гай точно знал, и сам не понимал откуда у него это знание, что этому лесному чучелу эти невероятные глаза не принадлежали. Но кому тогда? И Гай все отчетливее понимал, что не сможет разгадать эту загадку, впрочем он почти смирился, да и сейчас ему было не до этого- нужно было срочно прийти в себя и как-то действовать… Вот это был тот еще вопрос.
Гай еще долго стоял, прислонившись спиной к стене, пытаясь унять дрожь во всем теле, собраться с духом и силами. Все это ему понадобится и по дороге, и в Ноттингеме...Особенно в Ноттингеме.
Он так и не понял для чего Беллему понадобился шериф, да ему, если честно признаться, было все равно. Де Рено, конечно же, не поверил, но поехал.
Только там, в замке, что-то пошло явно не по плану барона, потому что посередь «милой» беседы этих двух приперся Локсли, и оказывается, со своим ряженым в оленя папашей-жрецом.
«Весь шабаш в сборе!» — пронеслось в голове Гая, и что эта троица не поделила, кроме их гребаной серебряной стрелы, ему было плевать, но именно их шумный скандал на эту тему позволил ему унести оттуда ноги относительно целым и невредимым.
А вот де Рено, в кои это веки, так просто не отделался — он внезапно впал в какое-то очень странное состояние. Когда они выбирались из развалин замка, шериф был еще... ну, не то что бы нормальным, но, по крайней мере, он двигался сам и довольно резво, и вдруг к ногам Гая шмякнулась почти такая же невменяемая кукла, как в той истории с евреями. Гая это сперва изрядно напугало, но деваться было некуда, и он бесцеремонно привязал шерифа к себе, чтобы с лошади по дороге не упал, и доставил его в аббатство Святой Марии, где де Рено пришел в себя только через неделю.
Благодарение Господу, аббат вопросами, куда делся Ральф Хантингтон и при каких обстоятельствах, не задавался и не допытывался. Хьюго де Рено больше интересовало как свалить на Гая работы и обязанностей побольше, раз уж волею судьбы тот вынужден бывать в обители чуть ли не ежедневно. Он лишь очень осторожно поинтересовался, как же так получилось, что его шерифство... оказался в столь скверном состоянии душевного здоровья. И узнав про визит в замок Беллема, совершенно не настаивал на подробностях и брата своего удержал от таких разговоров, когда тот, наконец, пришел в себя. Только на этом везение, если можно так сказать, закончилось.
Через пару дней после того как шериф вернулся в Ноттингем уже в относительно добром здравии, а все остальные окончательно утвердились в том, что должность помощника шерифа проклята, Гай получил письмо от матери. Добрался прочитать его только поздно вечером и... Он держал в руках эту бумагу и не верил в написанное. Среди всякого прочего неважного и ненужного, мать вскользь написала, что семью его новых знакомых постигло большое несчастье — их дочь Розмари умерла от внезапной лихорадки через несколько дней после возвращения домой.
Этого просто не могло быть!
Гай наплевал на все свои обязанности и назначенные на завтра дела с поручениями братьев де Рено. И на их вопли по этому поводу ему было плевать тоже. Он еще до рассвета выехал из Чапел-Бар по направлению в Дерби, а затем и в сторону Личфилда. Ему нужно было...
Чего он хотел и чего добился? Проскакал полусотню миль в надежде на чудо, чтобы в итоге положить подарок для своей почти возлюбленной на ее могилу... Вместе с теми самыми четками из засохших ягод шиповника.
Он не помнил, сколько так стоял там на коленях и тупо смотрел на еще свежий не заросший травой холм, он был в полной растерянности, не знал как ему дальше поступить и куда идти. Он не помнил, как покинул кладбище — пришел в себя уже в седле. И даже не удивился этой странности. После всего, что с ним случилось за это лето... привык в общем.
В итоге он вернулся в Ноттингем. Опять. То есть, в очередной гребаный чертов раз! Вернее, Фьюри сам вышел на ту дорогу. Гай хотел было свернуть с нее и поехать куда глаза глядят, но... понял, что нет смысла. И сил тоже нет. Наверное, он все-таки сдался, как ни прискорбно было это признавать. Вернее, понял, что вот уже второй раз он влюбился в шанс и был готов полюбить всем сердцем ту женщину, с которой был связан этот шанс. А будет ли еще? Найдет ли он в себе силы найти его? И если все же найдет, не произойдет ли все тоже самое? Гай этого не знал. Он не знал даже где взять сил, чтобы как-то пережить хотя бы эту потерю! Он видел для себя только одно спасение и от боли, и от горя — погрузиться с головой в работу, благо приближающаяся ежегодная Гусиная ярмарка способствовала этому как нельзя лучше.