Chapter Text
Высказывания и мнения героинь и героев, их стихи, проза, слоганы, видения, галлюцинации, идеологемы и метафизические трактаты не выражают позицию автора, не являются его прямой речью и служат исключительно целям выпуклой лепки художественно убедительных образов.
В.О. Пелевин, «A Sinistra»
***
Онанизм.
О, извините. Зря я так сразу. Начнем издалека…
Не так уж много вещей в этом разобщённом, параноидальном, враждебном мире объединяет всех людей без исключения.
Кто бы мог подумать, что рассказ про чувака, ворующего чужие трусы, будет начинаться как предвыборная речь в какую-то экополитическую хуйню. Хан Джисон — новый вице-секретарь комитета по спасению кого-нибудь вымирающего и краснокнижного. Мохнатой калифорнийской жопоноски, скажем. С таким заходом победа у меня в кармане, скриньте.
Так вот.
Бла-бла-бла, инклюзивность, разнообразие. Сами эту телегу додумаете, вы слышали ее много раз. Человечеству и так было тяжело договориться, еще и индивидуализм проел в нашем социуме такие дыры, что через них уж виден наш конец — демографический кризис, слыхали? Мы скоро вымрем. И не от эболы или коронавируса, а от гораздо более мерзкой эпидемии. От эпидемии одиночества. Крысы жали на кнопку получения быстрого дофамина, забыли посрать, пожрать и потрахаться, и все передохли. Упс.
Мы больше не живем коммуной, как это задумала матушка природа, прости уж нас, мать, опёздолов. Нам бы делать все сообща — растить детей, ебать одних на всех красивых баб, молиться одному богу и жрать то, что выросло под ногами. Но вместо этого мы игнорим соседей за неправильный феншуй в сортировке мусора и к девятнадцати годам жмем на черно-рыжую заставку чаще, чем жмем чью-то руку.
Кстати, в следующий раз, когда будете здороваться с кем-нибудь за руку — вспомните, что в ней по-любому бывал член. Это вам так, на подумать.
Не все любят деньги. Не все любят власть. Не все любят пение птиц.
Даже пожрать любят не все, хотя, казалось бы, базовая херня.
(Феликс, мы все видим бурную имитацию потребления пищи, которую ты исполняешь, когда тебя все-таки затаскивают в общую столовую. РППшник несчастный, храни тебя Господь.)
И все-таки одна вещь объединяет всех нас, людей. Ну ладно, может, две.
Первое — почесать в ухе ватной палочкой. Засадить ее так глубоко, как отоларинголог бы точно не одобрил. Ну да мы ему не скажем.
И второе — подрочить.
Дрочат все.
Да-да, я смотрю прямо на тебя, маленький засранец, не делай вид, что ты не с нами. Давай честно. Если прямо сейчас в одной руке у тебя твой телефончик на стеснительной пятипроцентной яркости, а вторая рука свободна — я даю ей пять секунд, прежде чем она окажется у тебя в штанах. Пять... четыре...
Нормально. Все нормально. Вы уже чуете, к чему движется этот рассказ.
Но ничего такого в этом нет, это же просто порно. Просто секс — чей-то чужой, подсмотренный. Просто члены. Просто чьи-то потные задницы. Сиськи, может быть, если вы из этих.
Миллионы лет эволюции, миллиарды половых актов, и даже персонально твои предки поучаствовали в этом пиздеце, чтобы из первичного бульона получился ты, читающий эту постыдную историю вместо того, чтобы заняться чем-нибудь полезным.
И пока ты представляешь, как твой батёк пялил твою мамашу, мы сделаем почтительную паузу. Дадим тебе насладиться моментом. И двинемся дальше.
Всем нравится иногда погонять лысого. Передернуть. Помастурбировать — это если вы из высшего общества, или попросту вздрочнуть, если вы человек обычный, из наших. Люди трутся о седушку велосипеда и сжимают мышцы тазового дна. Присовывают арбузу и пенетрируют шланг от пылесоса. Пропихивают член в щель между диванными подушками, спускают в именные носовые платочки с вышитыми на них инициалами, в душевой слив, в чей-нибудь утренний кофе — всякое бывает, мы не осуждаем, главное, чтобы все были довольны. А уж что люди в себя засовывают... лучше даже не начинать, перечисление может затянуться.
Мою предвыборную речь занесло куда-то не туда. Если бы мне действительно было хоть какое-то дело до мохнатых жопоносок, или кого я там сегодня вызвался спасать от вымирания, я бы рассказывал вам не про диванные подушки, а про какую-нибудь духоту типа любви к ближнему. Про то, как важно правильно утилизировать батарейки и выключать воду, пока чистишь зубы. Как мы все равны перед глобальным че там происходит с планетой, и как нужно сплотиться в преддверии конца. Мучительного и неизбежного.
Нынче в паблике только и разговоров, что о взаимоуважении и равенстве. Нынче в тренде беречь чужие личные границы, не ставить ярлыки, не смотреть, что там у человека между ног. Метафорически выражаясь.
А я взял и посмотрел. Выражаясь максимально буквально. Туда, куда даже врач заглядывает только по праздникам.
Очень уж было интересно, какой у него хуй.
Ну вы поняли.
Вообще когда-то все было неплохо.
Я имею в виду, совсем-совсем в начале. Я тогда всюду таскался с PSP, верил, что синий Пауэр Рейнджер самый крутой — ну, знаете, из-за акцента. И что по девочкам тогда еще тоже — верил. У меня даже была одна, можете себе представить? Подружка . Мы и за руку пару раз подержались. Так что если кто спросит, кое-че мне все-таки перепало.
А потом меня поразил вирус одиночества. И прогресс заболевания был молниеносным.
Прежде чем вы начнете умничать, что надо было меньше времени тратить на взлом родительского контроля в поиске кинолент по типу «две девчонки, один стаканчик» и больше общаться с ребятами, я хочу заблаговременно послать вас нахуй. Посмотрел бы я на вашу социализацию в условиях, когда в очередной новой школе, перед очередными новыми одноклассниками вы ловите свою первую паническую атаку.
Всем привет, меня зовут Хан и я, кажется, умираю.
Меня зовут Хан, но вы будете звать меня хомяком, запихивая мою кашу в мой же рюкзак. Потому что у меня выступающие зубы и щеки, за которые меня можно так весело оттаскать. Потому что мама проговорилась, что я хожу к логопеду. И к психиатру. Потому что пока училка нависала, брызгая мне в лицо водичкой из стаканчика, я был уверен, что вот-вот задохнусь. Меня зовут Хан, но вы будете звать меня узкоглазым. Заднеприводным. Защеканом. Что? В то время и в тех городах оказаться геем было совсем не так престижно, как вам может показаться сейчас.
Меня зовут Хан, но вы будете звать меня Ханной Монтаной. Потому что ебать — он не только задрот, но еще и в хор ходит? Умора.
С родителями, как вы понимаете, тоже не задалось. Их кочевая работа болтала нас по миру как пинбольный шарик. Менялись языки, континенты, я то ловил тепловые удары и шел на корм малярийным комарам, то отмораживал пальцы ног в каком-нибудь европейском хер-выговоришь-название. Неизменным оставался только мамин ебучий национальный сервиз. В каждом новом доме она почтенно расставляла его по буфету, чтобы ни разу им не воспользоваться, а потом, когда нужно было снова уезжать, возвращала его обратно в коробку. Оборачивала уродские чашечки пупыркой, и сервиз, упакованный под штампик «хрупкое», отправлялся в еще одно путешествие.
Меня паковали примерно также. Типа ну да, бесполезный. Но не оставлять же его, в самом деле. Вроде как семейная реликвия.
Съебаться от родаков в противоположный часовой пояс. Забиться в какую-то треклятую глухомань. Поступить в плюс-минус вменяемый универ, превратить съемную квартирку в задротскую берлогу: джунгли из проводов, сборных моделек и ни одного, блядь, ебаного сервиза... Это был первый переезд, который я выбрал сам.
Теперь за окном была деревня, пытающаяся стать городом, в которой рождаются, дохнут, а теперь и ебутся, — простите, ребята, — у всех на глазах. Отличное место, чтобы начать с начала. Не то чтобы я думал, что став студентом резко превращусь из зачморенного доходяги в альфу. Но некоторые надежды все-таки присутствовали. Медиа навязали мне образ красивой студенческой жизни. Разгульные тусовки, травка, отсос от какого-нибудь симпатяги на парковке молла. И знаете, все это оказалось не таким уж далеким от правды. Только я не учел один маленький момент. Я был не тем персонажем, которому все это достается. Я был сайдкиком. Тощим дерганным чувачком третьего плана. Девственным как снег у Куинджи. Из достижений только постироничный треп с поп-культурными отсылками, которых все равно никто не понимает. За такое на парковке не сосут (у меня и машины-то нет).
Я думаю, вы видели такие сериалы и знаете, что бывает с персонажами вроде меня. В кого по закону жанра должен вмазаться этот круглолицый клоун, имя которого вы забываете, как только тот выходит из кадра. Не в кого-нибудь из своей лиги. Это скучно, никакого саспенса. Нам нужна шекспировская драма, иначе Нетфликс не экранизирует. В наши дни если права на твою жизнь не выкуплены стримингами, ты, считай, и не жил вовсе. Так что давайте по классике.
Задрот влюбляется в красотку.
(Ну, или в красавчика).
В местную мисс субурбия. В его популярное сиятельство. Длинные ноги, уебищный очкастый маскот Версаче на каждой сумке, инста на сотню тысяч подписчиков. Губищи. Кто никогда не дрочил на эти губы — пусть первый бросит в меня камень.
Короче, Хван Хёнджин. Ну, вы его видели. А если не видели, мне вас жаль. Будете проездом в нашем захолустье, обязательно зацените, вопросов не останется. Долго искать не придется, билборд с его сияющим лицом встречает вас при въезде в студгородок. На плечи накинут голубой джемпер, в руках книги, спасибо хоть очки не нацепили для пущей умности. Под всем этим великолепием слоган: «За нами будущее!».
Смешно. Если учесть, что он еле сдал вступительные.
Описывать красивого парня — это как пересказывать мемы. Удовольствие одностороннее, только для рассказчика. Но выбора у вас все равно нет, так что я начну.
Стоит ли вообще говорить, что он был ебаной катастрофой? Если бы Белла Хадид поебалась с азиатским Иисусом Христом и вместо поездки в родильное отделение произвела на свет дитя сразу в офисе Vogue — звали бы это чудище Хван Хёнджин. Он был из тех людей, фотки которых можно встретить в интернете и подумать: пф, нейронки в наши дни и не такое генерят. До чего техника дошла. Найс нарисовали.
А потом ты встречаешь его в жизни. И он точно, сука, такой же.
И ты пускаешь себе пулю в лоб.
Про pretty privilege слыхали? У этой статьи на Википедии должно быть лицо Хёнджина. И я пытался восстановить вселенскую справедливость, честно, но изменение отклонили — модеры не шарят, ну да хер с ними.
Хёнджин не был ни богатым, ни умным (скорее даже совсем наоборот). Он даже не был, сука, сделанным — это было самое обидное, слухи про имплант в челюсти оказались уткой, хотя насколько бы стало проще, будь эта хуйня правдой. Хёнджин не был прилежным, внимательным, не был даже в полной мере воспитанным. Ничего из того, чему учит тебя мамуля, рассказывая, как стать успешным человеком. Он просто родился красивым. И у него все было в шоколаде.
Каким-то непостижимым образом он умудрялся всегда выглядеть так, как будто только что вылез из чьей-то постели. И при этом даже в самом блядском аутфите сохранял такое блаженное лицо, как будто позирует для иконы. Как будто сексуализировать его — грех. Наяривать на этот светлый образ — считай что надругаться над святыней. И ты сам виноват в этом грехопадении, маленький извращенец, и в том, как он вечно трогает пальцами губы виноват ты, сука. И как потягивается, как задираются его шмотки, а под ними живот, и косточки, и можно разглядеть венку, а джинсы сидят так низко, что сразу думаешь — там трусы-то вообще есть? В этом конечно тоже виноват ты сам. А человек — сама невинность, просто спина затекла, а ты о чем подумал? Держи руки так, чтобы мы их видели, недоносок.
Хёнджин жил для того, чтобы его хотели. Чтобы им восхищались, носили подношения, чтобы о нем слагали песни. Он вел себя как блядь, и блядью, по сути, и был. Он был рожден для того, чтобы его нагибали. Чтобы в него спускали — как в именной носовой платочек, как в поганый общественный слив.
На парах Хёнджин сосет кончик ручки, а мог бы — сами знаете что. Хёнджин заваливается на парту, тянется к Феликсу, и они хихикают на всю аудиторию, а его задница отклячивается с такой силой, что я могу по очертаниям в карманах назвать все, что там лежит. У Хёнджина не друзья — подпевалы. У Хёнджина нет рюкзака, учебники за ним таскает один из этих самых подпевал — тот, который здоровый. Так что вместо рюкзака у Хёнджина новая сумка. Новый телефон. Гвоздь от Картье. Новая стрижка. Хёнджина подвозят до института. Хёнджину проставляют автоматы. Хёнджину приносят кофе. Ему уступают место.
Хёнджин — шлюха, которую никто не может себе позволить.
Кроме кое-кого.
Но о нем как-нибудь потом, сейчас даже вспоминать не охота, только настроение портить.
Давайте лучше обо мне. Если вы думаете, что завидев такую красоту, я трезво оценил свои шансы и отполз в сторону...
Вообще-то, Наруто учил не сдаваться. Так что я не сдаюсь. И мы даже общаемся.
Меня зовут Хан, но вы будете звать меня…
— Бельчонок… что-то случилось?
Под сочувственной интонацией Хёнджина почти незаметно, что он снова не зовет меня по имени. Кажется, он его так и не запомнил. Мы учимся вместе уже два года.
— Ты неважно выглядишь. Не выспался?
Если хотите знать, выспался я охуенно. И чувствую себя просто прекрасно. Утром даже показалось, что вроде бы не так уж все и плохо: волосы отросли, мне к лицу.
Духами, блядь, напшикался.
— Да. Приболел, — отвечаю.
— Ой, — говорит Феликс и делает шаг в сторону. В изгибе верхней губы — брезгливость.
Хёнджин обеспокоенно сводит брови. Из образа девы Марии не выходит. Даже трогает разок. Легонько так, покровительственно. Как будто прибыл с благотворительным визитом к сирым и убогим дитяткам, щас его пару раз со мной щелкнут для нэшинал джеографик, и Чанбин ему ручки продезинфицирует. Мало ли что.
— Может, лучше дома оставаться, если болеешь? — он делает такое движение... обводит меня рукой. Показывает на всего меня, понимаете? — Глядишь, полегчает.
Психолог учил смотреть людям в глаза.
Учился я, походу, так себе, потому что сейчас с удовольствием промахиваюсь и пялюсь Хёнджину в рот. Смотрю на шевеление блядских розовых губ, пока они меня унижают, и думаю о том, что иногда жизнь вынуждает переосмыслить свой предыдущий опыт. Скажем, тот случай в восьмом классе. Когда мою башку коллегиально макнули в школьный сортир. Освежающая была, бодрящая процедура! Более приятная, чем то, как сейчас в самом конце уголок рта у Хёнджина дергается, как будто его бьют током. Как будто он еле сдерживается.
Вместо него откуда-то из-за спины гаденьким шуршащим звуком смеется Феликс. Вроде и не надо мной, о чем-то своем, но когда я кошусь в его сторону, то сразу натыкаюсь на взгляд, направленный ровно на меня. Справа тоже пялятся — это Чанбин, третья голова этого неразлучного многоглазого, многорукого и многоголосого чудища, которое по ошибке числится на факультете тремя разными людьми.
Демонстрирую чудищу свои беличьи зубы и, набрав полные легкие воздуха, захожусь кашлем. Выпускаю им его в лицо, как пулеметную очередь.
Рука Чанбина тут же упирается мне в грудь, и эта детина начинает щемить меня к стеночке. Заразу обезвреживает. Как будто я чокнутый фанат с блокнотиком, а звезда сейчас для автографов не в настроении.
Короче говоря... общаемся.
Но не думайте, что я такой один. Привилегированный обосрыш. Хёнджин на всех смотрит свысока. Припудренное улыбочкой презрение — это такой фирстиль. Миссия бренда. А все из-за его неприкасаемости, вернее из-за того, как сильно он сам в нее верит.
Сейчас объясню.
Пусть принцессочьи замашки вас не обманывают, королевских кровей в нем отродясь не бывало. Мамаша нагуляла Хёнджина на каком-то круизе, — не спрашивайте, откуда я знаю, вы удивитесь, сколько инфы можно вытащить из вашего цифрового следа, если прицельно копнуть. Так вот, мамаша эта, зачав малыша в нейтральных водах под тремя маргаритами, вернулась из далекого плавания в свое родное захолустье, чтобы произвести на свет еще одну сельскую шалаву. По своему образу и подобию.
Готов поспорить, Хёнджин уже в детском садике просек, что к чему. И предлагал другим детишкам подержаться за ручку в обмен на новую игрушку, а поцелуй в щеку — за защиту от хулиганов. Предприимчивый мальчик, быстро осознавший главный доставшийся ему актив. Прирожденная давалка.
Меня неплохо помотало по миру, и в каждой стране, в каждой культуре встречаются такие ребята. Подростки, которые раздвигать ноги учатся раньше, чем кончают базовое школьное образование. К концу школы такие девочки обычно уже с пузом, и мантия выпускника с трудом сходится на их почтенном третьем триместре. А мальчики могут дать тебе из жалости. Особенно если снабдить их душещипательной историей про подавленную сексуальность и гомофобных предков — сердобольные геи такое любят.
Хёнджин, я уверен, тоже бы повелся. Хёнджин пересосал бы всему потоку, если бы все шло своим чередом, и был бы мой нежный интерес к его персоне не безответным, а очень даже реализуемым. И вышел бы я из своего статуса нецелованного дрочера с гордо поднятым над головой счетом от венеролога.
Упущенные возможности...
Перед Хёнджином простирался надежный и прозрачный сценарий, по которому он должен был прожить свою жизнь, со временем найдя пристанище в какой-нибудь придорожной рыгаловке — официантом с пухнущими от чаевых карманами. Но сценарий этот переменился, потоптавшись на всех моих сокровенных фантазиях, когда на первом курсе Хёнджина... скажем так, у него появился парень.
На этой странице мы входим в ту часть истории, говорить о которой мне совсем не хочется. Так что я воспользуюсь привилегиями автора и зайду издалека. Еще немного потяну время, прежде чем презентовать вам этого уёбка.
Терпите.
Если вы когда-нибудь учились в колледже типа нашего, то хорошо понимаете, что его внутренности: учебные корпуса, стадион, здание библиотеки, с возрастом превратившееся в некое подобие компьютерного клуба, все это не имеет никакого отношения к наружности, окутавшей универ и называемой «городом». У колледжа одна проблема — именуется он в честь какого-то чувака, сделавшего много полезных открытий, но перебившего в процессе (упс) целую толпу черных рабов. И с одной стороны — ну с кем не бывает! Времена были такие, чувак может и не имел в виду ничего плохого, просто неуклюже обращался со своей собственностью.
С другой — сами понимаете... Скандал на скандале.
И несмотря на это, дела у универа идут неплохо. И находясь на его территории может даже показаться, что вы не в жопе мира, а в силиконовой, мать ее, долине. У нас даже церковь своя есть — как вам такое? Короче, все свежее, отреставрированное и цветущее. Буклетики не врали.
А снаружи? Аккуратно выражаясь, дела немного плачевнее...
Думаю, вы уже представили. Город, рынок недвижимости в котором просел настолько, что даже не бог весь какой студентишка вроде меня смог позволить себе не комнату в общаге, а целую квартиру. По воскресеньям в супермаркетах тут можно встретить стариков в плавках и сандалиях, и быть может решить, что они едут на озеро, но нет, в плавках они — просто так. Потому что можно.
Слово «провинция» иногда означает что-то стильное, богемное, винтажное. Но ничего такого и близко нет в этом городишке, так что давайте выразимся точнее: дыра. Город этот — безнадежная вонючая облезлая дыра. Так и запишите.
И если колледж был и остается мозгом этого богом забытого места, единственной причиной, по которой здесь в принципе есть хоть какая-то молодежь. То завод — старомодная коптящая небо фабрика — был его сердцем. Был, пока не закрылся, перестав качать по артериям города бабки.
А когда некроз банкротства пополз по улицам, пожирая одно здание за другим, в город приехала новая семья.
И начала скупать все подряд.
Теперь, если решите прогуляться по здешним краям, — с чего бы вам это делать, ума не приложу, — отовсюду на вас будет глазеть один и тот же логотип. Крошечная эмблемка на двери каждой прачечной, парикмахерской, забегаловки и риэлторской фирмы. На тачках под аренду и на кофейных стаканчиках. На шильдике футболки, которую вы купите у местного «независимого» дизайнера. И разумеется на форме рабочих с той самой фабрики. В которой когда-то ковались брутальные пропахшие маслом и копотью мужики, а теперь — инновации, экологичный синтез и новые технологии.
Bang Solutions. Теперь это их город.
На кой черт вам эта информация, спросите вы? Еще немного, друзья, скоро все станет на свои места.
Давайте вместе представим главу этого маленького миленького семейного бизнеса. Некий мистер Бан, я его сам конечно же ни разу в глаза не видел, но образ рисуется интересный. Образ человека, у которого хобби — пылесосить страну в поисках городов, которые можно спасти от вымирания, попутно превратив в свой собственный задний дворик. Помещик двадцать первого века. Капиталистическая акула. Человек, купивший статус Бога.
Страшно? Вот и мне страшно, блядь, потому что такие люди имеют тенденцию, как и всякая тварь на этой грешной земле, воспроизводить себе подобных.
Поэтому следующее упражнение в нашей ментальной гимнастике — представить сыночка.
Да, вы все правильно поняли.
Зовут сынулю Бан Кристофер Чан. Конечно, имени у него два. А вы сомневались? У такого золотого мальчика всего должно быть больше, чем у простых смертных: два имени, две тачки — одна спортивная, городская, а другая такая монументальная, что на ней можно и луну исколесить. А в штанах у него, наверное, два болта. Так я подумал, когда впервые его увидел.
Короче, зовут его Чан. Но я буду звать его по-простому — мудила.
Договорились?
Мудила еще слишком юн, чтобы скупать города или перестраивать заводы, как папа, но однажды, однажды он обязательно этим займется, причем довольно скоро, учиться ему осталось всего год. А пока что в его власти быть королем своего собственного маленького мира. Быть главным человеком в колледже, быть капитаном регбийной команды — куда без этого?
В его власти купить дешевую шалашовку и сделать из него икону стиля и лицо университета. Сделать Хван Хёнджина — вещь столь общественную, что побывать в нем должно было больше людей, чем в диснейленде — своей неприкосновенной собственностью.
Уебок, мать твою, что бы мы без тебя делали. И не побрезговал же.
Мудила мог бы уехать в Стэнфорд. В Йель. В Гарвард. Но он остался здесь. Говорит: «чтобы быть поближе к семье». Конкретика, кого именно он имеет в виду, ускользает. Своего отца? Регбийную команду, за которую мудак трясется так, как будто сам лично этих тупоголовых качков рожал? Весь универ, по которому он шастает с видом абсолютного неоспоримого властвования?
Весь чертов город?
Взгляд у этого обмудка цепкий. Попасться под него — как угодить в капкан. Я никогда не знакомился с ним напрямую, никто ему меня не представлял, так что когда я в первый раз угождаю в эту ловушку, я уверен, что он обознался. Принял меня за кого-то другого. Булавка энтомолога пришпиливает жалкую букашку к стеночке, чтобы было удобнее пересчитать ей лапки и занести данные в книгу учета. Вот какой это взгляд.
Я уверен, что он обознался, но он говорит:
— Хан Джисон.
Хочется отползти, перебирая своими жалкими лапками, потому что откуда он блядь знает мое имя? И хули ему от меня вообще надо? Это вопрос? Это утверждение? Это он так знакомится?
«Молчи», — думаю я. Букашки не разговаривают.
И тут же вякаю:
— Да.
Позорище.
Это не диалог, это сценарист уснул жопой на клавиатуре.
Спасает меня угадайте кто? Моя муза. Если кто скажет, что я специально выучил его расписание и ошиваюсь у нужной аудитории, не верьте, чистой воды пиздеж. Все совпадения случайны, вы ничего не докажете.
Люди выплескиваются в коридор, этот галдящий поток выносит Хёнджина с его дружками наружу, и он тут же прилипает к мудиле, оборачивается вокруг него, как приставучая водоросль. Мудила теряет ко мне всякий интерес. Какое облегчение. Меня снова не существует, и я могу в первом ряду наблюдать, как эти двое сосутся — зрелище, я вам доложу, не из приятных. Феликс что-то трещит, ни к кому конкретно не обращаясь, Чанбин патрулирует. И всем вокруг абсолютно норм, что два самых популярных человека колледжа долбятся в десна прямо в священных стенах храма знаний. Всем даже норм, что оба участника этой похабщины — мужики. Мне бы такую вседозволенность, да в мою бедовую юность... Боже, храни Америку.
Вижу блестящий язык Хёнджина, исчезающий во рту у этого уебка. Вижу венозную костистую руку на моей любимой заднице. Браслетик от Фенди наверняка стоит больше, чем вообще все мое барахло. Больше, чем мамин драгоценный сервиз.
Интересно, сколько он платит Хёнджину, чтобы тот встал на колени и отсосал?
Ой, только давайте без осуждений!
На моем месте мог бы быть любой. И я имею в виду, буквально.
Если вы думаете, что я изобрел какую-то инновацию: стоять в паре метров от них и пялиться, как в музее, как на порно выставке, то спешу вас заверить, что все ровно наоборот. Я обыкновенная жертва обстоятельств.
Не знаю уж, у кого из этих двоих фетиш на публичность, свечку, как говорится, не держал. Но не нужно быть дипломированным сексологом, чтобы сразу разглядеть некоторые... не будем говорить «девиации». Скажем — «особенности».
См. также: ранний эксгибиционистический стыд.
См. также: компенсаторная сексуализация.
См. также: парафилия.
Однажды мудозвон пялит мою зазнобу прямо на парковке перед главным корпусом. Посреди учебного дня. Его Рэндж Ровер, затонированный до непроглядной черноты, раскачивается, как в мультиках, а мы все, кому не посчастливилось оказаться здесь на ланче или еще по каким важным делам — смотрим. И слушаем.
По крайней мере, смотрю и слушаю я. Как изнутри этой монструозной тачки Хёнджин молит о пощаде.
В красках представляю, че там с ним делают. О чем конечно сильно пожалею потом, когда мне придется прогулять сопромат, чтобы подрочить в сортире кафетерия. Дважды.
Но это будет потом, а сейчас — дверь Рэндж Ровера открывается, и на свет божий появляется Хван Хёнджин. Вываливается, как из родового канала, чуть не оступившись мимо подножки. Такой пунцовый и мокрый, как будто из него бесов изгоняли. Его святейшество экзорцист остается в машине, лишая меня удовольствия лицезреть его довольную блядскую рожу, за что ему большое спасибо.
Хёнджин поправляет личико, склонившись к боковухе, а потом вдруг вскидывает взгляд и замечает меня.
— Привет, малыш! Моих не видел?
Смотрю на его шею с прилипшими к ней длинными волосами. Под паутинкой прядок — засос. Настолько свежий, что он расцветает буквально у меня на глазах. Хёнджину кажется плевать и на него, и на то, что я, очевидно, только что стал свидетелем довольно пикантной сцены. Интонация у него такая, как будто мы столкнулись в библиотеке.
У меня стоит до звона в ушах.
— Не видел, — давлю я.
И тут же, как по команде, из главного входа материализуются эти . Теперь их трое, и Тотали Спайс снова в сборе, а то я уж начал переживать.
Феликс несет сандвичи, у Чанбина в руках бутылка воды и полотенце, блядь, полотенце! Я не шучу, Хёнджину выдают полотенце, как олимпийскому чемпиону по сосанию хуев, и они удаляются, как ни в чем не бывало. Феликс напоследок кидает из-за плеча такой взгляд, как будто я провонял всю парковку, но на этом все.
Теперь вы наглядно видите, как все устроено. В мире победившего консьюмеризма рыночек отношений порешает тебя раньше, чем ты успеешь хотя бы заикнуться о своем глубоком внутреннем мире, или чем ты там собрался отвоевывать себе баллы. Качку с ролексами достается красавчик — его тело, его внимание, ласковые словечки, совместные фотки. Мне — какие-то жалкие крохи, упавшие с барского стола. Объедки Хёнджина, которые Чану не нужны, и которые не успели растащить его поганые друзья. Это даже не назовешь френдзоной. Я, типа, иногда делаю за него домашку. Перепрошиваю ему мобилу. А однажды меня даже подпускают к ноутбуку, и это самый потрясающий комп, который мне когда-либо доводилось держать в руках.
Это случается на длинном перерыве, в студенческом центре. Хёнджин так раздосадован, что его негодование можно почувствовать за версту: он морщит свой красивый нос, и не стесняется в выражениях, и смотрит в экран своего ноутбука так, как будто это волшебная скрижаль, которая начнет работать как надо, если состроить достаточно обиженное личико. Он окружен дружками, с Хёнджином в принципе не бывает такого, чтобы он когда-либо оставался один. Но помощи от них не дождешься. Феликс селфится в очередной дурацкой кепке, чтобы опять забить инсту десятком одинаковых фото. А Чанбин вообще не по части техники. Вот раскидать орду зомби или кого похуже — это к нему. Так что я подкрадываюсь, когда Хёнджин уже в шаге от того, чтобы треснуть свой макбук об стену.
Макбук свеженький, последней модели. Он должен летать. Но вместо этого он даже не ползает, блядь — он нахуй при смерти .
Снести систему в таком случае — акт сострадания. Эвтаназия.
Вдыхаю в железку новую жизнь, накатываю свежую ось и возвожу вокруг нее неприступные стены фаервола. Приходится рассказать красавчику, что такое антивирус... Объяснить базовые принципы цифровой гигиены.
Надеюсь, в детстве мамочка рассказывала ему о том, что такое гондоны. Потому что если Джинни относится к своему телу также, как к своему персональному компьютеру... Что ж, я бы на вашем месте сливал все акции Bang Solutions, пока они еще в цене. Потому что их главный наследник вот-вот скоропостижно скончается от триппера. Фондовый рынок такое не любит, жди обвала.
В общем, из меня вышел неплохой передвижной сервисный центр. Мальчик на побегушках — как будто Хёнджину первых двух не хватает. Я помогаю то там, то сям, и пару раз удостаиваюсь похлопываний по спине, а однажды Хёнджин гладит меня по голове, легонько щиплет за щеку и говорит:
— Золотце, что бы я без тебя делал?
И это мой самый близкий контакт с другим живым существом с тех пор, как мама целовала меня на прощание, когда я, обвешанный сумками, куртками и шарфами, стоял в прихожей и готовился выпорхнуть из гнезда.
Хорошо, что его троекратное уебище мистер золотые мать его яйца Бан Кристофер Чан слишком занят, чтобы чинить своему парню комп и писать за него эссе. А то мне, простому смертному, и этого бы не досталось.
В перерывах между траханьем Хёнджина Чан занят своими великими свершениями. Из трусов выпрыгивает, пытаясь соответствовать высокому семейному статусу. Еще лет десять-двадцать такой гонки за призрачным шансом превзойти отца, и он повесится где-нибудь на вершине своей золотой башни, прямо над трупами тех бедолаг, которых ему пришлось растоптать на пути к цели.
Так я себя успокаиваю, чтобы не было слишком обидно, когда у уебка в очередной раз что-нибудь охуенно получается .
Команда Чана берет один кубок за другим. Их матчи — чуть ли не главное культурное событие нашего городишки. Люди съезжаются со всех окрестных земель, трибуны забиты до отказа, а земля гудит от криков так, что скоро мертвые полезут из могил и попросят быть потише.
Чан отчитывает свою команду, строит этих верзил, как малых дитяток, и здоровые лбы, будучи на голову выше и раза в два шире, ходят перед своим лидером по струнке.
Чан фоткается в обнимку с чирлидершами, и девчонки, натренированные стоять друг на друге трехъярусными башенками, едва держатся на ногах на абсолютно ровной земле.
Фотка разлетается по всему универу. Все только и обсуждают, какая у него улыбка, какие у него руки, какой он добрый, замечательный, охуенный, невъебенный. Как будто за час до того, как изобразить на камеру ангельское дружелюбие, мудила не втащил своему фуллбэку за просранный в последнем тайме мяч.
Думаете, этого достаточно? Золотого папаши, спортивных достижений, успехов в учебе и толпы поклонниц? Мелко мыслите, чмошники! Вот потому-то нас с вами забудут через секунду после того, как наши тела найдут пристанище в жерле крематория, а мистер мудак войдет в историю. И его носатая рожа будет красоваться где-нибудь на горе Рашмор, прямо рядом с Отцами-основателями. Царство им небесное.
Конечно, всего этого недостаточно. У уважаемого человека должно быть хобби. И хобби это — не вышивание гладью и не рыбалка. На досуге наш уважаемый человек — музыкальный продюсер.
Пока после этих слов девочки подбирают трусики, напомню, что меня в школьные годы за занятия вокалом и скромные попытки писать рэп (ну с кем не бывало!) клеймили задротом. А к этому обмудку — очереди выстраиваются, чтобы в его треках засветиться. Такая вот справедливость.
Просто тихонечко лабать на гитаре мудила не мог. Мудила взял папины денежки и оборудовал в колледже новенькую звукозаписывающую студию. Вроде как вклад в развитие университета, поддержка юных дарований. На деле же — его личная берлога.
По утрам отсюда вещает студенческое радио, пару раз в неделю собирается местный а капелла коллектив, но в основном студия принадлежит Чану. И, разумеется, один из проектов, которые он ведет — наша маленькая звездочка Хёнджин. Красавчик захотел быть певичкой. Какая прелесть.
И вот, Хёнджин стоит в этой модной обитой акустическим поролоном будке и уже третий час пытается взять ноту. А Чан сидит в режиссерке и безжалостно командует:
— Еще раз.
Откуда я это знаю? Ну как вам сказать. Дело в том, что я тоже здесь. В кладовке. Между усилками, стойками для микрофонов, проводами, клавиатурами, обслюнявленными поп-фильтрами и бесконечными контроллерами. Между всем этим добром, слишком богатым для студенческой студии, я — Хан Джисон. Ваш старый знакомый.
Не спрашивайте меня, как я тут оказался, окей?
Я совсем крышей поехал? Возможно. Мне жить надоело? Как вы догадались.
Мне просто было интересно, насколько сильно его тюнят... Я совсем не ожидал, что все это закончится...
Короче, я в кладовке. На моем лице какой-то свесившийся с полки шнур, который я боюсь убрать, чтобы не спалиться. А через тонюсенькую дверцу от меня — Бан Кристофер Чан в своем важном продюсерском кресле. И пение Хёнджина, льющееся из монитора. И прерывающее его:
— Еще раз.
Как оказалось, тюнят Хёнджина... прилично.
— Крис, сколько можно? У меня уже горло болит, — говорит монитор измученным голосом Хёнджина.
Мне его очень, очень жаль. Я уже давно ног не чувствую, а мое дело нехитрое — стоять и не отсвечивать. Насколько устал мой драгоценный Джинни, которого этот урод своим непролеченным перфекционизмом битый час дрючит — представить трудно.
— Столько, сколько потребуется, чтобы получилось хорошо. Я половины слов не понимаю. Ты занимался произношением, как мы договаривались?
Манера речи у Чана отвратительно вежливая. Говорит он спокойно, почти ласково, но... я бы не удивился, если бы в эту самую секунду у него в руках был ствол, направленный Джинни прямо в голову.
— Занимался... Но никаких сил нет уже, вот язык и заплетается. Давай переслушаем, что получилось? Мне кажется, была парочка неплохих дублей...
Урод даже не отвечает ничего, он просто... вздыхает . Хорошо, что я не там. Я бы от такого вздоха на себя руки наложил.
Какое-то время все молчат. Чан скрипит креслом, но в остальном так тихо, что я вдруг замечаю даже свое собственное дыхание. А потом Хёнджин говорит:
— Может, зайдешь и покажешь, как надо?
И это та самая интонация. Ни с чем не спутаешь. Это такое вопиющее «братик, я застряла в стиральной машине» и «учитель, я на все готов ради зачета», что я тут же думаю...
Бля.
Выдержав тяжелейшую, многотонную паузу, Чан спрашивает:
— Горло болит, да?
— Болит. Перерыв нужен. Тут еще так жарко... ужас.
Звук голоса Хёнджина становится таким гулким, вязким. Сразу представляю, как выглядят его губы, вплотную прижавшиеся к сеточке микрофона. Готов поспорить, он прямо сейчас стоит по ту сторону стекла, смотрит ублюдку прямо в глаза и раздевается.
От духоты, от недостатка кислорода, от усталости, но больше всего — от этой мысли... голова начинает кружиться так, как будто я в стельку пьян.
— Ты понимаешь, что это никуда не годится, Хёнджин?
Слышу, как Чан встает из-за стола, и напоследок что-то щелкает на пульте, выключает запись, видимо. Монитор продолжает транслировать звук вхолостую.
— Понимаю, Чанни. Я буду стараться лучше. Иди сюда скорее.
Дверь в будку открывается, захлопывается снова. Теперь режиссерка пуста. Вот он, мой шанс улизнуть незамеченным. Уйти, пока еще не поздно. Именно это я и собираюсь сделать... Но я просто не могу поверить, что они правда собрались ебаться прямо здесь. Может, все-таки показалось?
Весь я — от онемевших пальцев ног до макушки — наполняюсь ступором, в котором ничего не видно, не слышно и непонятно. Даже дышится в нем с трудом.
А потом Хёнджин стонет. И это совсем не то же самое, что тогда, на парковке. Звук, пойманный в профессиональный микрофон и транслируемый динамиком на пульте звучит так объемно, так близко, как будто он стонет прямо мне в ухо.
Даже не буду говорить, как быстро у меня встает. В ситуации вроде этой... слова бессильны.
Подбираю последние крохи совести, которые во мне еще остались. Выискиваю их по закоулкам своей пропащей души, чтобы уговорить себя уйти. Пытаюсь вспомнить какую-нибудь молитву из тех, которыми родители пичкали меня в детстве... Но в голову лезет только: «Смирение начинается с тела...». И это совсем не из молитвы. Это из того проклятого видео, в котором твинкоподобному послушнику навешивают новых грехов прямо в исповедальне.
И все-таки у меня получается взять себя в руки, и я медленно, так тихо, как это вообще возможно, открываю дверь и просачиваюсь наружу. Тут же присаживаюсь к самому полу, чтобы выйти из поля зрения окошка, за которым сейчас происходит черт знает что. Даже не смотрю туда ни разу! Видали благородство?
Я так собой горжусь. Я уже готов признать себя честным, хорошим человеком. Я так близок к тому, чтобы съебаться в закат и оставить продюсера и певичку в уединении, которого они заслуживают.
Но потом я вижу.
Мигающий на пульте огонек «record». Бегущую по экрану дорожку. И как на ней вспыхивает, визуализируется волна звука, когда Хёнджин стонет снова. На этот раз — громко, заливисто и так порнографично, что это режет уши.
А следом звучит пощечина.
— Прекрати выделываться. Ты же знаешь, я это не люблю.
Озвучка дешевого порно прекращается. Вместо нее... порно подороже.
Я стою на четвереньках, не в силах пошевелиться, и пялюсь на экран, по которому несется звуковая дорожка, и эта картина волнует меня куда, куда сильнее, чем светящееся изнутри стекло, за которым с моего ракурса все равно ничего не видно.
В голове пульсирует осознание:
Он записывает, он записывает, он записывает, блядь, на свой ебаный жесткий диск, как он прямо сейчас берет моего нежного возлюбленного. Моего дорогого, обожаемого Хёнджина, на которого я все руки стер. И мой Хёнджин говорит так звучно и близко, как будто это я там с ним в этой чертовой будке:
— Ах, твою мать...
И еще:
— Погоди, помедленнее...
И... то, что он говорит дальше, уже слабо похоже на человеческую речь. Это слабо похоже на что угодно, что я слышал до этого. Я не могу поверить, что такое может быть искренним, что от секса человека может так корежить. Но, с другой стороны... в то, что Хёнджин может настолько хорошо играть, я верю еще меньше.
Если чудес не бывает, то как вы объясните то, что я умудряюсь не схватиться за член прямо там, в стенах студии?
Далеко уйти, впрочем, не выходит. Меня хватает на какие-то жалкие несколько шагов прочь по коридору, и я утыкаюсь рожей в стенку. Вгрызаюсь в кулак, чтобы не орать, хватаю себя за штаны, не очень разбирая, что именно делаю и где. Это длится секунд десять. Может, пятнадцать. А потом у меня, кажется, отказывают ноги, и я снова оказываюсь на полу. По ощущениям — отдаю Богу душу. Сваливаю свое неповоротливое тело к стенке как груду мяса. В штанах стынет, на душе так благостно, как бывает только после хорошей дрочки.
Коридор пуст, каким ему и полагается быть в это позднее время в день накануне уикенда. Где-то в дальних его глуби́нах уборщик перетряхивает мусорку, но больше никого. Раскрыв рот, пялюсь в потолок. Пересчитываю дохлых мушек в лампе.
Надо бы сваливать — это хорошая мысль.
Жаль, мою пустую как ржавое ведро голову она посещает слишком поздно. Примерно в тот самый момент, когда из дверей университетской звукозаписывающей студии, как из своего личного гостиничного номера, выходит Чан.
Сразу думается: как же он, блядь, круто выглядит. Поверьте, я не испытываю совершенно никакого удовольствия, признавая это. Просто почему-то сейчас отрицать это становится невозможно. Я бы наверное тоже круто выглядел, если бы минуту назад Хёнджин подо мной бился в экстазе...
Ну, может быть, не настолько.
Вряд ли обычная черная майка сидела бы на мне — как на нем. В случае с Чаном майка — это не просто одежда, это рекламная вывеска. Демонстрирующая всему миру, сколько времени он проводит в качалке. Над обтянутыми тканью грудными мышцами — покрасневшая как после драки мощная шея. В голову приходит слово «бычья», понятия не имею, откуда во мне такие эпитеты. Руки у него — такие сухие, что я могу пересчитать каждую мышцу и каждую вену. Могу в подробностях разглядеть, как под кожей гуляют связки, пока он утирает пальцы салфеткой.
Где эти пальцы только что были?
Не успеваю развить эту мысль, потому что он вдруг берет эту самую руку и сует ее за пояс джинсов. Важным основательным движением поправляет хуй. Вот что он делает.
А потом мы встречаемся взглядами.
Секунда — и я снова чувствую себя крошечным бездарным тараканом. Почему-то рядом с ним у меня всегда появляется такое ощущение. Он ничего для этого не делает, не смотрит ни презрительно, ни брезгливо. Он как ни в чем не бывало говорит:
— Привет, Хан.
И метким выстрелом отправляет салфетку в мусорку.
На мгновение мне кажется, что он кинет ее в меня. Что он кинет салфетку, перемазанную спермой моего возлюбленного, мне в рожу — это во мне говорит моя тараканья сущность, которая, видимо, только и ждет, чтобы меня унизили. Но Чан отправляет мусор — в мусорку, а в меня — вежливый кивок, и я киваю в ответ, и он уходит.
И с того самого дня то, что со мной происходит, больше нельзя назвать влюбленностью. Нельзя назвать завистью, злостью, обидой, желанием.
Остается одно-единственное слово, которым можно описать мое состояние во все последующие после тех событий дни.
Одержимость.