Archive of Our Own

- Мне конец, - обречённо прошептал Хиромаса.

- Не теряй головы. - Сэймэй деликатно заслонил веером нижнюю часть лица, скрывая движение губ, но Хиромаса слышал его так отчётливо, будто колдун сидел рядом и нашёптывал ему прямо в ухо. Опять эти его фокусы...

- Ничего не бойся, - снова прошелестел мягкий голос, и Хиромасе почудилось, будто волосы за ухом шевельнулись, потревоженные чужим дыханием. - Главное, держись спокойно и уверенно. Я позабочусь об остальном.

- Ты?.. - Подавив желание обернуться к пустому месту, Хиромаса устремил взгляд на Сэймэя. Тот сидел без движения и притворялся то ли дремлющим, то ли пребывающим в глубоких раздумьях. По его виду невозможно было угадать, что он задумал.

- Кавалер пятого ранга Минамото-но Хиромаса! - возгласил распорядитель состязания, и сердце Хиромасы сжалось, будто пыталось стать совсем маленьким, проскользнуть мимо рёбер в живот и затеряться там. Спина взялась гусиной кожей, онемевшие от напряжения ноги не слушались.

- Иди, - тёплый выдох над ухом послал по шее и позвоночнику волну озноба, но не пугающего, а скорее приятного. - Смелее!

Хиромаса поднялся. Хорошо, что церемониал позволял и даже требовал двигаться медленно, подражая облаку в небе или цветку, упавшему в воду и плывущему по течению. Хиромаса не умел подражать ни тому, ни другому, но за время, которое потребовалось, чтобы неторопливым шагом пересечь зал и опуститься на циновку, он успел выровнять дыхание, привести смятенные мысли в порядок и даже вспомнить кое-что из наспех прочитанной накануне антологии.

- Кавалер пятого ранга Фудзивара-но Токифунэ!

Мелкой семенящей походкой, беззвучно скользя по натёртому до блеска полу, будто лодка по озерной глади, приблизился молодой человек в бледно-лиловом носи и пышных шароварах-сасинуки цвета тёмной фиалки. Уселся на циновку напротив, бросив на Хиромасу удивлённый и слегка презрительный взгляд из-под длинных, почти женских ресниц.

Хиромаса прикусил щёку изнутри, стараясь не показать, что задет. Он и сам знал, что выглядит неказисто рядом с такими вот Фудзивара - сыновьями наизнатнейшего рода, придворными сердцеедами, баловнями судьбы.

И впрямь, откуда взяться красоте, если Хиромаса никогда не уделял должного внимания своей внешности? Даже лица не пудрил - с его загаром никакой пудры не хватило бы, а вечно прятаться от солнца в сени дворцовых покоев, как тот же Токифунэ, он не собирался. И вообще больше времени проводил в седле, на стрельбище во дворе или на прогулках по окрестным полям и холмам, чем в дворцовых покоях - потому и не мог похвастаться ни белизной кожи, ни мягкой пухлостью щёк, ни дородностью, приличествующей человеку из знати. И походил не на пышный цветок от благородного корня - скорее на сухую негибкую бамбучину, годную только для изготовления дубины или посоха.

И теперь благородное собрание во главе с императором и его супругой предвкушало невиданное зрелище. Весь цвет двора, начиная от членов государственного совета и заканчивая юными пажами, жаждал увидеть, как неотёсанный мужлан Минамото-но Хиромаса, в жизни не сочинивший ни одной танка, будет тягаться в искусстве стихосложения с Фудзивара-но Токифунэ, красавцем, дамским любезником и победителем предыдущего поэтического состязания.

Хиромаса украдкой бросил взгляд на Сэймэя, но тот как будто заснул сидя. Веер в его руке чуть заметно покачивался, бросая тень на пустое, непроницаемое лицо.

Две хорошенькие прислужницы-унэмэ, красуясь зелёными нарядами цвета весенней листвы, поставили перед Хиромасой и Токифунэ подносы с бумагой и письменными принадлежностями. И сами скромно сели поодаль, сложив руки на коленях, в ожидании новых распоряжений.

- Его величество даёт тему для стихотворения! - провозгласил распорядитель. По его знаку ещё одна прислужница вынесла из-за ширмы столик из драгоценной древесины цезальпинии и поставила его между соперниками. На столике лежала крышка от шкатулки, инкрустированная серебром и перламутром, а на крышке - искусно сделанная из золотой проволоки и зелёной бумаги ветка шелковицы. Сильно запахло ладаном, ароматной смолой и камфорой: ягоды на ветке были скатаны из крошечных шариков «чёрного» благовония, а росу на бумажных листьях изображали настоящие жемчужины.

Шелковица... Шелковица... В голове у Хиромасы образовалась звенящая пустота. Ну почему у шелковицы такое длинное название, целых четыре слога из пяти уже заняты, и что втиснуть на оставшееся место - непонятно... Эх, был бы вместо бумаги лук, а вместо кисти - стрела, уж тогда бы Хиромаса не ударил в грязь лицом!

Распорядитель взмахнул веером. Токифунэ, самоуверенно улыбаясь, поднял с подноса листок, переложил его в левую руку, отточенным жестом подобрал рукав и взял подготовленную кисть. Начал писать - мелкими выверенными штрихами, точно стежки шёлком клал.

- Бери бумагу, - шепнул над ухом бестелесный голос Сэймэя. Хиромаса деревянными пальцами поднял листок с подноса, повозил кистью в тушечнице и застыл, не зная, что делать дальше.

- Пиши, - от горячего вздоха, щекотнувшего кожу над воротником, Хиромаса чуть не выронил кисть. Насилу взял себя в руки, поднял листок и принялся чертить резкие, густые штрихи уставного письма, повинуясь вкрадчивому шёпоту из-за спины и гадая - так ли пылает его левое ухо, как ему это кажется?

Токифунэ торжествующе поднял свой лист с написанным стихотворением, и в тот же миг Хиромаса вскинул свой. Зрители зашушукались, прикрываясь веерами, в блеске их глаз читалось любопытство и немалая доля удивления. Похоже, они не ожидали, что Хиромаса вообще хоть что-то напишет за отведенное время.

Взяв у стихотворцев листки, прислужницы сложили их на отдельный поднос и поднесли распорядителю. Тот, развернувшись к занавесу, за которым восседал император, низко поклонился, поднял с подноса одно стихотворение и начал читать нараспев, немного гнусавя, как требовали правила хорошего тона:

Снова зашелестели голоса, закивали в такт цветные веера. «Очень изящно», - услышал Хиромаса за спиной. - «Несомненно, это рука Токифунэ.» - «Прекрасный слог.» - «Да, превосходно написано.» - «Эти унэмэ в зелёных одеждах в самом деле прелестны, Токифунэ весьма тонко это подметил...».

- Очень хорошо, - донёсся из-за занавеса голос императора. Токифунэ и Хиромаса торопливо отвесили по земному поклону; выпрямляясь, Токифунэ сиял, как луна в пятнадцатую ночь.

Распорядитель слегка откашлялся и поднял второй лист. Восторженные похвалы стихли, и все слушатели замерли, предвкушая потеху.

Хиромаса сидел ни жив ни мёртв. За то недолгое время, пока распорядитель читал его танка, у него в голове пронеслись десятки картин, одна ужаснее другой. Сейчас его поднимут на смех за такое дурацкое стихотворение. Нет, хуже: сейчас все поймут, что он не мог сам написать эту песнь - он, не способный и пару строк сложить... А когда поймут, то сразу же догадаются, кто ему помогал... а Сэймэй по-прежнему сидит, клюя носом и делая вид, что задремал от скуки...

Распорядитель опустил листок. Кругом стояла тишина, никто даже веером не щёлкнул. Хиромаса закрыл глаза, готовясь к любому исходу.

- Недурно, - проговорил кто-то неуверенным голосом.

- Ничего особенного, - возразил кто-то с другой стороны зала. - Стихи о разлуке - это так заурядно.

- Однако «ночь как тутовые ягоды» - не так уж плохо...

- Но слишком избито. И вообще это стихотворение чересчур мрачное, мне такие не по душе.

- И всё же тут есть некая новизна...

- Главная новизна - это автор стихотворения. Признайтесь, вы ведь тоже не ожидали, что он напишет нечто изысканное?

- Что вы! Я вообще не подозревал, что он умеет писать. У этих Минамото только кони да оружие на уме...

Хиромаса молчал, благословляя придворную моду за широкие рукава, скрывающие руки до основания пальцев, - под ними не было видно, как белеют сжатые кулаки и ногти до крови впиваются в ладони.

Что-то опять коснулось шеи сзади - легко и щекотно, как пёрышко. Хиромаса вздохнул и принудил себя расслабить руки, но в груди всё равно пекло от возмущения. Знали бы эти напыщенные знатоки, чью танка они на самом деле обсуждают, разбирая на строчки и слоги! А ведь многие из них превозносили Абэ-но Сэймэя до небес, когда на пиру он внезапно сочинял сложнейшее стихотворение с рифмами на китайский лад - просто так, ради забавы.

Шум в зале достиг той силы, когда люди уже начинают кричать, чтобы их расслышали. И вдруг всё смолкло, как будто бурлящий котёл накрыли крышкой. Распорядитель высоко поднял веер, требуя внимания, - и в тишине стали слышны приглушённые всхлипы из-за занавеса, где восседал государь.

- Сердце рвётся на куски, и печали нет конца, - нараспев повторил он, и голос его явственно задрожал от слёз. - Как это верно... как прочувствованно... О роса ранней зари, если бы я мог забыть тебя!

До этого Хиромасе казалось, что большего стыда испытать невозможно. Как же он ошибался!

Отправимся в путь, о роса ранней зари... Конечно, император вспомнил её - ту, для которой писал эти стихи. Женщину, что стала демоном от горя и ревности, от тоски по бросившему её возлюбленному, от муки разбитого сердца.

Хиромаса от души пожалел, что согласился принять помощь Сэймэя. Если бы он написал свои стихи, корявые и нескладные, над ним потешался бы весь двор, но по крайней мере такие убогие вирши никого не заставили бы плакать. Позорный проигрыш не так пугал, как мысль о том, что он огорчил самого Сына Неба.

- Всё же и в этих стихах много чувства, - нерешительно, как бы взвешивая каждое слово, проговорил господин Моросукэ.

- Стиль несколько старомодный, но зато сколько выразительности, - поддакнул кто-то из дальнего угла зала.

- Вы правы! Стихи о разлуке печальны, но зато как они очищают и возвышают душу!

- Как же это было... о, вспомнил! «Ночью, что тутовых ягод черней, без меня ты на ложе одна...»

- Какая изящная перекличка со стихами мастера!

- Как искусно вплетены эти слова в тему состязания!

- Изумительно!

- Бесподобно!

Фудзивара-но Токифунэ словно окаменел на своём месте. Он был так бледен, что густая пудра на его щеках казалась серой, как пыль на древних свитках. Господин Моросукэ бросил на него виноватый взгляд и поднял веер.

- В этом состязании победил Минамото-но Хиромаса! - громко провозгласил он, и в тот же миг Хиромаса, нарушая все правила приличия, выкрикнул:

- Подождите!

Тишина прокатилась по залу волнами, будто круги от брошенного камня, пока не затихли все шепотки и недоуменные возгласы. Хиромаса повернулся в сторону занавеса, скрывающего лик императора, и совершил полный поклон, коснувшись пола сложенными ладонями.

- Благодарю за высокую честь, - проговорил он, - но я не могу... мне было бы совестно принять эту победу после того, как я имел несчастье опечалить государя своими стихами. Я смиренно уступаю первенство господину Токифунэ, чей талант не подлежит сомнению.

Недоуменное молчание повисло в воздухе. Потом голос императора, ещё надтреснутый от слёз, произнёс:

- Хорошо, Хиромаса. Мне по душе твои стихи, но ещё больше я ценю, что ты понял и разделил мои чувства. Строки могут быть несовершенны, но важнее то, что в сердце. Да будет так.

- Десять тысяч лет жизни Сыну Неба, - Хиромаса ещё раз поклонился и выпрямился.

- Победитель - Фудзивара-но Токифунэ! - натянуто выкрикнул господин Моросукэ. Кто-то неуверенно крикнул: «Превосходно!», кто-то зашушукался, прикрываясь веером, но на чествование победителя это не походило. Ещё одна стайка унэмэ выпорхнула из-за ширм, неся подарки для Токифунэ. Тот улыбался, пока перед ним на столик из цезальпинии складывали отделанные золотом шкатулки, мотки шёлка и новые одежды, но улыбка у него была неуверенной и кривой.

Хиромаса поднялся с циновки. Это оказалось не так-то легко: хоть он и просидел на циновке всего ничего, однако левая нога успела онеметь напрочь. Он чуть не оступился, перенося на нее вес, но что-то мягко толкнуло его под руку, помогая опереться и удержать равновесие. Прихрамывая, Хиромаса прошёл на своё место, а оттуда, пользуясь тем, что общее внимание обращено на Токифунэ и доставшиеся ему сокровища, тихо проскользнул к выходу из зала.

Сэймэй нагнал его уже возле наружной галереи.

- Извини, - начал Хиромаса, не дожидаясь его вопроса. - Я не мог принять награду за стихи, которых не сочинял. Это было бы нечестно.

- С кем ты беседуешь, позволь спросить? - Губы Сэймэя, идущего рядом с ним, не шевельнулись, но его голос долетел с другой стороны, из-за плеча.

Хиромаса обернулся. Там тоже был Сэймэй - точно такой же, в придворном одеянии и с веером в руках, только слегка прозрачный на просвет. Пока Хиромаса таращился на него, тот окончательно избавился от прозрачности, стал полностью телесным и весело усмехнулся в ответ на неуверенный тычок в плечо.

Хиромаса торопливо глянул в другую сторону - на досках галереи сиротливо белела бумажная куколка.

- Так ты и в самом деле был рядом? - ошеломлённо пробормотал он.

- Ну конечно, - Сэймэй пожал плечами и подобрал куколку. - Не мог же я бросить тебя на растерзание этой стае крикливых ворон. А сидеть в зале и изображать скуку - на это много ума не надо, даже начинающий сикигами справится.

- Спасибо, - от души поблагодарил Хиромаса. - Только... зачем ты сложил такую песнь? Ты ведь знал, что его величество будет огорчён?

- Ему полезно немного погрустить, - махнул рукой Сэймэй. - В отличие от тебя, он не проводит ночи без сна, вспоминая женщину, которая из-за него стала демоном, - а стоило бы и вспоминать иногда. Но главное не в этом.

- В чем же тогда? - не понял Хиромаса.

- В том, что ты победил.

- Ну уж нет, - Хиромаса покачал головой. - Это ты написал стихи, которые тронули сердце императора. Если бы не ты...

- Верно, - улыбнулся Сэймэй. - Но именно ты решил отказаться от победы. Стихи - безделка. Через месяц их забудут, если какой-нибудь дотошный секретарь не впишет эти строки в дворовую хронику. Но все будут помнить, что ты проявил благородство и отверг награду, которую счёл незаслуженной. И что в этом состязании тебя заботила не победа, а чувства императора, заплакавшего над стихами о потерянной любви. И это сделал ты, Хиромаса. Ты сам, без моей помощи, вышел с честью из этого состязания.