Archive of Our Own

Барон Саймон де Беллем, а вернее, тот, кто носил тело с этим именем как одежду, решил устроить себе день свободы от забот. И тянулся этот день вот уже вторую неделю из соображений уж отдыхать так отдыхать.

К тому же торопиться было уже не нужно — последняя возможность лета, увы, упущена. Теперь с активными действиями нужно было ждать до весны, а неактивные и сами подождут поры безвремения. Пока же барон устроился с большим комфортом и роскошью в личных покоях своей резиденции.

Колдовская завеса защищала его истинное обиталище от посторонних посягательств магического характера, а развалины старого донжона и мрачный антураж служили хорошей отпугивающей вывеской для обыкновенных людей. И мало кто догадывался, а уж тем более знал наверняка, что именно происходит во владениях столь неожиданно «ожившего» барона де Беллема. И мало кто знал, что владения эти имели еще и изнаночную сторону, куда посторонним визитерам хода не было. Только один незванный гость за все это время смог туда пролезть, но если уж на то пошло, то ЭТО настоящим человеком никогда и не было, больше прикидывалось.

Однако сейчас сия выдающаяся во всех отношениях персона была очень занята чем-то своим и не докучала, впрочем, как и его рогатый папаша — Хэрн готовился к зиме. Иными словами, для них всех наступало время отдыха и восполнения сил, а также подготовки к следующему раунду этого старого противостояния, и следовало насладиться такой передышкой, насколько это вообще возможно.

К тому же в саду за купальным домом, сделанным на римский манер, поспел виноград, и пришла пора его собирать. Жар лета уступал место прохладе, но до сковывающего льда зимы было еще далеко.

Саймон де Беллем любил это время ранней осени и сбора плодов земли, находя в этом особую прелесть и очарование, поистине нечто волшебное и одновременно недоступное ему. Впрочем, он умел видеть и ценить красоту и природные силы во всех проявлениях и пространствах.

В этом мире ему больше всего нравились молодые человеческие женщины, которых он считал самой лучшей частью этого людского муравейника. В довесок многие из них обладали не только телесной красотой, но и столь ценной для него природной магией и барон старался как можно больше окружать себя этими дивными созданиями. Попадались среди них воистину драгоценные жемчужины, которые, как и полагается сокровищам, не выставляли свои таланты и достоинства напоказ перед обычными людьми. Лилит была именно такой.

Он не мог сказать точно, когда начал выделять эту ведьму среди других. окружавших его. Произошло ли это случайно или же это было ее природное колдовство, а он просто попал под ее искусно наведенные чары? С сущностями такое тоже случается и не так уж редко. Но именно ее он решил сделать своей постоянной любовницей, позволять ей в приватной обстановке не обращаться к нему «мой господин». Сам выбрал ей имя Лилит и позволил задавать вопросы. Поощряя ее любопытство, он быстро понял, что обрел незаменимую помощницу в мире людей. Он не мог подарить ей вечную жизнь, и она это понимала, но ценила другие его подарки.

Саймон де Беллем разлегся на кушетке, прикрыв глаза и закинув ноги на шелковую подушку. На голове его красовался любимый тюрбан. Барон изредка подносил ко рту мундштук от кальяна и вдыхал ароматный дым из трав, которые сам смешивал. Ему совершенно не надо было открывать глаз, чтобы знать, что в купальни вошла Лилит. Он «видел», как она шла вдоль выложенной мозаикой кромки бассейна и несла в руках чашу с темным виноградом. Остановившись на пару мгновений, его ведьма скинула с ноги сарацинский тапок и, как кошка лапкой, попробовала воду. Видимо результат ее не впечатлил, и она, слегка вздохнув, проследовала дальше к лежанке, где вальяжно расположился барон.

Как только она подошла совсем близко, он приоткрыл один глаз и проследил, как Лилит поставила чашу с виноградом на низкий резной столик рядом с ложем, а сама устроилась на лежащих тут же шелковых подушках.

— Саймон, ты давно обещал мне рассказать подробно, почему ты так прицепился к этому… Локсли или как его на самом деле зовут? К его мечу и стреле этой тоже? Зачем они тебе? Причем все вместе.

Ведьма оторвала от большой кисти ягодку и поднесла ко рту своего любовника.

— Затем, любопытная моя, — барон посмотрел на угощение и соблаговолил принять, — что этот своего рода трискель есть основополагающие компоненты необходимого мне ритуала. Причем именно для этого пространственно-временного промежутка.

— Поэтому ты уже который век сидишь здесь в мире людей? — продолжила она, поглаживая рукой толстый персидский ковер, следуя пальчиком по изысканному узору.

— О, не только я, — Саймон де Беллем приподнялся на локте, потянулся за изящным кувшином и налил из него вина в золотые кубки на столике. — Рогатый тоже, пусть и не весь целиком, но тем не менее вынужден безвылазно сидеть в Шервуде. А теперь и его Сын, хотя этот и присоединился гораздо позже нас.

Барон взял кубок, пригубил его, немного посмаковал содержимое во рту и добавил:

— Но в отличие от них, я, как ты выразилась, сижу тут в исключительно приятной обстановке и еще более приятной компании… Хочешь вина?— и протянул Лилит второй наполненный вином сосуд.

— Да, и рассказ с подробностями тоже, — ответила она.

— А меня? — утробно проурчал барон и сверкнул глазами.

— Твой вопрос звучит как издевка, — нежно улыбнулась на это Лилит. — Была бы я здесь, если бы нет?

— Но по земным меркам, несравненная, это тело мало привлекательно для молодых красоток.

— Ой, будто ты не понял сразу, что я никогда не была любительницей ладных фигур и смазливых рож, но исключительно выдающихся умов и интересных личностей. А этими качествами наделены не только люди.

— Открою тебе большую и страшную тайну, — усмехнулся барон, — в большинстве своем люди этими качествами как раз и обделены.

— Тогда тем более. И рассказывай историю дальше. Для остального вода в купальне еще не согрелась, а отвар еще не настоялся. И ты обещал мне розовое масло и шафран.

— Вон в той шкатулке… —Беллем указал рукой на резной ларец в стороне и откинулся на подушки, закрыв глаза.

— А рассказ?

— Ну ладно, слушай, чаровница. Локсли, как ты уже знаешь, всего лишь земная телесная оболочка для Сына Хэрна. Да, с каплей сознания и еще меньшей долей того, что тут почему-то принято называть личностью, но развито это все ровно настолько, сколько нужно для первичного контакта и не более того.

— То есть этот мальчишка просто должен был уступить Избранному свое тело и сознание, когда от него это потребуется?

— Теоретически да, а вот практически… как скажут через несколько веков: «древо жизни всегда зеленее сухого куста теории».

— Но я оба раза отчетливо чувствовала в Локсли самого Локсли, иначе мне не удалось бы его околдовать для тебя. И я не понимаю, почему Сын Хэрна сразу не подчинил эту личность себе. Как сделал это ты, как сделал это Хэрн со своим местным вместилищем…

— В нашем с Рогатым случае это было полное поглощение и по сути уничтожение, а вовсе не подчинение.

— А этот? Почему он не поступил так же?

— Вот и я задаю себе тот же вопрос. Да, в этой физической оболочке до сих пор два, так сказать, сознания. Сын Хэрна не просто не поглотил, а вынужден действовать через личность своего земного воплощения. Со всеми вытекающими из этого обстоятельства, хм… эффектами. Но зачем Избранному все эти проблемы? Не говоря уже о том, что я абсолютно не понимаю смысла всего этого балагана.

— А может это все ЕЕ воля? Той, кого ты так и не…

Лилит умолкла на полуслове, подумав, не слишком ли опрометчиво она поступила, заикнувшись о таких вещах. Это была очень чувствительная тема. Но кажется, Саймон де Беллем был в хорошем расположении духа, по крайней мере, она не почувствовала исходящей от него какой-либо угрозы — барон лишь сощурился, как кот, его зрачки сделались вертикальными, и он некоторое время молчал, словно вспоминая. Наконец он произнес:

— Да, это ЕЕ благосклонности я пытался добиться, ЕЕ алтарь я хотел заполучить на правах нового супруга, и мне это почти удалось…

А потом снова обратил свой взор на Лилит, и его глаза опять сделались человеческими.

— То есть ты считаешь, что это ОНА поставила такое условие, решив преподать урок, как это: быть именно человеком? Право же, этот вариант мне в голову не приходил… а поставить такое условие ОНА могла. И Сын Хэрна оказался тут привязан, как веревкой, к своему земному воплощению.

Лилит снова отщипнула крупную темную ягоду от грозди и осторожно держа двумя пальцами, поднесла ее к лицу своего любовника.

— Еще винограду?

— Пожалуй…

Беллем кивнул и хитро ухмыльнулся, открыл рот, и Лилит отправила туда угощение, продолжая при этом расспрашивать:

— Разве Сын Хэрна не может найти себе еще кого-нибудь в качестве вместилища? Тем более, ты сам сказал, что нынешний с этой своей… личностью никакой ценности не представляет.

— Судя по всему, не может.

— Но почему вообще его выбор пал именно на этого Локсли? Как так получилось?

— У меня нет точного ответа на этот вопрос, — ответил ей Саймон де Беллем. — Когда я в свое время выбрал вот это тело, оно мне подошло не только по физическим характеристикам, у него был очень подходящий изъян в сознании.

— Какой? Что у сознания твоего человека тоже было «шесть пальцев»?

— Ну если так можно выразиться, да. И такой же как у тебя, любопытная моя — жажда тайных знаний. И ни каких-нибудь, а именно магических.

— А у того Локсли? Только не говори мне, что в его голове водились такие же мысли и желания! Не поверю ни за что.

— И правильно сделаешь. В том котелке булькают исключительно сказки о геройстве с легендами о мнимом величии саксонской Англии, тщеславие с гордыней и желание славы.

— Так наверняка было и у всех его предшественников, однако Избранный не снисходил до них… Это ты тоже говорил. Так чем этот Робин Гуд отличается от остальных приходивших на зов Хэрна? Ты как-то упоминал его немного необычное для местных происхождение: его родной отец был Хранителем Стрелы, а сами Локсли никогда не были саксами.

— Да, упоминал и да — они не саксы, ни один из их рода. Может быть, этот факт тоже повлиял, но не думаю, что значительно. Я думаю, что все эти особенности использовали немного по-другому, а именно подготовить человеческое сознание Локсли к самому контакту.

Лилит задумалась.

— Так значит это и есть его изъян сознания, та щель, через которую должен был проникнуть Избранный?

Беллем усмехнулся:

— Можно и так сказать. А когда он потерял надежду на свой собственный дом и свободу от своей приемной семьи, что произошло, как ты понимаешь, далеко не случайно и не само по себе, щель приобрела, как сказать, достаточный размер.

— Так ему это нарочно устроили?

— Разумеется, незабвенная моя. И что еще более разумеется, чужими руками.

— Хэрн? — темные как ночь глаза ведьмы расширились от изумления.

— А то кто же! — барон имел вид кота, сожравшего не просто мышь, а целого хомяка.

— И все-таки почему этот… Локсли? Наверняка примерно такое же было и у других. Тут полно людей со схожими обстоятельствами, а выбрали и возятся именно с ним.

— Я вижу только одно более-менее разумное объяснение: мальчишка и Сын Хэрна по какому-то загадочному совпадению внешне очень похожи.

— Кровное родство?

— Я совсем в этом не уверен.

— А остальные «сыновья»? Кто-то из них? Или хотя бы внешне был похож?

— Определенно нет, а на счет внешности… Ну как тебе сказать?.. Скорее они походили друг на друга, да и то в очень разной степени. Иными словами, я до сих пор не смог выяснить, чем именно руководствовался Хэрн, когда призывал своих «сыновей».

— Но ты все еще можешь убить этого, как ты сделал с другими до него.

— В принципе, да. Но труп самого Локсли уже ничего не даст. В самом начале это могло облегчить задачу, при этом существенно продлив путь к цели, разумеется. Но мне не удалось сделать это в тот момент, когда он был уязвимее всего, а потом обстоятельства изменились, и время было упущено. К тому же Хэрн очень хорошо защищает земное воплощение своего сына.

— Но ты говорил, что Рогатый их всех защищал, так всегда было.

— Да, но не столь тщательно как этого. Этот Локсли своего рода исключение, и я начал подозревать это еще в самом начале, когда моя попытка убить его с помощью специально подготовленного раба провалилась. И когда я увидел этого Человека в Капюшоне на турнире, то понял, что передо мной было земное воплощение настоящего Сына Хэрна. А после истории с приманкой в виде теперешней конкубины и первой пробой моего заклинания у меня отпали всякие сомнения.

Лилит поморщилась, припомнив как обстоятельства, так и то, что мужчины — хоть люди, хоть сущности — редко прислушиваются к предчувствию своих женщин, будь она хоть трижды ведьма:

— Не злись, Саймон, но зря ты взял тогда в качестве сыра в мышеловке сердечный интерес земного вместилища. Я ведь говорила тебе, что у меня нехорошее предчувствие.

— Говорила. Конечно, я бы лучше взял, как ты выразилась сердечный интерес, самого Избранного, если бы только знал, кто это и существует ли вообще. Видишь ли, Сын Рогатого всегда любил исключительно себя, но может кем-то дорожить в той или иной степени.

— Да неужели Король Зимы и Лета снизошел до кого-то из смертных?

— А вот представь себе — были прецеденты. И снисходил он много до кого. Только есть ли что-то подобное здесь и сейчас, я не знаю.

Лилит в раздумье оторвала себе виноградину и отправила ее в рот. Некоторое время она изучала узор на блюде, а потом произнесла:

— Саймон, не отметай мои предположения сразу, но я много думала про все это и вот к какому выводу пришла: что если Локсли и есть этот самый сердечный интерес Избранного? Вот поэтому Хэрн так защищает этого человека и всех близких к нему.

Барон де Беллем воззрился на Лилит, а потом глубоко задумался и после некоторой паузы произнес:

— Учитывая природу всего этого семейства… нельзя исключать ничего. То есть совсем ничего. Но сдается мне, что Сын Хэрна просто не хочет больше перерождаться. Вот и выбрал себе наиболее подходящее тело.

— А он обязан был переродиться?

— В этот раз — да. Но так или и наче, а покуда мы можем использовать только то, что уже известно абсолютно точно. Это был и все еще остается «сердечный интерес» именно Локсли, то есть Марион Лифорд.

— И все-таки мне кажется… Ты же сам сказал: ничего нельзя исключать.

Некоторое время барон молча смаковал вино, прикрыв глаза от удовольствия, а потом посмотрел на Лилит и спросил:

— Но зачем тогда Избранному терпеть присутствие этой женщины рядом со своим воплощением? Что вся эта любовная история Локсли-человека дает лично самому Сыну Хэрна?

— А что дают тебе подарки для меня?

Барон слегка прищурился и произнес:

— Ну если смотреть на это с такой стороны… Тогда, пожалуй, в этом есть некоторый смысл.

— Особенно в подарках, Саймон, регулярных и щедрых.

— А я разве спорю? Но что ты задумала?

Лилит устроилась поудобнее и надкусив виноградину начала рассуждать:

— Если убить эту Марион, то через Локсли ты серьезно уязвишь Сына Хэрна, при этом существенно ослабив позиции Рогатого. Один раз ее уже спасли, а это явный признак ее исключительной важности во всем этом деле.

— Но в чем заключается ее важность на данный момент? Если эта важность все еще есть? Ситуация изменилась и сейчас совсем не та, что была. Тогда Локсли еще не наигрался в свою игрушку и не пресытился ею, и для него это был очень серьезный удар. Сам же Избранный на тот момент… Впрочем, это уже не важно, потому что с ним ситуация тоже изменилась, и теперь Сын Хэрна просто не позволит своему воплощению поддаться горю от этой потери, насколько бы большим оно не было. Просто не позволит и все, не говоря уже про то, что большим это горе и не будет.

— Но как она вообще выжила? Ходят столько разных слухов… И что всемогущий Херн в кругу Рианнон повернул его, как колесо, и таким образом обратил время вспять, а еще говорят, что сила земли вернула подруге Робина Гуда жизнь…

— Повернуть время вспять, чтобы отменить произошедшее? — Саймон де Беллем изумленно приподнял бровь и криво ухмыльнулся.

— Ну да! Чтобы самого выстрела не было. Или, чтобы стрела не попала в эту Марион, или попала в кого-нибудь еще. Ведь это же можно сделать? Ты же сам видел, как Хэрн… сделал. Здесь, у тебя в замке. Тем более, что тогда они все оказались в Кругу Рианнон, а это очень подходя…

Но барон вдруг отставил кубок с вином, и Лилит замолчала, а Беллем произнес:

— То, что произошло здесь, не имело никакого отношения к манипуляции со временем с целью изменить уже случившееся событие. К тому же Круг Рианнон изначально создан не для этого. «Девять Дев» — это один из самых старых проходов в Холмы, впрочем, не только туда. Да, помимо портала, он много что еще, но никогда не был инструментом управления временем. А если бы и да, то это нельзя устроить незаметно: почувствуют даже люди без силы и на сотни миль в округе. Не поймут, разумеется, и забудут моментально, но почувствуют что-то очень странное. Не говоря уже про других, которые как раз все поймут. Вот ты сама что-нибудь ощутила?

— Нет…

— Какое совпадение! — фыркнул барон. — Я тоже ничего подобного не ощутил.

— Да, но…

— Что «но» ?

— Говорят, что… это можно скрыть. Или, чтобы спасти эту Марион, Хэрн договорился со своей богиней, ведь он охраняет ЕЕ алтарь на правах нынешнего супруга, ОНА могла помочь.

— И каким же образом можно скрыть манипуляции со временем в этом кромлехе? А на счет… О, я хотел бы посмотреть, как он просил бы ЕЕ о такой великой милости! И послушать, что ОНА сказала бы в ответ. После того, как земное воплощение их сына продал и предал все, ради чего он был призван?

Некоторое время Лилит обдумывала услышанное, а барон наблюдал за ней, время от времени поднося к губам кубок с вином.

— А еще говорят, что это именно Локсли исцелил свою любовь с помощью силы своего волшебного меча.

Вот тут Беллем не просто рассмеялся, а неприлично расхохотался во все горло.

— А в этих дивных россказнях случайно не уточняется, каким именно мечом он это проделал? Не тем ли, что ниже пояса? Потому что «свой» у него только этот.

Теперь пришла очередь уже Лилит заливаться веселым смехом.

— Ой, я представляю себе эту картинку! Как он «исцеляет» свою подружку причинным местом…

Барон насмешливо фыркнул:

— И волшебной живительной силой, проистекающей оттуда.

— А если серьезно? — уточнила Лилит, отдышавшись наконец от хохота.

Саймон де Беллем покосился на нее и усмехнулся:

— Ну если серьезно, то имелся в виду конечно же Альбион. И использовали его как инструмент, а не сам источник силы. Он лишь ее проводник. Так что там, в Кругу Рианнон, потрачены были… э-э-э… ресурсы именно Рогатого, а никак не Локсли. И даже не Сына Хэрна.

И после некоторой паузы добавил злорадно:

— Но с этого Робина Гуда тоже спросят, не сомневайся.

— Так у него же кроме своей жизни и этой его девки ничего нет!

— Да, — согласно кивнул барон. — Только жизнь самого Локсли никогда ничего не стоила, как и этой его теперешней конкубины — таких тринадцать на дюжину. Нет, дражайшая моя Лилит, настоящий счет Рогатый предъявит именно своему сыну…

Саймон де Беллем вдруг умолк, погрузившись в размышления, но прервал он это свое занятие столь же внезапно, сколь и начал, а тон его был весьма мрачен:

— И поверь, незабвенная, я даже предполагать не хочу, что там будет.

Лилит непроизвольно поежилась, не рискуя что-либо отвечать вообще. Но барон заговорил сам:

— Вернемся однако к твоему изначальному вопросу, а то мы несколько удалились от темы. Так вот, чтобы получить доступ к источнику силы через этот алтарь, мне нужны все три компонента, причем одновременно. Таково условие.

— Может попробовать еще раз добыть Стрелу или Альбион? И на сей раз использовать для этого вместо Локсли Марион.

—Нет, драгоценная моя, второй раз подобный фокус уже не провернуть. Ни с мечом, ни со Стрелой, ни с Локсли, ни с его конкубиной.. И уж тем более не с Избранным. Но это еще не все. Я тебе не рассказывал историю, как Вейланд сделал свои знаменитые мечи?

— Ты только, как всегда, вскользь упомянул об этом, но я хочу знать подробности. И о клинках, и о том, что на самом деле произошло в Ревенскаре. Зачем или, вернее, почему ты убил Моргвин?

При воспоминании о подробностях этого убийства, а практически казни, Лилит, повидавшая немало, поморщилась, если не сказать, скривилась. Особенно если учесть одну деталь: к бывшей аббатисе Ревенскара тогда никто не притронулся даже пальцем, а выглядела она, словно ее наизнанку вывернули.

— Я очень не люблю когда мои приказы выполняются не точно. Но еще больше я не люблю, когда меня обманывают, — ответил Саймон де Беллем. — Как только Локсли и его меч оказались бы у нее, она всего лишь должна была призвать меня через амулет, который я ей дал для этого. А она не только переметнулась к другому, но и чуть не погубила все дело, когда начала устраивать этот балаган с оргией и остальными клинками — тоже мне пародия на семь скорбей!

Некоторое время Лилит молчала, а потом все решилась спросить:

— Скажи мне, Саймон, только честно… В чем истинное назначение того Альбиона? Ты же сам сказал, что это очень непростой артефакт! Да, он выглядит как меч, но ведь это же не только магическое оружие? Если оно вообще изначально создавалось именно как оружие. Для чего выковали этот клинок, кроме как объединить силы Света и Тьмы? И быть их проводником?

— Незабвенная моя, тебе всего этого недостаточно? — усмехнулся барон.

— Но я чувствую, что в него точно вложили что-то кроме… — нахмурилась Лилит.

— Вот и не верь после этого в силу женской интуиции! И давно ли тебе пришла в голову эта мысль?

— Давно. С самого начала, как только я его увидела, я ощущаю, что с этим мечом что-то не так. Но я не понимаю, что именно.

— О, моя прозорливая Лилит, с ним очень многое не так. Начать хотя бы с того, что некоторые руны на клинке видны только частично, а некоторые не видны вовсе. Но они там есть, просто проявляются в руках настоящего хозяина, короче, прочитать, что именно написано на мече, может только истинный Сын Хэрна. Это я еще не сказал, что тот Альбион, который сейчас висит на поясе у Локсли, был не первой попыткой Вейланда.

— Ты имеешь в виду, что был?..

— Строго говоря, это «Альбион Второй».

— А «Альбион Первый»? Его переплавили, чтобы сделать этот?

— Нет. Он все еще существует. И даже выглядит, как меч. В общих чертах и крупных деталях.

— Так где же он тогда? Ты ведь знаешь, у кого он? У Хэрна?

— Да и нет.

— В каком смысле?

— Ты ни за что не догадаешься, даже несмотря на всю свою воистину божественную интуицию.

— Саймон!

— Ну хорошо, я дам тебе подсказку. Мы с тобой оба держали в руках его часть. И она находится в пещере Хэрна.

— Так это что — она?

— Да. Это она.

— Но я ничего не понимаю! Какое отношение имеет к этому Серебряная Стрела, этот символ Англии?

— Да не символ она! И никогда им не была, а уж тем более Англии. Это сказка для людей, причем совсем свежая. Все произошло задолго до появления на этом острове англов и саксов. Когда Вейланд выковал первый Альбион, то он сразу отдал его Хэрну, знаешь, почему?

— Ты объяснил это пророчеством, согласно которому Альбион всегда принадлежал и будет принадлежать сыновьям Рогатого.

— Да не пророчеством, а прямым договором. Хотя в этом случае, скорее заказом. И принадлежать меч будет единственному настоящему Сыну Хэрна, потому что при изготовлении обоих клинков использовалась именно его кровь. Остальные «сыновья» могут только… словом, подержать клинок некоторое время в руках. Но дело в другом: прежде чем Сын Хэрна получил, наконец, свой меч, к первому Альбиону прикоснулась ОНА, когда Рогатый принес его ей для благословения и положил на алтарь. И в тот миг клинок раскололся на несколько частей.

— Так она не дала благословения? Почему?

— Потому что в том мече было слишком много Света и недостаточно Тьмы. ЕЙ нужен был баланс, и Вейланду пришлось начинать работу заново и сделать еще один клинок.

— А куда делся первый Альбион?

— Так и остался там, на ее алтаре. Вернее, в нем.

— Так его же можно извлечь оттуда!

— Нет, моя Лилит, этот меч богиня не отдаст никогда и извлечь его нельзя. Камень поглотил его. Тем более, что как оружие использовать этот меч уже не получится. Он теперь скорее замок, запирающий дверь, а вот его «младший братец» — это ключ. Один из двух.

— А второй — это Стрела?

— Да. Когда клинок раскололся, один кусок упал с алтаря, и ОНА велела сделать из него что-то лично для нее. И Вейланд отлил из самого лучшего серебра ту драгоценность, в которую поместил кусок от первого Альбиона. А ОНА наделила Стрелу кое-чем от себя. Так что эти артефакты своего рода ключи. Причем ключи парные. И один не подействует без другого.

— Но почему именно стрела?

— Не знаю, кузнец ли сам выбрал эту форму, или это была ЕЕ прихоть, но так или иначе мечи и стрела стали связаны друг с другом через этот кусок. Это уже потом обоим артефактам придали то значение из легенды, которое «все знают» и «всегда было». Только изначально в них было вложено совсем другое, и оно все еще там.

— Вот почему в этот раз Стрела была тебе нужна раньше остального…

— Мне нужно было оживить это тело силою великой богини… Пусть и без ее на то воли.

— Но, Саймон, я все никак не могу понять, почему, когда эта стрела какое-то время была у шерифа Ноттингемского, ты не воспользовался возможностью и не забрал ее? Не думаю, что де Рено стал бы сопротивляться тебе.

— Да нет, конечно. А даже если бы и попытался, у него бы не вышло. Но что мне это дало бы? Я только нашел себе подходящее тело и не был готов к открытому противостоянию с Хэрном, а он бы его устроил. Да и его настоящий сын еще не проявил себя. Нет, в сундуке шерифа стрела была в полной сохранности, позволить ей ускользнуть и затеряться во второй раз я не мог.

— Второй? А когда был первый? И как же так случилось, что Рогатый потерял свое сокровище? Или это его Сын виноват?

— Ни то и ни другое. Много, очень много веков назад стрела оказалась в Ирландии. Я долго искал ее там, но не смог найти, хотя и приложил изрядные усилия. Но Хэрн-то точно знал где она. Сам ли он провернул это дело с отправкой Стрелы на Зеленый Остров или же кто-то из «сыновей» по его приказу постарался, я так до конца и не выяснил. Возможно, это даже был сам, как его теперь называют— Избранный, потому что он тоже изрядный любитель попутешествовать. Но это все не имеет большого значение по сравнению с самим фактом.

— Ты хочешь сказать, что Рогатый мог таким образом спрятать этот артефакт от тебя?

— И не только от меня — на Стрелу имели виды много кто. Но именно так он и поступил, а я тоже решил прибегнуть к хитрости, поэтому сделал вид, что смирился с поражением.

— Вот поэтому ты тут сидел и ждал, как кот ждет мышь у ее норы!

— Да, драгоценная моя. И развлекался по ходу дела уничтожением пришедших на зов Хэрна других так называемых его «сыновей». А потом пришел черед и Хранителя Стрелы. Единственное, что мне не удалось — это забрать сам артефакт. Но утешило, что Рогатый тоже не успел. И я решил, что так пока даже лучше.

— Получается, эта вереница сыновей с Хранителями Стрелы была затеей Хэрна?

— Исключительно. Но не путай одних с другим: «сыновья» и Хранитель Стрелы не одно и тоже, и последний был одним-единственным в своем роде.

— Но зачем все это?

— Конкретного назначения «сыновей» я не знаю, как я тебе уже сказал, для меня загадка, чем руководствовался Хэрн, когда призывал их. Но судя по всему, у каждого из них назначение было какое-то свое, и они регулярно появлялись, что-то делали для Хэрна, а потом… ну, кто сколько протянул. И за все это время их набралось уже …да, больше дюжины. А потом внезапно эти приходы прекратились и пару столетий было тихо и спокойно, но тут на многострадальный остров Британия, хотя на тот момент он уже назывался Англией, заявился король Вильгельм, и началось то, что началось. А вместе с этим основательно забытая старая легенда о Сыне Хэрна вновь воспылала в сердцах людских. Немного откорректированная в нужную сторону и под другим соусом, а именно изрядно подогреваемая сладкой сказкой о борьбе за свободу и независимость от норманнских завоевателей.

— И… дай угадаю! Это тогда из Серебряной Стрелы сделали национальный символ и святыню?

— Именно так, прозорливая моя. С чьей подачи, я думаю говорить излишне, но тогда же настал черед сокровищу возвратиться домой.

— Долго же она возвращалась!

— Так скоро только сказки рассказываются.

— Но почему тогда Хэрн не защитил главного местного бунтовщика и борца за свободу? Того Хранителя Стрелы.

— А зачем ему это было надо? В планы Хэрна такое развитие событий не входило, все было как раз наоборот. А Элфрик Локсли свое дело уже сделал и дальше держать его не было особого смысла, тем более, что это как раз он полез устраивать восстание.

— То есть это была только его инициатива?

— Да. И Хэрн, разумеется, его за это по голове не погладил. Для Рогатого Стрела вовсе не является символом Англии и ее свободы, потому что для него никогда не существовало и не будет существовать никакой Англии.

Некоторое время Лилит обдумывала услышанное, а потом спросила:

— А Робин Локсли знает обо всем этом?

— А как ты думаешь?

— То есть он вообще ничего не подозревает?

— Ему поведали лишь то, что нужно Рогатому.

— А мог Сын Хэрна поделиться с ним этим знанием?

— А ему зачем это надо? Он и так вынужден здесь действовать через земное воплощение и дополнительные трудности с этим ему совершенно не к чему. У нашего Избранного тут есть еще какой-то свой очень серьезный изъян…

— Но, как ты меня всегда учил, если кто-то уязвим, его можно одолеть.

— Видишь ли, незабвенная, это все могло бы очень существенно сыграть мне на руку, если бы я точно знал, в чем конкретно он уязвим и насколько. Только так я мог бы это использовать с наибольшей эффективностью. В прошлый раз мне пришлось, увы, действовать наугад. С весьма печальным результатом: я, как ты помнишь, тогда немного умер.

Лилит слегка поежилась при воспоминании и чтобы отвлечься, пригубила кубок, а барон тем временем продолжал свою речь.

— Сейчас мне нужно это знать наверняка, потому что я и сам здесь только в человеческом теле и тоже без изрядной части моих сил. Как ты понимаешь, этот расклад меня совсем не радует, а запасной оболочки у меня нет, несмотря на все мои старания найти ей замену. Так что я должен беречь то что есть. И расходовать силы крайне осторожно.

— Но у человеческого тела есть некоторые свойства, о которых обыкновенные люди не знают, да и не могут использовать как следует — улыбнулась Лилит, воспользовавшись подходящей возможностью сменить тему.

Она поставила кубок на столик рядом с лежанкой и, отщипнув с кисти на подносе виноградину, поднесла ее к лицу своего любовника:

— Ты же можешь брать энергию и силу напрямую от других. Любую силу, Саймон. А для укрепления общего физического здоровья весьма полезны морские купания и свежие фрукты.

— Я не возражаю против фруктов, — улыбнулся барон, проглотил подношение и сказал: — но конец сентября неподходящее время для остального.

— Совершенно не обязательно лезть в открытое море, — возразила ему Лилит — вода в купальне почти нагрелась…

— Так не будем время терять! — и Саймон де Беллем внезапным и резким движением опрокинул свою ведьму на персидский ковер и навалился на нее сверху. И с урчанием принялся задирать на ней платье. Они катались по полу со смехом, опрокинув столик с кубком вина и блюдом винограда, и раскидав шелковые подушки. Лилит с веселым визгом шутливо отбивалась от своего домогателя, еще больше распаляя страсть и попутно не только позволяла избавлять себя от одежды, но и сама раздевала своего любовника.

Робин устроился немного полежать во спокойствии на древнем алтаре за пещерой Хэрна. Было так приятно растянуться на теплом камне, словно на дворе было не довольно прохладное время осеннего равноденствия, а жара середины лета.

Казалось, что камень как-то умеет хранить тепло сам по себе, а может, земля греет его, ведь плоский, как стол, валун не был холодным даже в мороз. Робин заметил это в первую же зиму, когда по всему Шервуду лежали сугробы, а на самом алтаре и вокруг него не было ни снега, ни льда. Этот странный феномен тогда здорово изумил его, но расспросить отца про подробности как-то руки не доходили. Вот и сейчас ему важнее было просто насладиться моментом в своем самом любимом во всем Шервуде месте.

Робин закрыл глаза, подставив лицо нежарким уже лучам осеннего солнца, и погрузился в блаженную полудрему. Он не заметил, как на его голове вдруг как из воздуха соткался венок из листьев и ягод остролиста вперемешку с листьями дуба и желудями — межсезонная рогатая корона, почти такая же, как и у самого владыки Шервуда. В волосах, растекшихся по камню темными волнами, появились вьющиеся стебли с маленькими белыми цветами. На алтаре лежал уже Сын Хэрна. Лишь краешком своего сознания Робин-человек услышал, как издалека донесся голос Рогатого:

— Наслаждаешься остатками летнего тепла?

А уже Сын Хэрна приоткрыл один глаз, посмотрел на своего отца и слегка улыбнулся:

— Да, я тебе помешал?

— Нет, как раз наоборот. Пока моя богиня не закрыла врата между мирами, мы можем поговорить напрямую и во спокойствии.

Сын Хэрна открыл уже оба глаза, приподнялся на локте, а потом сел, скрестив ноги, и воззрился на своего отца снизу вверх.

— Да, это редкая возможность, — ответил он и после небольшой паузы грустно вздохнул. — Только я знаю наперед, что ты скажешь.

— Тогда ты понимаешь, что времени почти не осталось, и следующий год будет последней возможностью… В самом деле последней, сын мой.

Тот ответил не сразу. Он проследил, как по стволу спустилась большая рыжая белка, в два прыжка достигла их и устроилась на краешке алтаря. Совершенно не испугалась протянутой к ней руки, наоборот, резво заскочила на ладонь и мигом добралась до плеча, нагло выдернула из короны желудь и была такова. Король Шервуда и Сын Рогатого тяжело вздохнул и сказал:

— Это я знаю, но не все так просто… Отец, он не готов.

— Даже несмотря на то, что ты все сильнее проявляешься в нем?

— Вот поэтому и заявляю, и предупреждаю, что он не готов.

— Но ему придется все равно, и другого выхода нет.

— Не спорю, придется. Только не с тем же результатом и выходом, что и другим до него.

Некоторое время отец смотрел на сына, а потом спросил:

— Ты задумал сохранить это тело навсегда?

— Да, впервые за все это время пришел кто-то столь редкого сходства.

— Ну и ты сам еще ему добавил, так что теперь вас прямо не отличить. Что ж… раз тебе так хочется, почему бы и нет?

— И мне не нужно будет больше перерождаться. Никак.

— Знаю, ты и в этот раз предпочел бы без, но это было ЕЕ условием.

Сын Хэрна грустно посмотрел на отца, тяжело вздохнул и сказал:

— Но я решил сохранить не только тело как физическую оболочку мира людей, я оставляю еще и кусок личности.

— Вот тут я тебя совсем не понимаю. Зачем?

— Мне интересно наблюдать за ним, устроит тебя такой ответ?

— Меня устроит любой ответ и любое твое решение, за которым последует благополучный исход нашего дела. Но твоя прихоть может тебе очень сильно помешать и сделать излишне уязвимым.

— Не думаю, что настолько уязвимым, чтобы беспокоиться. ОНА повелела, чтобы я действовал тут через сознание моего воплощения. Я до сих пор не понимаю всех ее причин, но она ничего и никогда не дает просто так. Я чувствую, что так надо и в первую очередь мне. Нет, отец, я решил, он навсегда останется частью меня, и это очень нужная мне связь.

— Говори прямо, что все дело в твоей связи через него совсем с другим человеком.

— Ну если ты это хочешь от меня услышать…

— Дело не в том, что хочу услышать я, а…

— А в самом моем выборе, знаю. Осуждаешь?

Хэрн только покачал головой, а его сын продолжил:

— Да, я решил сделать того человека своим другом, как это принято тут понимать и которых, ты знаешь, у меня не было ни в каком виде, никогда и нигде… Но не только! Он еще и моя пара, которой быть не должно вообще, а я все равно выбрал ее иметь и как раз через мою человеческую часть. Да, я решил, что это будет он. Да, моему воплощению это все тоже необходимо, что бы он сейчас по этому поводу не считал.

— Они оба не поймут это и не оценят.

— А я думаю как раз обратное. Но им обоим для этого нужно время и место, а в мире людей его не будет никогда.

— Ты всегда все делал по своему. С самого начала.

— Значит, и сейчас лучше будет смириться сразу, раз уж таков я. А я решил и выбрал так. Она тебе сказала, что это был искренний ответ сердца?

— Да, сказала. Но их всегда было в избытке. Сколько людей так отдали тебе свои сердца и не сосчитать…

— Но это был ответ еще и моего!

— Она назвала тебя однолюбом.

— А ты меня упрямым и своевольным гордецом. Так что не удивляйся моим решениям и выбору и не протестуй.

— А я уже давно и не удивляюсь, и не протестую — в твоем случае это изначально было совершенно бесполезно и бессмысленно.

— Тем более, что я всего лишь прошу тебя немного помочь мне. Хоть в этот раз.

— Это будет сложно.

— И когда тебя это останавливало?

— Когда это останавливало тебя?

— Спасибо!

Сын Хэрна в единый миг соскочил с камня и улыбнулся, его глаза заискрились весенней лесной зеленью. Но через пару мгновений они потухли и рогатая корона в венке из листьев, ягод остролиста и желудей начала медленно исчезать, так что вскоре перед Хэрном стоял уже просто Робин Локсли. Немного растерянный и озадаченный.

— Отец?.. Я нужен тебе для чего-то?

— Ты должен знать, что твой злейший и истинный враг готовится к новому удару.

— Я давно чувствовал, что он существует, но кто это? Как его остановить?

Хэрн, однако, отвечать на эти вопросы не спешил:

— Пока ты еще не готов к этому, просто будь осторожен этой зимой. Очень осторожен.

И Хэрн исчез, вновь оставив Робина размышлять над услышанным.