Chapter Text
Его поиски бесцельны и невозможны, им нет конца и края. Так бы сказали Фэн Синь и Му Цин. Порой, устраиваясь на ночлег или после тяжелого дня, проведенного в дороге или за работой, или же сидя где-нибудь в проулке или пещере, голодный и одинокий Се Лянь ведет беседы со своими давними друзьями. Он знает, что их нет рядом, он не сходит с ума, уже нет, но больше ему не с кем поговорить. С их последнего разговора минуло уже три столетия, как и с того момента, когда он говорил с кем-то, кто видел в нем кого-то большего, чем нищего безымянного странника. Так что с кем еще ему разговаривать?
Ну, есть еще один безымянный безликий призрак. Его тоже больше нет рядом, и все же Се Ляню кажется, будто Умин никогда не покидал его, и поэтому он продолжает поиски.
Он ищет не самого призрака, не какой-то намек, след или знак, потому что в отличие от вознесшихся на небеса друзей, Умин сгинул, совершенно точно рассеялся. Но его прах… его прах… Се Лянь ищет его уже три века подряд, потому что похоронить Умина надлежащим образом — меньшее, что может сделать такой несостоятельный бог, как он.
Се Лянь знает, что прах мог быть у Умина при себе, когда его разорвали на части, и все же… Нечто глубоко внутри, некий инстинкт или же последняя оставшаяся искра божественности, говорит ему, что прах еще где-то там, где его можно найти, и поэтому он ищет. По прошествии первого столетия он перестал полагаться в своих поисках на обычные методы и прибегнул к мистическим способам. К концу второго столетия до него начали доходить слухи о Призрачном городе и его могущественном градоначальнике, который мог исполнить любое желание и заключить любую сделку, если будет в подходящем настроении и если цена будет соответствующей. И вот теперь, еще одно столетие спустя, он наконец-то нашел дорогу туда.
Се Лянь находится в Призрачном городе уже три дня, пробирается сквозь непомерный хаос и толпы призраков, прячется в переулках, уклоняясь либо от тех торговцев, которые хотят ему что-нибудь продать, либо от тех, которые хотят продать его самого целиком или частями. Призрачный город полон суматохи, и после стольких лет одиноких странствий у него есть некоторые трудности с привыканием, но это неплохое место, совсем нет, он и в самом деле находит все это оживление и энергию немного очаровательными. А также познавательными.
Градоначальник ведет дела в игорном доме, Се Лянь выяснил это еще в первый же день своего пребывания в городе. Однако он не пошел туда сразу, потому что если после всех этих сотен лет и существовал единственный шанс найти последнее пристанище Умина, он не хочет все испортить. Ему нужно разузнать как можно больше, понять, что могло бы того заинтересовать. В этом-то и заключается проблема, потому что в настоящий момент Се Ляню нечего предложить.
Ему удалось накопить немного денег и у него даже была пара драгоценностей — все, что он надеялся предложить в обмен, но с его-то везением он случайно упал в реку, зацепился ногой за камень и утонул всего за день до того, как наконец-то нашел дорогу в город. К тому моменту, как пришел в сознание, он снова утонул и снова ожил, и, возможно, кто-то, нашел его тело, потому что, очнувшись во второй раз, он задохнулся уже не от воды, а от земли, и ему пришлось выкарабкиваться из неглубокой могилы. Земля набилась ему в волосы и заляпала одеяния. И вот, когда он сидел, хватая ртом воздух и тяжело дыша, он осознал две вещи: во-первых, туман вокруг него расступился, открывая скрытый в ночной темноте город, а во-вторых, похоронивший его человек ожидаемо забрал себе все, что у него было.
И вот он наконец-то здесь, в городе, который искал целое столетие, но у него нет возможности купить нужную ему информацию. Как похоже на его везение.
Первой мыслью Се Ляня было поставить на кон то немногое, что у него есть. Но его одежда слишком заляпана грязью и речной водой, так что вряд ли она представляет для кого-нибудь хоть какую-то ценность, бамбуковой шляпой дорожит только он сам, а оставшийся у него меч… Фансинь – единственный предмет, который, несомненно, имеет ценность. Все эти годы Се Лянь цеплялся за него отчасти по привычке, а отчасти потому что меч служил постоянным напоминанием о его горе и боли и о призраке, который пострадал из-за них.
Напоминание, которое он заслуживает.
Разумеется, Се Лянь бы отдал его, если бы в итоге это помогло ему, наконец, найти прах Умина, ради этого он отдал бы все, что угодно, но сомневается, что тот имеет достаточную ценность. Судя по слухам, которые он слышит в городе, у господина Чэнчжу есть целый арсенал, а Фансинь сам по себе не такой уж и особенный. Это древний клинок, он гораздо старше Се Ляня, но его сила невелика, у него простая рукоять, не украшенная драгоценными камнями или чем-нибудь еще, что придало бы черному клинку особенную красоту или ценность. Се Лянь предполагает, что именно поэтому похоронившие его люди не забрали меч вместе с остальными его вещами. Может, они посчитали неправильным разлучать умершего с его оружием? Но какой бы ни была причина, он сомневается, что Фансинь подойдет.
На третий день пребывания в Призрачном городе у него появляется идея. Се Лянь сидит в переулке, неподалеку от ресторана, в котором подается очень странная на вид еда, и слушает болтовню посетителей. Они говорят, что Хуа Чэн, их господин Чэнчжу, именно в этот день находится в игорном доме, и о том, что тела и жизни некоторых призраков и людей стоят больше, чем у других, и о чем-то еще в том же духе. Это-то Се Лянь слышал и раньше. Рука художника ценнее, чем рука обычного человека, ноги бегуна ценнее ног счетовода и так далее. Се Лянь и не думает осуждать установленные порядки, это не его дело, он просто запоминает информацию. Но какая из частей его тела будет иметь ценность? Его руки – руки мечника, так что может быть одна из них подойдет? Но, по правде говоря, он не часто брался за меч в течение нескольких последних столетий, предпочитая лучше быть убитым, чем сражаться, так что будет ли ее достаточно?
— Вы слышали? Слышали? — один из призраков нетерпеливо наклоняется вперед. — Вчера какая-то женщина попыталась поставить свою девственность, а господин ей отказал!
— Неужели? — кривится в усмешке другой. — Дура! Как будто господин не может получить столько девственниц, сколько пожелает! И вообще, что такого особенного в ее девственности?
— Вот именно! — первый призрак залпом осушает свою чашу и со стуком опускает ее на стол. — Кроме того! Я дружу с книготорговцем, у которого господин покупает книги, так вот господин Чэнчжу всегда брал только свитки и гравюры с мужчинами!
Спрятавшийся за углом переулка Се Лянь чувствует, как щеки краснеют.
Градоначальник интересуется… Нет, конечно же нет, в конце концов, призрак сказал правду: владыка Призрачного города может получить любого, ясное дело, у него есть куда как более привлекательные варианты, чем Се Лянь.
«Что такого особенного в ее девственности?» — вновь слышится ему голос призрака.
Се Лянь — заклинатель, потративший три сотни лет на свое совершенствование. И если бы он тоже… если бы он… если бы он позволил… тогда он бы нарушил свои обеты совершенствования и потерял силы. Разве это не имеет ценности? Силы Се Ляня все равно запечатаны, так что будет ли это для него такой уж большой потерей? Эта идея ему, мягко говоря, не нравится, но… ну, она все еще кажется подходящей: его совершенствование – последняя частичка его божественности, а Умин был его последним верующим. Се Лянь уже пообещал себе, что сделает все возможное, чтобы найти прах Умина и похоронить его как положено. Он должен призраку это и многое, многое другое. И если цена этому – его совершенствование, он готов заплатить.
Кроме того, если бы Умин не был уничтожен, и если бы призрак когда-нибудь захотел его, Се Лянь все равно отказался бы от своих обетов совершенствования ради него.
Вот почему Се Лянь сейчас стоит в пустом пространстве в передней части залы игорного дома. Из-за красного занавеса, скрывающего градоначальника от чужих глаз, не доносится ни звука, ни шороха, словно князь демонов замер от потрясения. Но Се Лянь сомневается, что что-то в нем могло бы того удивить. Скорее всего, он просто сосредоточил внимание на игровом столе.
— Назовите вашу просьбу! — говорит ему стоящий у занавеса работник, также как и всем тем, кто до Се Ляня приближался к месту перед занавесом.
Се Лянь откашливается.
— Я ищу прах призрака, которого знал.
Шумная и буйная атмосфера в Игорном доме меняется в одно мгновение, и Се Лянь чувствует враждебность, накатывающую на него волнами со всех сторон.
— Прах?!
— Он хочет прах?!
— Заклинатель смеет просить чей-то прах?!
— Вот это наглость!
— Поставьте его на место, господин Чэнчжу!
— Да, господин Чэнчжу, проучите его!
Из-за занавеса по-прежнему не слышно ни звука, поэтому Се Лянь торопливо говорит громче:
— Призрак уже погиб. Я не хотел его ранить или как-то еще навредить ему. Я просто хочу похоронить его как положено.
При этих словах шум немного стихает, но Се Лянь слышит, как обитатели Игорного дома с подозрением перешептываются, словно решая можно ли доверять его словам.
— Чем ты заплатишь за информацию? — раздается вопрос из-за занавеса. Се Лянь слышал, как Хуа Чэн задавал его каждому подошедшему, но сейчас в его голосе можно различить новые нотки. Теперь в нем слышится сдавленная хрипотца и странная тяжесть, словно Хуа Чэн едва сдерживает эмоции, но Се Лянь не может сказать какие именно.
Произошло что-то, о чем он не знает? Князь демонов получил какое-то сообщение, которое теперь отвлекает его? Или Се Лянь, спросив про прах, каким-то образом ошеломил или оскорбил его?
Живот Се Ляня скручивает от беспокойства, все становится только хуже, когда он думает о своих дальнейших словах. Краска заливает его лицо, и ему приходится сжать руки в рукавах, чтобы они не дрожали.
— Триста лет совершенствования.
— Триста лет?
— Откуда у него триста лет?
— Он, что, бог? Или кто-то подобный?
— Он бессмертный?
Се Лянь игнорирует громкие крики, устремив взгляд на занавес.
— И как же даочжан планирует отдать мне свое совершенствование? — голос из-за занавеса, кажется, снова обретает силу, как будто его хозяин наконец-то овладел собой.
— Позволив господину градоначальнику нарушить мои обеты совершенствования.
— И как же я это сделаю?
Се Лянь делает глубокий вдох, чувствуя, как жар вновь приливает к его лицу, доходя до ушей и сползая по шее.
— Нарушив мой обет воздержания, — каким-то образом умудряется выговорить он.
В ответ раздается грохот, как будто за занавесом что-то разбилось. Возможно, это была чаша.
— Он серьезно?
— Он только что?
— Он имеет в виду?
— Он в правду предложил себя господину?
— Каков наглец!
— Как будто господин захотел бы кого-то столь…
— А ну-ка тихо!
Каким бы ни было оскорбление, Се Ляню не суждено его услышать, потому что из-за занавеси раздается рык, и вся комната внезапно замолкает.
— Уточню, чтобы не было недопонимания, достопочтенный даочжан желает провести со мной ночь? — в мгновенно наступившей тишине говорит князь демонов.
Се Лянь уверен, что его лицо должно быть абсолютно алое к настоящему моменту, под взглядами призраков хочется растаять на месте, но он каким-то образом все же умудряется кивнуть.
Он видит, как меняются выражения лиц призраков, но они не осмеливаются издать ни звука. Фигура за занавесом поднимается на ноги, отодвигает ткань в сторону и протягивает вперед руку ладонью вверх. Комната наполняется вздохами и потрясенными шепотками, и Се Лянь изо всех сил старается не обращать на них внимания. Все еще покрасневший он преодолевает оставшееся расстояние, поднимается по ступеням и вкладывает свою руку в ладонь князя демонов.
Хуа Чэн легонько тянет его за руку, Се Лянь следует за ним и слегка спотыкается, проходя через занавес в темноту. Он удивленно моргает, и мир вокруг него изменяется, превращаясь в тускло освещенную спальню, большую кровать с балдахином, застеленную алым, и стоящего прямо перед ним князя демонов.
Некоторое время они просто смотрят друг на друга. Хуа Чэн высокий, облачен в алые одежды, у него длинные и растрепанные волосы. Он красив, он пленяет, и сердце Се Ляня пропускает удар при виде него. Один глаз Хуа Чэна скрыт повязкой, а в другом горит темное пламя, способное разрушить миры, и его взгляд со всем пылом устремлен на Се Ляня.
Ему хочется поежиться под этим взглядом, и Се Лянь внезапно задается вопросом: понравится ли Хуа Чэну то, что он видит? А если Хуа Чэн передумает? Если решит, что все-таки не хочет Се Ляня? Что он будет делать тогда? Как он найдет прах Умина?
Хуа Чэн медленно, словно опасаясь спугнуть дикое животное, поднимает свободную руку и накрывает ладонью щеку Се Ляня, который в изумлении чувствует, как у того дрожат пальцы.
— Ты уверен?
Хуа Чэн шагает ближе, почти вплотную прижимаясь к Се Ляню, его взгляд настолько пронзителен, что Се Ляню кажется, что он может ощутить его кожей.
Се Лянь сглатывает и прижимается щекой к руке, поражаясь нежности прикосновения.
— Уверен.
— Ты всегда можешь передумать, — говорит Хуа Чэн. Его большой палец касается щеки Се Ляня со странной нежной лаской, а затем он внезапно подается вперед, обхватывая Се Ляня другой рукой и притягивая его так близко, что кажется, он никогда больше не собирается его отпускать. У Се Ляня нет времени подумать ни об этом, ни о том, как внезапно учащается его собственное сердцебиение, потому что губы Хуа Чэна накрывают его рот, и Се Лянь теряется в поцелуе.
Поцелуй совершенно точно не нежный, он слишком голодный и отчаянный, как будто Хуа Чэн ждал его десятилетиями, как будто целовать Се Ляня — то, чего он хочет больше всего на свете. Се Лянь не осознает ни того, как колотится его собственное сердце, ни как у него перехватывает дыхание и как его тело инстинктивно подается навстречу этому голоду, а князь демонов сжимает его так сильно, что становится понятным – это не просто сделка.
Когда поцелуй все-таки прерывается, Се Лянь жадно глотает воздух, у него горят щеки, а голова кружится от новых ощущений, и все же к своему вящему удивлению он обнаруживает, что ему понравилось.
— Не могу перед тобой устоять, — выдыхает ему в губы Хуа Чэн, его глаза потемнели от желания, и Се Лянь даже не уверен, как понимать эти слова, а потом князь демонов снова накрывает его рот губами, целуя с тем же отчаянием.
Сердце Се Ляня колотится, когда он понимает, что отвечает на поцелуй, а его собственное тело пробуждается так, как он и не подозревал, что может. Голод князя демонов неутолим, и все же есть что-то в том, как он сжимает Се Ляня в объятиях, в том, как дрожат пальцы, касающиеся спины Се Ляня, и от этого Се Лянь чувствует себя…
... ценным.
Важным.
Как будто это что-то значит.
Как будто он что-то значит.
Он знает, что это всего лишь иллюзия: они с Хуа Чэном встретились впервые, их связывает только сделка, но прошло уже так много времени, так много десятилетий и даже столетий с тех пор, как Се Лянь чувствовал себя важным для кого-то, с тех пор, как кто-то обнимал его, да просто касался без намерения причинить боль, и Се Лянь не может противиться. Он позволяет себе погрузиться в созданную Хуа Чэном иллюзию тепла и заботы, пусть даже это и продлится всего одну ночь.
Поцелуй становится еще глубже; желание и жажда, испытываемые Хуа Чэном, явно ощущаются с каждым движением губ, с каждым прикосновением, и Се Лянь пьет ласку, как умирающий от жажды в пустыне пьет найденную воду. Одной рукой Хуа Чэн стискивает талию Се Ляня, а другой зарывается ему в волосы. Тот внезапно обнаруживает, что его толкают назад и его спина упирается в стену. Рука в его волосах не дает ему удариться головой, и от этого неожиданно заботливого жеста на глазах у Се Ляня наворачиваются слезы.
Они разрывают поцелуй, Се Лянь тяжело дышит, а Хуа Чэн смотрит на него так, будто он — весь мир. Он плавно перемещает ладонь с волос Се Ляня к его лицу и обхватывает его щеку, большой палец мягко скользит по коже, стирая слезы. Это такой добрый жест, что у Се Ляня слезы текут только сильнее.
— Хочешь прекратить? Мы можем заключить другую сделку, — голос Хуа Чэна мягче, чем Се Лянь ожидал услышать от князя демонов. Какая-то часть его знает, что ему не следует хотеть того, что произойдет, но, несмотря на это, мысль о том, что Хуа Чэн перестанет смотреть на него, перестанет прикасаться, снова оставит его в одиночестве, наполняет Се Ляня такой паникой, что он неистово трясет головой.
— Н-нет… Я лишь… — он сглатывает, борясь с эмоциями и пытаясь выговорить слова. — Обо мне впервые за долгое время кто-то заботится.
А затем он осознает, что сказал, и вспыхивает от унижения — ведь он почти забыл, что это не по-настоящему, это просто сделка, это просто… Он открывает рот, чтобы взять свои слова обратно, но не успевает, потому что Хуа Чэн снова накрывает его губы своими. В этот раз поцелуй нежнее, мягче и неспешнее, словно тому и вправду не все равно, Се Лянь обнаруживает, что цепляется за Хуа Чэна также, как Хуа Чэн цепляется за него, и слезы градом катятся по его щекам.
Хуа Чэн немного отстраняется и прижимается лбом ко лбу Се Ляня, нежно касаясь большим пальцем его щеки, и смотрит на Се Ляня теплым потемневшим взглядом.
— Гэгэ, ты слишком долго был один. Позволь мне заставить тебя забыть?
У Се Ляня перехватывает дыхание, и он кивает, эмоции затуманивают его разум, отчего найти слова не выходит.
Уголки губ Хуа Чэна изгибаются в улыбке, а затем он наклоняет голову и прокладывает дорожку поцелуев по шее Се Ляня, и тот вздрагивает от прикосновения.
— Господин Чэнчжу…
— Гэгэ, это слишком официально. Зови меня Сань Лан.
— Сань Лан… — ахает Се Лянь, ощутив легкий укус на своей шее, а затем прикосновение языка.
Рука Хуа Чэна опускается с лица Се Ляня на повязку на его шее, снимая ее, а затем он на мгновение замирает, и разум Се Ляня проясняется ровно настолько, чтобы он понял, что тот, наверняка, смотрит на проклятые канги. Се Лянь мгновенно напрягается, у него все внутри скручивается от страха. Станет ли Хуа Чэн задавать вопросы? Не почувствует ли он себя обманутым? Не передумает ли? Не…
Тот снова наклоняется вперед и нежно целует место прямо под кангами. А затем покусывает его, и Се Лянь задыхается одновременно и от облегчения, и от удовольствия, сжимая пальцами ткань на спине Хуа Чэна.
— Расскажи мне о нем, — шепчет Хуа Чэн в изгиб его шеи, скользя языком по коже.
— О ком? — дрожащим голосом только и может выдавить Се Лянь, настолько его отвлекают ощущения.
Хуа Чэн приспускает одежду с его левого плеча, его губы опускаются ниже, и Се Лянь задыхается, когда слова того оседают на коже: «о призраке, прах которого ты ищешь». Рука Хуа Чэна скользит от талии Се Ляня к его бедру, тверже прижимая того к стене, и Се Лянь снова задыхается от сильного давления.
— Он, должно быть, важен для тебя, гэгэ, раз ты вот так пришел ко мне.
Возможно, дело лишь в воображении Се Ляня, но ему кажется, что он слышит ревность в голосе короля призраков.
Chapter Text
— Я… — слова застряли у Се Ляня в горле. Как ему объяснить, кто такой Умин? У него не было для этого слов, а даже если бы и были, как ему найти их в таком состоянии? Когда Хуа Чэн прижимается к нему своим телом и касается губами кожи.
Рука Хуа Чэна сильнее распахивает одежду на левом боку Се Ляня, ловкие пальцы скользят по коже, и Се Лянь вздрагивает от прикосновения. У Хуа Чэна прохладные пальцы, но след от прикосновений — теплый.
— Гэгэ, тебе нужно что-нибудь мне рассказать, — шепчет Хуа Чэн, а затем чуть отступает назад, его руки внезапно охватывают Се Ляня за талию, разворачивая его грудью к стене, а не спиной. Се Лянь ахает, чувствуя головокружение от внезапной перемены положения, он инстинктивно поднимает руки и упирается ими в стену. В этот момент Хуа Чэн пользуется возможностью и шепчет ему на ухо: «А как же иначе, я его тебе найду?»
— Это… — это имеет смысл, определенно, но как ему думать, когда… когда… он снова резко затихает, когда Хуа Чэн ближе прижимается к нему сзади, отчего Се Лянь чувствует давление на свои ягодицы. С его губ срывается тихий стон, и он поспешно поднимает руку, пытаясь зажать рот, а его лицо горит от смущения.
— Не стоит, — одна рука Хуа Чэна отпускает талию Се Ляня и отводит его ладонь ото рта, прижимая к стене. — Как же ты в таком случае расскажешь мне о своем призраке?
Хуа Чэн говорит низким ласковым голосом, от которого у Се Ляня по коже бегут мурашки. Ему снова кажется, что в словах «твой призрак» слышны отголоски ревности.
Се Лянь пытается заговорить, правда, пытается, ведь как-никак он здесь именно поэтому — ради информации, ради Умина. Однако чувство вины терзает его слишком сильно, потому что Умин причина прийти сюда, но разве он также и причина, по которой Се Лянь все еще здесь? Нет… Дело в другом, а точнее в нем самом. Руки Хуа Чэна на его теле, губы Хуа Чэна на его губах, теплый и нежный поддразнивающий голос Хуа Чэна — все это заставляет Се Ляня чувствовать себя так, как он уже давно не чувствовал — живым и окруженным заботой. И пускай это всего лишь иллюзия, даже если это всего лишь на одну ночь, Се Лянь все еще этого хочет, хочет так отчаянно, что готов рыдать от желания.
Какое же он эгоистичное создание.
Столько лет прошло, столько столетий, а он разве изменился?
Ему все еще не удается поставить Умина на первое место.
Он может только…
Нежный поцелуй, пришедшийся чуть ниже правого уха, вырывает Се Ляня из раздумий. За одним поцелуем следует другой, и Хуа Чэн опускает руку и гладит левый бок Се Ляня, успокаивая лаской.
— Нам не нужно говорить о нем, если ты не хочешь, — голос Хуа Чэна нежен, словно он каким-то образом уловил направление мыслей Се Ляня и захотел утешить.
— Н-нет, я хочу… — дрожащим голосом отвечает Се Лянь, но к его облегчению Хуа Чэн не сомневается в этом. Он лишь стягивает до конца одеяния Се Ляня слева и обнажает его бок, рисуя большим пальцем отвлекающие круги на его талии.
— В таком случает, гэгэ, будет проще, если я начну задавать вопросы, а ты станешь на них отвечать, — выдыхает ему на ухо Хуа Чэн, начиная снова целовать правую сторону шеи Се Ляня, у которого от этих мягких и дразнящих поцелуев слабеют колени.
— Он погиб недавно?
— Нет… — умудряется выдавить Се Лянь и ахает, потому что Хуа Чэн прикусывает его шею справа, оставляя на ней точно такие же отметины, как и на левой. Се Лянь, не задумываясь, наклоняет голову набок, давая Хуа Чэну лучший доступ. Он знает, что ему не следует этого хотеть, но так как властно Хуа Чэн дразнит его, оставляя метки на коже, лишь усиливает иллюзию того, что происходящее реально, что он желанен, и поэтому он наклоняет голову.
— Где вы с ним повстречались? — язык Хуа Чэна задевает ключицу, и с губ Се Ляня слетает придушенный вздох.
— В Юнъани, — Се Лянь лихорадочно опирается на упертые в стену руки, пытаясь удержаться на ногах, но давление на ягодицы отвлекает все больше и больше.
— Ты его любил? — прямо в изгиб его шеи шепчет Хуа Чэн, и на этот раз в его голосе безошибочно слышна ревность, а затем его губы смыкаются на ключице, посасывая кожу.
— Да. Да, я… — от удивления и внезапного удовольствия с губ Се Ляня срывается ответ.
Чтобы он ни хотел сказать дальше, ему не удается, потому что Хуа Чэн резко отстраняется и разворачивает Се Ляня лицом к себе. Тот мельком видит его взгляд, темный и наполненный эмоциями, которые Се Ляню не удается распознать, а затем губы Хуа Чэна вновь накрывают его рот. Этот поцелуй глубокий, отчаянный и страстный, и на несколько мгновений все, что Се Лянь может сделать — это обнять Хуа Чэна и прильнуть к нему, а все остальные мысли улетучиваются прочь.
Поцелуй прерывается, и Се Лянь чувствует, как ловкие пальцы расстегивают его пояс и стягивают с него оставшийся верх одежды, оставляя только в штанах и обуви.
— Сань Лан… — шепчет Се Лянь с покрасневшими щеками и колотящимся сердцем. Хуа Чэн мгновение смотрит на него в ответ, а затем снова целует. Одна его рука запутывается у Се Ляня в волосах, а другая ласкает бок, переходя на талию и останавливаясь на бедре. На краю сознания вновь мелькает чувство вины, но Се Лянь не может сдержаться, он тянется вперед, у него слабеют колени, и он тает от нежного прикосновения жадного рта. Рука Хуа Чэна снова сжимает талию Се Ляня, удерживая его на ногах даже тогда, когда губы Хуа Чэна отрываются ото рта Се Ляня и переходят на его шею, прокладывая вниз дорожку поцелуев и оставляя еще больше следов.
— Где ты видел его в последний раз? — вопрос прозвучал, когда губы Хуа Чэна дотронулись до верхней части груди Се Ляня, голос демона был хриплым, а интонация слегка отвлечённой, словно он намеренно спросил больше для того, чтобы успокоиться, а не потому что ему был интересен ответ.
Что до Се Ляня, его разум быстро подернулся дымкой от тепла и ощущений, поэтому вопрос настолько удивляет его, что ответ вырывается сам собой.
— Залив Ланъэр.
С губ Хуа Чэна срывается сдавленный вздох, вырвавшийся, безусловно, от шока, а не от удовольствия. Он замирает, его губы больше не целуют кожу Се Ляня, хотя рука по-прежнему сжимает его талию, но не столько из желания обладать и не ради соблазнения или чего-то еще, а, как подозревает Се Лянь, чтобы удержаться вертикально. Когда Хуа Чэн снова начинает говорить, он едва слышно шепчет, его голос хрипит, словно весь ненужный ему воздух покинул его легкие.
— Ваше высочество…
Что?!
Се Лянь напрягается. И резко распахивает глаза. (Когда он успел их закрыть?)
— Откуда ты меня знаешь?
— Я узнал бы ваше высочество где угодно, — голос Хуа Чэна слегка подрагивает, но от слез или от смеха Се Лянь не может сказать. Во всяком случае, в нем больше нет той соблазнительной самоуверенности, с которой тот говорил всего мгновение назад. От потрясения и возбуждения у Се Ляня кружится голова, пока он пытается понять, что происходит.
Хуа Чэн целовал его, прикасался к нему, спрашивал про Умина, а потом…
…а потом Се Лянь дал ответ, который помог бы опознать Умина и…
Его сердце ускоряет свой ритм, в глубине сознания рождается догадка, но нет, это невозможно, невозможно, невоз…
— Сань Лан… — теперь у Се Ляня тоже дрожит голос. — Мы раньше встречались?
— Да… — Хуа Чэн стоит, все еще уткнувшись в Се Ляня головой, и тот внезапно обнаруживает, что ему просто необходимо увидеть его лицо вот прямо сейчас.
Се Лянь дрожащими пальцами приподнимает лицо Хуа Чэна за подбородок, пока их взгляды не встречаются, и Се Лянь видит в его глазах смесь страха и надежды.
— Когда? Где?
Этой ночью Хуа Чэну не требовалось дыхание, даже тогда когда он глубоко целовал Се Ляня, отчего тот задыхался и хватал ртом воздух. Однако сейчас он судорожно вздыхает и шепчет:
— На поле битвы, триста лет назад…
У Се Ляня в горле встает комок, а в глазах жжет от внезапно нахлынувших слез. Это невозможно, не может быть, это неправда, он сам видел, как его уничтожили, невозможно, и все-таки…
— Умин?
Князь демонов уставился на Се Ляня темными, полными эмоций глазами и медленно кивнул. Се Лянь чувствует, словно весь воздух вышибло из его легких, будто мир покачнулся и земля ушла из-под ног, и он начал падать.
— Как… Каким образом…
Хуа Чэн сглотнул, его взгляд метался по лицу Се Ляня, словно отчаянно ища что-то, что он не был уверен, что найдет.
— После… Я, точнее то, что от меня осталось, притянула к себе гора Тунлу. Я восстал заново и стал князем демонов, и с тех пор ежедневно искал тебя, — он протягивает руку, ту, что не сжимает бедро Ся Ляня, и благоговейно гладит своего бога по щеке. Се Лянь кожей чувствует трепет его пальцев. — Если бы кто-нибудь кроме тебя предложил бы мне такую сделку, я бы отказался не задумываясь. Но ты… я никогда бы не смог отказать тебе.
— Умин… Сань Лан… Я… — у Се Ляня не выходит подобрать слов, чтобы описать, что он чувствует. Внутри у него перемешались потрясение, желание, радость и давняя печаль, так что он цепляется за Хуа Чэна в поисках поддержки, а по щекам у него снова текут слезы.
Хуа Чэн стирает его слезы, нежно проводя большим пальцем по щеке.
— Ты серьезно? — выпаливает князь демонов прерывистым голосом, а в глазах у него плещется отчаяние. — Ты всерьез сказал, что любил… что ты любил…
Се Лянь широко распахивает глаза, его сердце замирает, когда он осознает, в чем случайно признался, но теперь он не может отказаться от своих слов. Только не тогда, когда Умин каким-то невероятным образом все еще существует в этом мире и оказался здесь, прямо перед ним; когда тот настоящий и все еще по какой-то невообразимой причине смотрит на Се Ляня и прикасается к нему; когда с самого начала знает, кем был Се Лянь и все равно хочет его; когда тот цепляется за Се Ляня, словно мир рухнет, если он отпустит, и смотрит на Се Ляня с такой огромной надеждой и страхом в глазах.
— Я… Это… — Се Лянь начинает говорить и тут же замолкает, все еще пытаясь подобрать слова, потому что всего слишком много, потому что мир все еще кружится от потрясения, потому что возможно ли вообще выразить словами все его чувства?
Его сомнения производят на Хуа Чэна неправильный эффект. Он отводит от Се Ляня глаза и чуть опускает плечи, а хватка руки на талии Се Ляня ослабевает, и Се Лянь не может этого допустить, не может снова причинить боль Умину, не может и все!
Не тратя времени на раздумья, Се Лянь двумя пальцами притягивает Хуа Чэна ближе к себе за подбородок и, склонившись, запечатлевает на его губах неистовый и голодный поцелуй. Хуа Чэн сначала застывает от удивления, и Се Лянь почти отстраняется, уверенный, что он все же сделал что-то не так, но затем рука Хуа Чэна снова сжимает его бедро, а другая рука скользит вверх, чтобы обхватить своего бога за спину. Он льнет к Се Ляню всем телом, и Се Лянь прижимается к нему в ответ, желая никогда больше с ним не расставаться.
Когда, наконец, они разрывают поцелуй, Се Лянь смотрит прямо в единственный глаз Хуа Чэна и кивает.
— Да, я говорил всерьез, — а затем, полностью осознав сказанное, быстро добавляет, — но все в порядке, если ты нет, я понимаю, я знаю, ты говорил, что у тебя есть любимый человек и…
В этот раз именно Хуа Чэн притягивает его ближе, заставляя замолчать поцелуем, полным такой страсти и голода, что у Се Ляня перехватывает дыхание и слабеют колени, а все мысли исчезают из головы.
— Ваше высочество, я любил тебя с тех пор, как впервые познал любовь. И желал с тех пор, как впервые познал желание, — слегка отстранившись, говорит Хуа Чэн ему прямо в губы. Его руки внезапно приходят в движение: одна сжимается у Се Ляня на спине, а другая подхватывает под бедра, и тот отчаянно стискивает Хуа Чэна, когда тот внезапно поднимает его в воздух в своих объятиях.
— Что…
Слова Се Ляня прерываются вздохом, когда Хуа Чэн быстро пересекает комнату и кладет его спиной на мягкий матрас, а затем опускается на Се Ляня сверху, и, коснувшись ртом уха Се Ляня, низко и пылко шепчет: «Ты мой бог, мой принц и мой возлюбленный. Только ты и мог им быть».
Се Лянь вздрагивает от этих слов, таких же прекрасных и невозможных, как и мужчина над ним.
— Даже теперь? Даже несмотря на то, как я был с тобой жесток тогда? Я ужасно с тобой обращался, я…аах…
Речь Се Ляня со стоном обрывается, когда пальцы Хуа Чэна случайно касаются его соска, а затем сжимают чувствительный бугорок.
— Ты не был жесток, — отвечает Хуа Чэн, прижавшись ртом к его уху.
— Был, я… — он пытается протестовать, но Хуа Чэн начинает перекатывать сосок между пальцами, и слова Се Ляня снова растворяются в стонах, когда он теряется в мире новых ощущений.
— Не был, — у Хуа Чэна нежный, но твердый тон. — Ты был ранен, разъярен, но у тебя было на это право и я никогда не винил тебя, — не убирая пальцев с груди Се Ляня, Хуа Чэн медленно проводит языком по его ушной раковине и одновременно просовывает ногу ему между бедер, потираясь ей о выпуклость у того в штанах.
— Сань Лан… — со стоном срывается с губ Се Ляня, и его ногти впиваются в спину Хуа Чэна сквозь ткань, пока он отчаянно цепляется за нее отчасти для устойчивости, а отчасти от того, что он больше никогда не хочет его отпускать.
— Проклятье... Ты идеален…
Хуа Чэн прикусывает Се Ляня за ухо, затем проводит языком по его шее и оставляет еще больше отметин, а после возвращается к верхней части груди Се Ляня. Руки и рот Хуа Чэна блуждают по его телу, и в этот момент Се Лянь понимает, что все происходит по-настоящему, что это правда. Все его размышления о притворстве, его способ погрузиться в фальшивую привязанность только, чтобы избежать одиночества, пускай и на одну ночь, вся его вина и весь его стыд из-за этого, а на самом деле все это время все было реально. Умин, Сань Лан на самом деле его хочет и любит. Эта мысль пробуждает волну эмоций, которая обрушивается на Се Ляня, смешиваясь со сжигающим его удовольствием. А потом Хуа Чэн начинает отстраняться, и Се Лянь вскрикивает, уверенный, что ошибся, ведь происходящее слишком хорошо, чтобы быть правдой, что Хуа Чэн его все-таки не хочет.
— Не надо!
Хуа Чэн мгновенно замирает, одной рукой удерживая свой вес, а другой нежно накрывая щеку Се Ляня.
— Тшш, гэгэ. Я никуда не ухожу, — его губы кривятся в озорной усмешке. — Я просто подумал, что нам потребуется меньше одежды.
— Ой, — щеки Се Ляня горячо вспыхивают, тело все еще звенит от тревоги, но он отпускает Хуа Чэна и с осторожным любопытством наблюдает, как тот перво-наперво снимает обувь, а затем наручи, серебряные украшения, одежду и, наконец, обувь Се Ляня, оставляя их обоих только в штанах. У Хуа Чэна потемневший, полный желания взгляд. Он возвращается обратно, устраиваясь поверх Се Ляня, покрывая легкими поцелуями его бедро, а затем проходясь поцелуями по нижней части живота над линией штанов.
— Я никуда не уйду, гэгэ. Клянусь, до тех пор, пока я тебе нужен, я никогда оставлю тебя.
От его слов и поцелуев у Се Ляня перехватывает дыхание. Он тянется вниз и, накрыв ладонью щеку Хуа Чэна, направляет его обратно так, чтобы их губы могли встретиться.
— Навсегда? Останься со мной? Не покидай меня? — тихо шепчет он в губы своего князя демонов. Его голос слегка дрожит и звучит немного неуверенно, он все еще не может поверить, что все происходит с ним не во сне, что он действительно может все это получить.
— Проклятье… — Хуа Чэн задыхается, широко распахнув глаз от удивления. А затем целует Се Ляня отчаянно, ненасытно и страстно. Вес его тела поверх тела Се Ляня ощущается тяжелым, успокаивающим и совершенным, и Се Лянь цепляется за него, отвечая на поцелуй всем собой. Когда поцелуй прерывается, они мгновение смотрят друг на друга, а затем Хуа Чэн снова целует его, на этот раз более медленно и более томительно, но по-прежнему идеально.
— Навсегда, — шепчет Хуа Чэн в ему в губы. Одна его рука опускается на пояс штанов Се Ляня, два пальца проскальзывают по него. — Можно?
Се Лянь хватает ртом воздух, его глаза широко распахнуты, а щеки краснеют от вопроса, даже несмотря на искрящееся под кожей возбуждение и незнакомое желание, пылающее в паху. Когда он заговаривает, его голос хриплый от поцелуев и неизведанной ранее боли собственного желания.
— Сань Лан, что ты раньше говорил про то, чтобы заставить меня забыть? — он поспешно сглатывает, румянец на его щеках темнеет, а сердце дико колотится, но в его голосе нет никаких сомнений. — Сделай это, любимый. Заставь меня забыть все, что не является тобой.
— Проклятье… — изо рта Хуа Чэна вырывается легкий удивленный смешок, а затем губы снова накрывают шею Се Ляня, а рука сдергивает его штаны ниже по бедрам. — Ваше высочество, это будет для меня честью.
***
Когда Се Лянь медленно просыпается, в теле чувствуется свобода, и оно болит там, где раньше никогда не болело. Чувство новое, но не плохое. Когда сонная дымка спадает с его разума, он отмечает, что ему тепло и что он лежит на мягкой кровати — оба этих ощущения ему также незнакомы. А еще его обнимают, и это определенно новый опыт.
— Умин? — он напрягается, мгновенно открывая глаза, внезапно испугавшись того, что прошедшая ночь была не более чем каким-то несбыточным сном.
— Я здесь, — голос раздается совсем рядом, настолько близко, что если бы Хуа Чэну нужно было бы дышать, Се Лянь мог бы ощутить его дыхание на своих губах. Се Лянь смаргивает с глаз сонную дымку и видит лежащего рядом владельца этого голоса; он устроился головой на подушке Се Ляня и смотрит на него с мягкой и теплой улыбкой, во взгляде его единственного глаза плещется столько искренней любви, что у Се Ляня замирает дыхание.
Он тихо вздыхает и снова расслабляется, погружаясь в прохладный комфорт прикосновения к коже призрака.
— Я думал, мне все просто пригрезилось.
Рука Хуа Чэна начинает скользить по голой спине Се Ляня, нежно рисуя успокаивающие круги, отчего тот расслабляется еще сильнее, продолжая наслаждаться сладкой близостью прикосновений.
— Я ли тот, о ком ты грезишь?
От этого вопроса Се Лянь краснеет, но не в силах дать отрицательный ответ. Он просто слегка кивает и радуется ухмылке, которая расплывается на губах Хуа Чэна. Сейчас он гораздо более эмоционален, чем в свою бытность тенью Се Ляня в маске, и последнему это нравится.
— Ты тот, о ком я грежу, — Хуа Чэн наклоняется и нежно целует Се Ляня в губы. — Ты все о чем, я когда-либо грезил.
— Сань Лан… — потрясенно выдыхает Се Лянь. Ощущение такой сильной любви и преданности спустя столько сотен лет их отсутствия подавляет, но в хорошем смысле. Не в силах подобрать слова, чтобы выразить все, что чувствует, Се Лянь подается вперед и возвращает поцелуй, правда сразу же останавливается, потому что чувствует непривычное шевеление на груди. Охваченный любопытством Се Лянь вытаскивает одну руку из-под Хуа Чэна и, просунув ее между ними, поднимает предмет на уровень глаз и видит висящее на цепочке красивое бриллиантовое кольцо.
Се Лянь озадаченно моргает, а затем поднимает взгляд на Хуа Чэна, пристально наблюдающего за ним.
— Сань Лан, что это?
— Моя часть сделки.
— Что? — непонимающе смотрит на него Се Лянь.
— Наш договор, помнишь? — дразняще ухмыляется ему Хуа Чэн. — Ночь в моей постели в обмен на мой прах. Ты свою часть сделки выполнил, так что самое меньшее, что я могу — это выполнить свою.
Глаза Се Ляня широко распахиваются от потрясения, он быстро поднимает голову с подушки и пытается стянуть цепочку с шеи.
— Я бы не стал сейчас это от тебя требовать. Я спрашивал о нем просто потому, что думал, что ты развеялся и хотел лишь достойно похоронить тебя. Я бы никогда не попросил его, если бы знал…
Голос Се Ляня затихает, стоит руке Хуа Чэна сомкнуться на его ладони, останавливая его прежде, чем он успевает снять кольцо.
— Нет, оставь, — он убирает руку обратно и наклоняет голову, чтобы коснуться поцелуем пальцев Се Ляня, все еще сжимающих кольцо. — Хочу, чтобы оно было у тебя.
— Как? Почему? — Се Лять уставился на него, широко распахнув глаза. Почему же после всего, что произошло между ними, Умин, Сань Лан, хочет доверить ему нечто невероятно ценное?
Словно почувствовав его мысли, Хуа Чэн снова поднимает голову и нежно целует Се Ляня в губы.
— Потому что, оно всегда принадлежало тебе, так же как и я.
У Се Ляня в горле воздух встает комом, и на мгновение он может только смотреть на этого мужчину, на это невозможное чудо. Его сердце переполняется сильнее, чем раньше. В этот раз именно Се Лянь склоняется, целуя Хуа Чэна и вкладывая в поцелуй все чувства, которые не может выразить. Когда он отстраняется, его глаза блестят от непролитых слез.
— Тогда я буду дорожить им так же, как дорожу тобой.
У Хуа Чэна перехватывает дыхание, он широко распахивает свой единственный глаз, а затем притягивает Се Ляня ближе, даря глубокий и полный любви поцелуй, от которого Се Лянь тает. Когда поцелуй прерывается, Хуа Чэн нежно проводит большими пальцами по щекам Се Ляня, стирая слезы. В его взгляде сияет обожание, и под этим взглядом созревший у Се Ляня вопрос вырывается сам собой.
— Ты в правду останешься со мной?
Хуа Чэн подается вперед, соединяя их лбы, нежно лаская пальцами его щеки и заднюю часть шеи.
— Да. Я знаю тебя от и до, ваше высочество, и люблю каждую частичку тебя, и я никогда тебя не покину.
Се Лянь задыхается, содрогаясь всем телом от силы этих слов, от любви, которую ему предлагают. Он провел три столетия в одиночестве, в окружении незнакомцев, скитаясь и разговаривая с теми, кого не было рядом, и все для того чтобы сейчас почувствовать себя менее одиноким и теперь, теперь…
Хуа Чэн наклоняется, запечатлевая у него на губах нежный поцелуй.
— Тебе никогда больше не придется быть одному, — его голос преисполнен нежности, которую Се Лянь не слышал столетиями.
При этих совершенно невозможных словах с губ Се Ляня срывается всхлип, безудержные слезы текут у него из глаз, но это слезы радости, и его глаза сияют, когда он подается вперед навстречу объятиям Хуа Чэна и всему тому, что тот предлагает.
— Никогда снова… Тогда позволь мне остаться с тобой и стать твоим, как ты — моим.
При этих словах изо рта Хуа Чэна вырывается сдавленный звук, а затем его рот накрывает губы Се Ляня, и после они какое-то время не разговаривают.