Work Text:
«Это сон?»
Кузница пуста. Свет раннего утра заливает её, и воздух прохладен. Келебримбор стоит у полок со свитками и смотрит вниз — туда, где уже скоро закипит работа. «Если это не сон», — напоминает он себе. Кто первым придёт? Прежде это всегда была Мирдания, но в последние дни — с тех пор, как Халбранд здесь, — то и дело он является в кузницу иногда даже раньше Келебримбора. «Но если это сон, то первым прийти может кто угодно, даже тот, кого нет сейчас в Ост-ин-Эдиле или даже по эту сторону моря».
Только вот кривить душой не хочется. Келебримбор был бы рад Халбранду — может быть, больше, чем кому угодно другому. Остальные — пусть придут, но позже, чтобы было время переброситься парой слов с нежданным новым другом, чтобы улыбнуться в ответ на его улыбку и услышать его размышления — в ответ на идеи Келебримбора. «Если это не сон».
А даже если и сон! Кузница наполнена тишиной, какая бывает только ночью или самым ранним утром, когда солнце только поднялось и его длинные лучи скользят по каменному полу.
— Ты, похоже, заблудился. Лети, лети отсюда! — раздаётся знакомый — так легко ставший дорогим — голос. Птица зелёной искрой вспыхивает в солнечных лучах. И сердце замирает на мгновение. «Даже если это сон, пусть он ещё продлится».
— Халбранд! Сегодня ты особенно рано. Доброе утро!
Халбранд отворачивается от окна. «Как он там очутился? Я не слышал. В самом деле, это сон».
Усмехается:
— Не спалось. Я думал об этих камнях, помнишь? Которые я увидел у тебя — и ты сказал, что бережёшь их для чего-то необыкновенного.
— Помню.
Идея рождается в одно мгновение: ими можно украсить корону… или кольцо, предназначенное для Гиль-галада. Камень повлияет на свойства кольца, и если выбрать правильный — если взять алмаз, то…
— Алмаз? Позволь мне взглянуть на него поближе.
Халбранд идёт к столику, где лежат камни. Берёт белый — и смотрит на просвет. Солнце отбрасывает перламутровые блики на его лицо. Келебримбор ловит себя на странной — «потому что это сон» — мысли: подойти и провести рукой по щеке и лбу Халбранда — по переливающимся отсветам на них. Гоня эту фантазию, Келебримбор принимается объяснять. И разговор быстро становится таким, как многие до него, — когда уже непонятно, кто какую идею предложил первым.
— Странно слышать твои слова! Ты говоришь об усталости, о желании удержать время, которое летит слишком быстро, — и мир меняется, тогда как я…
— Люди чувствуют ход времени иначе? Разве тебе не кажется, что всё скоротечно?
— Не так, — хмурится Халбранд, и переливчатые блики вдруг тускнеют. — Люди боятся, что умрут раньше, чем закончат свои дела, или раньше, чем успеют насладиться жизнью. Мы не думаем о том, что всё пройдёт и останется лишь в воспоминаниях. Это мы однажды станем воспоминанием для вашего народа.
— И я…
Келебримбор хочет шагнуть ближе, положить руку ему на плечо, но сбивается и замолкает. Отдёргивает руку и сжимает пальцы, словно обжёгшись о невидимое пламя. «Не всеми мыслями стоит делиться, даже если это и сон».
— И ты что? — подталкивает Халбранд. Зачем только подталкивает? Чего добивается? Но он делает это — с самого первого их разговора.
Невидимое пламя — что за странная мысль! И почему бы всё-таки не договорить — чего стыдиться?
— И я теперь страшусь этого. Я только недавно узнал тебя, но ты стал мне другом, которого будет горько потерять.
Их взгляды вдруг встречаются. Халбранд смотрит прямо и весело, и всё же что-то ещё таится в его взгляде, что-то, от чего сбивается дыхание. «Потому что это сон. Наяву он не смотрит так». Или смотрит, просто во сне можно позволить себе заметить.
— Твои слова — честь для меня.
Он кладёт алмаз на место и берёт рубин. Несколько мгновений вертит бесценный камень в руке. Красные лучи отражаются в глазах, на которые падают чуть вьющиеся небрежные пряди. Хочется убрать их с лица, заправить за ухо. А потом длить и длить прикосновение, чувствуя тепло щеки, скользя кончиками пальцев по ресницам. «Это сон».
— А рубин — дай угадаю, — говорит Халбранд, прерывая молчание, — усилит другую составляющую силы короны… или кольца. Не сопротивление ходу времени, а… жажду жить в нём? Позволит кольцу согревать сердца…
— Зажигать сердца! — с готовностью перебивает Келебримбор. Лучше отвлечься от нелепых мыслей. — Усталость владеет моим народом, Халбранд. И дело не только в том, о чём говорит верховный король. Многие и просто устали — от войн и несчастий или даже просто от слишком долгой жизни. По ту сторону моря мы найдём утешение, но вместе с покоем мы получим тоску об этих землях и о тех, кто остался здесь.
— И даже ты? — Халбранд качает головой, в его взгляде сомнение. — Мне кажется, Келебримбор, в твоём сердце хватает огня. Если позволишь мне такие слова.
«Это сон».
— Огня? — отмахивается Келебримбор. — Нет, это не тот огонь! Самолюбие — его хватает! Но без тебя я так и топтался бы на месте! А теперь, когда ты здесь… может, ты и прав…
Мысли сбиваются, путаются, потому что Халбранд берёт руку Келебримбора и кладёт рубин ему на раскрытую ладонь. И не торопится выпустить руку. Теперь алые блики скользят по пальцам. И камень словно тёплый, нет, горячий — согретый прикосновением Халбранда. Но огонь, горящий в рубине, не так обжигает, как мимолётное прикосновение.
«Это сон».
Голос Халбранда меняется. Куда-то девается насмешливость, хотя в глазах по-прежнему пляшут весёлые огоньки. Халбранд говорит тихо, с непонятной силой:
— Конечно, я прав.
Келебримбор кладёт рубин к двум другим камням. От растерянности, от смятения идёт кругом голова.
— Хочешь послушать про сапфир? Или сам предположишь, как он…
— Ты разве об этом сейчас думаешь? В твоём взгляде я сейчас не самолюбие вижу.
— Я думаю… — говорит Келебримбор, подходя ближе, чтобы протянуть руку и убрать-таки с лица непослушную прядь, чтобы увидеть расходящиеся от уголков глаз морщинки, когда Хабранд улыбается. Чтобы стало ещё теплее от этой улыбки. — Я думаю, что это всё, — он обводит рукой по-прежнему пустую кузницу, — сон. Солнце не движется. И никто не пришёл до сих пор. Но этот сон слишком хорош, чтобы просыпаться, — а о свойствах сапфира я тебе расскажу потом, когда проснусь.
— Расскажешь о них наяву, — соглашается Халбранд.
Келебримбор не хочет торопиться — «это сон, и никто не придёт». Он кладёт руки на плечи Халбранда, сжимает пальцы, чувствуя под ними мягкую ткань рубашки и напрягшиеся мышцы. Мелькает мысль: если бы просто сорвать её и коснуться обнажённой кожи. Горячая ли она, обжигает ли?
— Расскажу наяву, — повторяет Келебримбор, — а поцелую сейчас.
Халбранд подаётся вперёд, чтобы обнять в ответ, — по-прежнему не отводя взгляд, по-прежнему улыбаясь. Что за выражение в его взгляде? Нет ни страха, ни удивления. «Конечно, это ведь сон». Когда Келебримбор касается его губ своими, Халбранд что-то бормочет, а потом обхватывает лицо Келебримбора ладонями, притягивает к себе и отвечает — порывисто, даже грубо, так, что горят губы, лицо, всё тело.
— Это в тебе слишком много огня, — шепчет Келебримбор, задохнувшись. Но не отстраняется, только сильней обнимает.
— Ты хотел поцеловать меня? Разве не понравилось?
«Это сон, и можно не кривить душой». Ему хочется большего — сейчас, в этом сне, в этой нереальности. Наяву — он и не думал о возможности подобного. Но сейчас можно. Всё тело отзывается сладким теплом на поцелуй, на горячие прикосновения.
— Не только поцеловать.
Халбранд смеётся, запрокинув голову. Келебримбор проводит рукой по его шее, по груди. Кладёт голову ему на плечо и вдыхает его запах — там, где кровь бьётся сильней всего, где кожа такая горячая. И целует, прижимаясь губами, осторожно лаская языком. Можно ли так? Но можно, если хочется. «Это сон». Смех обрывается. Халбранд не размыкает объятий, но как будто колеблется. «Откуда у него сомнения? Разве не должно всё идти как в самых безумных моих мечтах?»
— И ты говоришь, — в его голосе уже ни следа смеха, — во мне слишком много огня! Ты знаешь меня — сколько? Какие-то дни! И, не смущаясь, сначала целуешь, а теперь говоришь, что хочешь меня! Прямо здесь? Разве для вас это не что-то, что вы делаете только с супругами?
«Это сон — лучи по-прежнему длинны, и воздух прозрачен и холоден, как на рассвете».
— У меня нет жены. Никогда не было, и я не хотел никого, как тебя сейчас.
«И моё сердце было свободно до сих пор». Но договорить Келебримбор не решается — или не успевает: Халбранд хватает его за руку и ведёт наверх, к полкам со свитками, к креслам, туда, где можно отдыхать в перерывах между работой.
Там же стоит узкий диванчик с низкой спинкой. «Откуда он здесь?» Халбранд садится, притягивает к себе Келебримбора и снова целует — настойчивей, чем первый раз. Целует, проводит по губам языком, легко кусает. Поцелуй дразнит, обещает продолжение.
«Это сон, и почему бы не наступить ночи, а нам не оказаться в моей постели?»
Но упрямо светит утреннее солнце. Диванчик слишком узкий для них двоих, и одежда мешает — слишком свободный подол, слишком плотная ткань. Путаться в складках одежды — как это смешно! Умирать от желания снять её — с себя, с Халбранда, увидеть его обнажённым и целовать его грудь и руки, целовать его живот и ласкать его, пока не придёт наслаждение. И позволить ласкать себя в ответ — какие у него прикосновения? Невозможно, невозможно не желать их! Ну почему сейчас раннее утро, а не ночь!
«Какой нелепый сон!»
— Я передумал, — говорит вдруг Халбранд, но не отстраняется. — Расскажи мне о сапфире.
— Здесь? Сейчас?
Отвечать, даже мыслить связно невозможно. Они вдвоём на диванчике: Халбранд прислонился к подлокотнику, Келебримбор склоняется, почти лежит сверху — и это неудобно, невыносимо. Одной рукой он упирается в мягкий шёлк обивки, другой лихорадочно проводит и проводит по плечам и груди Халбранда, не решаясь на иное.
— Почему бы и нет? Расскажи мне, — Халбранд запинается, — «О, ему тоже сложно говорить!» — расскажи о сапфире! Что он делает?
— Он рождает радость в сердцах.
Халбранд целует ему шею, бормочет:
— Ты был растерян и печален, когда я увидел тебя в первый раз.
Келебримбор хочет что-то ответить, но вместо слов вырывается тихий стон — дыхание Халбранда щекочет шею, и от этого ещё жарче, чем даже от поцелуев.
— Я, — наконец удаётся сказать, — был несчастлив. Но ты… ох… ты всё изменил.
— Ты же хочешь не только поцелуев, — снова подталкивает. — Так делай.
Халбранд берёт его руку и кладёт себе на живот — и опускает ниже. Келебримбору кажется, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Он весь охвачен сладким огнём, языки которого расходятся от низа живота. И хочется… чего, чего? Хочется доставить удовольствие тому, кто наяву подарил новую, нежданную радость вдохновения и любви, а здесь — «в безумном сне» — дарит страсть.
«Это сон, сон, сон», — повторяет Келебримбор, распуская завязки на штанах Халбранда.
— Сапфир, — с усилием выдыхает Халбранд, — будит радость… в сердце.
— Ты принёс мне радость, когда я не ждал.
— Ты… ох, ты…
Наконец — мелькает мысль — ты тоже не можешь говорить связно! Келебримбор склоняется над ним, целует — губы, глаза, влажную от пота шею, обхватывает губами соски и проводит по ним языком. Целует — как никогда и не думал, что будет кого-то целовать. Гладит мягкие завитки внизу живота, опускается ниже, чтобы обхватить член, ласкать его и кончиками пальцев, и всей ладонью. Тело ноет от возбуждения, но кажется — это подождёт, сейчас, сейчас, пусть он сначала… Халбранд тоже стонет — и от этого кружится голова, и кровь уже, кажется, вся превратилась во что-то сладкое, тягучее. Словно вся радость, которую может подарить драгоценный синий камень, сейчас течёт по венам.
— Да… да, прошу тебя…
Слова Халбранда снова мешаются, сменяясь стоном.
— Просишь, моя радость, о чём? — шепчет Келебримбор. «Это сон, и можно говорить что угодно».
Халбранд выгибает бёдра — снова и снова. Волосы его растрепались, и в глазах горит странный огонь, на лбу блестят капли пота.
— Прошу тебя…
Он притягивает к себе Келебримбора и целует — яростно, будто желая поделиться собственным огнём. И снова выгибается, стонет, забыв себя, шепчет что-то неразборчиво, когда достигает вершины наслаждения.
— Ты назвал, — задыхаясь шепчет Халбранд, — меня…
— Радость моя, да. Разве это неправда?
«Это всё сон, наяву ты не узнаешь».
Он касается рукой, которой только что ласкал Халбранда, губ, закрывает глаза и вдыхает запах. И дрожит от мысли, что только что делал.
— Тогда позволь принести тебе удовольствие.
Халбранд выскальзывает из объятий, садится на колени перед диванчиком. «И как только мы оба не свалились отсюда?» Затем раздвигает Келебримбору ноги и поднимает подол одеяния.
— Что ты…
Перебивает с небрежным смешком:
— А, не притворяйся. Ты знаешь, что я хочу сделать. Позволь мне.
Но его небрежность показная: он всё ещё чуть задыхается, лицо — обычно такое бледное — порозовело, и он смотрит мутным взглядом — словно пьяный.
«Это сон, и всё в нём, как я хочу».
— Как я… могу… отказаться.
Теперь Халбранд распускает завязки на штанах Келебримбора, гладит его между ног. И то и дело смотрить прямо в глаза, словно хочет убедиться… в чём-то. Этих лёгких прикосновений достаточно, чтобы снова застонать, чтобы выгнуться — и почувствовать прикосновение губ…
— Прошу тебя… — слова вырываются сами собой — от нетерпения, от мучительного, пронизывающего всё тело желания.
Халбранд едва слышно усмехается — а потом склоняется между ног Келебримбора так, что можно запустить пальцы в волосы.
— Прошу тебя. Прошу, ох… прошу…
Халбранд ласкает его член языком и губами, берёт в рот — ох, как же это горячо, можно задохнуться от того, как горячо, и невозможно сдерживать стоны, — и начинает двигаться, заставляя Келебримбора подчиниться этому ритму. Весь мир — это ранее утро, застывшее солнце, кузница — всё тает в золотом свете, в обжигающих прикосновениях, в стонах, в убыстряющемся ритме, потому что хочется больше, больше, больше.
И всё вокруг словно плавится и кружится в обжигающем водовороте.
— Ты моя радость…
Когда водоворот замедляется и успокаивается, Халбранд садится рядом, в затем ложится и тянет за собой Келебримбора.
Они лежат — неудобно, неловко, прижимаясь друг к другу, тяжело дыша, то и дело целуя друг друга, потому что остановиться невозможно. Солнце так и не сдвинулось, а значит, это сон и никто не придёт.
— Значит, — задумчиво говорит Халбранд, целуя Келебримбора, — алмаз спасает от скоротечности времени, рубин поддерживает огонь в сердце, а сапфир дарит радость.
— Всё это принёс мне ты, ты знаешь?
— Ты слишком много говоришь. Я так забуду, что я простой кузнец.
— Это сон, так что какая разница!
«Это сон, но как я буду смотреть ему в глаза, когда проснусь?»
— Тогда наяву я позавидую себе из сна. Или, может, ты решишься поцеловать меня. Я не буду против.
Келебримбор рассеянно гладит его грудь и живот, чувствуя как колотится сердце Халбранда. Мелькает мысль позволить руке скользнуть ниже, снова пробудить в нём желание — и долго-долго ласкать, не позволяя достичь верха удовольствия, пока желание не станет невыносимым.
Но это сон, и нужно просыпаться.
— У тебя наяву хватает дел. И у меня тоже. Это было бы неразумно.
И Халбранд со своей обычной насмешкой говорит:
— Неразумней некуда.
И в его ответе Келебримбору слышится обещание.