Work Text:
— Спалимся! — возражал Хёнджин, плохо уже контролируя свою громкость. Детское озорство копилось в беспокойных ногах и вызывало желание смеяться. Ощущение было такое, как будто они задумали сбежать из детского лагеря втайне от воспитательницы и наворовать конфет в придорожном магазинчике. Он перекатился по кровати, крепко обнял подушку и ткнулся в нее носом, чтобы немного успокоиться и не разбудить спящего за стенкой Джисона. Хёнджин разглядывал Чана сквозь паутинку растрепавшихся волос и всем своим видом говорил: я буду ломаться, чтобы ты меня поуговаривал, но на самом деле я, конечно же, согласен.
— Хочешь спрятать — положи на видное место, — улыбнулся Чан, подобравшись поближе. Теперь они лежали нос к носу, и было очевидно — проказе быть. Все охуеют.
Сегодня у них был выходной, группа разбрелась по комнатам смотреть аниме и отсыпаться, даже обедали каждый у себя и на кухне возились молча, в наушниках. Всем требовалась перезарядка. Один Бан Чан пропадал на встрече с продюсерской группой, а потом еще черт знает где. А когда вернулся, был, как и всегда в такие дни, очень собранным и тихим, так что его никто не донимал. Хёнджин свернулся на диване с айпадом и тайком разглядывал его смешное от задумчивости лицо, пока он ел свой рис, глядя в пространство перед столом так, как будто там показывали кино. Очень сложное, фестивальное.
А потом они столкнулись в дверях, когда Хёнджин выходил из ванной комнаты, и Чан коротко тронул его рукой:
— Уже ложишься?
На их языке это означало: «Я сегодня зайду?».
— Еще поваляюсь, — улыбнулся Хёнджин. Склонил голову: «Я уж думал, не предложишь».
Чан пришел со своей подушкой, тихо как убийца расправившись с дверью, когда на часах уже был час ночи. Они шкерились так уже скоро будет год как и не собирались менять тактику, хотя остальные Стреи, конечно, давно были про все в курсе. «Надо же хоть какие-то приличия соблюдать», — сказал Чан, и Хёнджин не стал спорить, хотя и не считал жизнь со слоном в комнате, про которого все знают, но которого никто не обсуждает, приличной. Ему нравилась секретность, она создавала ощущение приключения, которое никогда не заканчивается — как будто его жизнь и без тайного романа со старшим товарищем не была достаточным приключением сама по себе. Дети обращались со слоном, поселившимся в общежитии, со свойственным айдолам профессионализмом. Прикрывали, как говорится, всем селом, и информация об их связи до сих пор не дошла даже до верхов, не то что, боже упаси, до прессы.
Конечно, Хёнджину хотелось послушать про намеченный контент план — он обожал получать информацию раньше остальных. Но еще больше ему хотелось поцеловаться, повиснуть на широкой спине, обхватить ногами, руками, притереться лицом. Насладиться тактильностью, запертой от всего мира на хилый дверной замочек. Может быть, даже потрахаться, если повезет. Таких ночей как эта в их плотном графике было не так уж много, а секса вообще — кот наплакал.
Поэтому, когда Чан все-таки рассказал про Ред Лайтс, уже светало.
«Исследование рынка», «рандомизированные анонимные опросы», «распаковка повзрослевшего личностного образа», «сексуальный контент». Хёнджин слушал его, мусоля палец губами, и представлял себе лицо малыша Феликса, когда тот узнает, куда их дражайшего папулю понесло.
— Я так давно пытался что-то такое им пропихнуть, — разгонялся Бан Чан и криво улыбался одной стороной лица. Рукой зачесывал назад волосы, они падали обратно, он приглаживал их снова и выглядел, честно сказать, диковато. Хёнджин хорошо знал это его состояние — в такие моменты нужно было следить, чтобы лидер спал и ел, держать его за руку, подбадривать и хвалить, но не давать окончательно окопаться в студии.
— У меня лежало несколько набросков на такой случай, и я думаю, этот подойдет идеально.
Пришлось поднести динамик телефона к самому уху, чтобы не шуметь. Тридцатисекундный фрагмент был еще совсем сырым, но Хёнджин все равно сразу подумал: под это будет здорово танцевать. Стриптиз.
Несколько неторопливых тактов с электрогитарой и скрипкой, а потом тяжелый вязкий дроп. Совсем не в духе их последних релизов.
— И знаешь, что еще подойдет идеально? — продолжил Чан, как только трек закончился, Хёнджин даже прокомментировать его не успел. — Ты, Джинни. Мы. Что скажешь?
Конечно, Хёнджин был согласен. И конечно, он ломался, потому что ну очень это было весело. Бан Чан нахваливал его, он любил это делать, когда они были вдвоем. Описывал, как горячо он будет смотреться, рассказывал про концепт, который, по всей видимости, весь день мусолил в голове, а быть может и задолго до этого.
«Дай ему волю, и он порнуху снимет», — думал Хёнджин, в восхищенном ахуе слушая про цепи и ошейники, и референсы к 50 оттенкам серого, и шрамы с татухами. Чан без конца повторял: секс то, секс это, глаза его горели, как будто он не спал двое суток. Хёнджин водил кончиком языка по зубам и чувствовал, как зреет в нем невысказанный вопрос. Откуда это все вылезло, как давно оно там мариновалось, и почему его раньше с этим не познакомили, если они вроде как встречаются? Если это можно так назвать.
В жизни секс у Бан Чана был и не то, и не это. Хёнджин сам подкатил к нему в прошлом году, когда замучился ловить на себе двусмысленные взгляды, и очень удивился, когда тот оказался таким же зашуганным, каким представал перед аудиторией. Ему всегда казалось, что под образом стеснительного мальчика у Чана черти пляшут, и сейчас стало ясно — не казалось. Но с ним Чан всегда был рыцарем. До зубного скрежета приличным и сдержанным. Тот типаж, который стыдно на сцене раздевать, зато не стыдно домой привести и показать маме. Всем женихам жених.
Вообще в их звездных кругах раздвоение личности было обычным делом. Пожалуй, даже обязательным. В объективе камер, когда любое твое слово или жест являются элементом маркетинга, когда каждый сантиметр оголенной кожи регламентирован, а правильная мимика отрепетирована тщательней, чем любое из выступлений, все они были приличными мальчиками. Сахарными булками, фемели-френдли контентом, ну прямо не взрослые мужики, а телепузики с планеты Мам-Купи. А все человеческое, что все-таки не было им чуждо, консервировалось за закрытыми дверьми общаги. Они жили бок о бок уже так долго и были так надежно огорожены от реального мира, что границы между ними истерлись до почти не осязаемой толщины, и не осталось толком ни секретов, ни стеснения. Кухонные скандалы, ночные истерики, прыщи в самых неудобных местах, групповые болезни, веерная диарея, противорвотные таблетки, уколы для снижения аппетита, нервным — лекарства от бессонницы, выгоревшим — капсулы с кофеином. И поплакать в обнимку случалось, и нахуй друг друга выслать, и порнушкой поделиться. Жили, короче говоря, душа в душу.
Так что замутить с Бан Чаном оказалось чем-то простым и почти что естественным. Как проглотить то, что и так у тебя во рту. Но каково же было удивление Хёнджина, когда уже будучи в отношениях, он обнаружил между ними дистанцию, которую до этого никогда не замечал. Она словно материализовалась из воздуха. Вот ты получаешь ключи от своей новой квартиры, перетаскиваешь туда все свои вещи, надеваешь домашние тапочки и вдруг обнаруживаешь в глубине дальней комнаты запечатанную дверь. За которой то ли подвал с трупами, то ли проход в другое измерение, а комментариев от арендодателя не дождешься, ведь никто кроме тебя двери этой в глаза не видывал, и на архитектурных чертежах ее нет.
На публике Чан актерствовал так, что не было ему в этом равных. Лидера уж к четвертому десятку клонило, а он все прятался от любого комплимента за своей кепкой, одинаково кокетливо строил глазки и девочкам, и их мамам, и лишь иногда тщательно взвешенными порциями «выдавал Кристофера», чтобы держать аудиторию на крючке. На Хёнджине весь этот концепт не работал, но он и не был его целевой аудиторией.
На Хёнджине сработал тот Бан Чан, который тогда, в далеком уже 2017, нагнал на них такого ужасу, что вчерашние школьники встали по струночке и строем зашагали к великому будущему. Поначалу Хёнджин и правда его боялся, хоть и не признавался себе в этом в полной мере. Боялся, потому что чувствовал под его выдроченной вежливостью какой-то бесстрастный холодок. Чан будто смотрел сквозь него и видел только свою цель, и выглядел как бульдозер, который передавит что угодно и кого угодно на своем пути. Со временем, когда они притерлись, а Хёнджин научился поспевать за его бешеным темпом и отрастил чувство собственной важности, страх этот мутировал сначала в раздражение, потом в интерес и наконец превратился в желание, очень плотно связанное с соперничеством.
Иногда Чан перегревался и становился злым. Включал свой командирский тон, смотрел мрачными неподвижными глазами, слегка задрав подбородок, как будто был выше всех в комнате, важнее всех на целом континенте. В такие моменты Хёнджину хотелось подлить масла в огонь, подстегнуть его, вцепиться пиявкой и высосать всю эту энергетику, а еще лучше утащить его трахаться, чтобы это безэмоциональное: «Старайся лучше, Джинни», было сказано не в звукозаписывающей студии, а в каком-нибудь более интересном контексте.
Но когда они все-таки оказывались вдвоем, вдруг возникал третий Чан. Чан, который путал Хёнджину все карты и создавал необъяснимое ощущение, что его водят за нос. Разыгрывают перед ним сценку в стиле фан встречи, как будто за каждым их свиданием наблюдает коллегия жюри и выставляет оценки, и у Бан Чана, разумеется, все по десяткам.
Этот Чан киношным движением заправлял ему волосы за ухо, соглашался на любой даже самый всратый фильм и сидел во время него не шелохнувшись, не дай бог потревожит. Хотя однажды признался, что на исходе первого часа руки он уже не чувствует, но «Это мелочи, Джинни, я потерплю», и целомудренный поцелуй в лоб, и сладкая-пресладкая открыточная улыбка.
Сначала Хёнджину все нравилось, уж у кого не было проблем с тем, чтобы купаться в людском обожании, так это у него. Но со временем весь этот пёрфект-бойфренд материал начал выглядеть подозрительно и, признаться честно, наскучил. Хёнджину не хотелось продаваливать с первой попытки, ему хотелось сопротивления, пышных страстей и мрачной непоколебимости, на которую он изначально и клюнул. Он даже заметил, что совместная работа доставляет ему больше удовольствия, чем их ленивые, правильные свидания. Потому что Чан, отчитывающий осветителей и раздающий указания стафу, собранный и строгий или дерганый и тревожный, неидеальный Чан казался ему гораздо более живым, чем тот, которому образ хорошего парня даже за волосы во время секса его дернуть не позволяет.
Так что в работу над Ред Лайтс Хёнджин включился на следующий же день, плохо сдерживая свой азарт. Писал текст. В полном восторге получал от Бан Чана правки, которые убивали всю заложенную им двусмысленность и делали лирику настолько однозначной и прямолинейной, чтобы для сомнений не оставалось места. Общался с дизайнерами и хореографами, предлагая свои идеи, одна сомнительней другой. Кокетничал с Феликсом и Чонином, заглянувшим на их их примерку, которая по большей части состояла из бесконечного завязывания-перевязывания пошлых красных веревок на его собственном теле.
— Ликс, дорогуша, почеши мне нос, будь так любезен, — попросил Хёнджин.
Феликс и Чонин обтекали у стеночки, Хёнджин стоял перед ними на коленях, за его спиной приглашенный для проекта мастер шибари придирчиво оценивал получившийся на его теле узор. Руки почти не затекли. Но нос и правда чесался.
— И как ты собираешься в этом танцевать? — очаровательным голосом спросил Феликс и присел на корточки, чтобы быть с ним на одной высоте.
— Красиво, — ответил Хёнджин и подмигнул, упиваясь его смущением.
— Пожалуйста, отойдите, вы мешаете, — вежливым басом попросил орудующий над ним мастер.
Феликс пугливо попятился на место, и тут же вместо него в поле зрения появился недовольный Чан. Один из рукавов его невозможного пиджака висел на булавках. В линзах, но без макияжа, выглядел он устрашающе.
— Вы чего здесь?
Чонин легонько поклонился и взял Феликса под руку, всем своим видом демонстрируя, что они уже уходят. Феликс неуместно заулыбался.
— Оставь, — весело попросил Хёнджин, — они помогают. Я без них как без рук.
— Соберись, пожалуйста. Мы выбиваемся из графика.
Чан очень коротко и прохладно посмотрел на него сверху вниз, тут же скользнул взглядом на его перевязанное тело, серьезно кивнул сам себе и вдруг зашипел. Попытался оттянуть ворот, впившийся в его покрасневшую шею, скованным движением повел плечами. Что-то в его костюме опасно затрещало.
— Не перестарайся… — Хёнджин сочувственно свел брови.
Чан неодобрительно цыкнул. Постучал пальцем по запястью в том месте, где у нормальных людей бывают часы, и бережно подтолкнул сцепившуюся у стены парочку к выходу. Хёнджин любовался. И с каждой секундой любил этот проект все сильнее.
Они тренировались пять часов к ряду, но Чан все равно продолжал находить изъяны в хореографии. Пересматривал очередную запись и жаловался то на недостаточную синхронность, то на вялые линии. «Конечно, вялые, я уже ног не чувствую» — услышал Хёнджин причитание одного из танцоров, которое, впрочем, прошло мимо человека, для которого оно предназначалось. Человек пялился в телефон своими потемневшими от усталости глазами и беззвучно шевелил ртом, проговаривая самому себе какие-то инструкции.
Хёнджин все прекрасно чувствовал. Эта часть работы была его любимой, так что он не возникал. Но после следующего подхода прерваться все-таки пришлось, потому что кто-то из приглашенных артистов сыграл козырную и заявил, что ему утром дочку в сад отводить. Против такого не помогли ни рассказы о сверхурочных, ни Чаново недовольное пыхтение.
— Завтра продолжим с того, на чем остановились, — объявил Чан, когда Хёнджин закончил кланяться удаляющейся веренице до смерти затраханных людей, и они остались одни посреди пропахшего потом зала. Настроение было прекрасное, сил у него осталось хоть отбавляй, и он собирался этим воспользоваться. Так что он поймал Чана за руку, переплел пальцы и спросил:
— А сегодня?
— А сегодня — спать.
— А поцелуй на ночь? — Хёнджин сунулся к его лицу, но промахнулся и попал в ухо, потому что Чан отвернулся и вяло запротестовал:
— Мы грязные.
— Ну и черт с ним, мне нравится.
В подтверждении своих слов Хёнджин лизнул его соленую шею и шумно вдохнул носом.
— Я уставший, — голос у Чана разгонялся, становился все более раздраженным, и это веселило вне всякой меры.
— Ты только что собирался продолжать плясать. Речь толкал, что время детское.
— Хёнджинни, — строго произнес Чан и перехватил его руки, лезущие под одежду. Крепко, но бережно, взял за запястья и поднял на уровень их лиц. Посмотрел злыми глазами, и Хёнджин уж было подумал — вот оно, но насладиться моментом не успел. Потому что Чан тут же сморгнул с себя эту эмоцию, смягчился, перевел дыхание и отпустил его, делая шаг назад. И продолжил на полтона выше, с этой своей отрепетированной улыбкой, которую Хёнджин терпеть не мог: — Я на нервах, съемки уже через пару дней. Давай мы разберемся со всем этим, я успокоюсь, и мы проведем время вместе. Обещаю.
— Может быть, я не хочу, чтобы ты успокаивался?
— Не говори глупостей.
Прозвучало это настолько отвратительно, что Хёнджин фыркнул. Захотелось запихать этот елейный тон ему куда-нибудь поглубже и отправить его с этими цитатами из дамских романов на стрим, фанаток соблазнять.
Чан его недовольства не понял или понял неправильно, потому что он снова подошел и нежно взял его лицо в ладони. Чтобы не осталось никаких сомнений, что они посреди флаффного фанфика, видимо.
— Не обижайся, Джинни, — тихо сказал он и легонько чмокнул его в губы. И добавил, совсем шепотом: — Люблю тебя.
«Я щас блевану», — подумал Хёнджин и скорчил рожу. Он может быть и не хотел этого делать, но она сама скорчилась, честное слово. Сил притворяться не осталось.
— Придурок, — сказал он и пальцами отодвинул его лицо, как будто оно было перепачкано в чем-то мерзком. В розовых соплях.
Чан недоуменно заморгал. Замер в той же позе и очень глупо спросил:
— Что я неправильно сказал?
Бешенство прошило Хёнджина насквозь. Прокатилось волной дрожи от самых ног, напрягло каждую мышцу в теле и вышло через руки. Он потряс этими руками в воздухе, переживая приступ бессилия и взвыл, не находя слов, которые могли бы стройно объяснить этому дурню, насколько тот был далек от понимания ситуации.
— Ты со своим «правильно» и «неправильно» уже просто… — попытался он, но запнулся и обхватил себя за голову, чтобы хоть куда-нибудь применить свои беспокойные руки. — Достал меня. Отличник, блядь.
Хёнджин смотрел на то, как на лице у Чана зреет обида, и совесть его нисколечко не болела.
— Спасибо за тренировку, хён. Завтра продолжим, где остановились.
Съемки, растянувшиеся на два дня и сменившие кучу локаций, прошли как по маслу. После всех этих тренировок танец они могли бы исполнить и с закрытыми глазами, костюмы были подогнаны с ювелирной точностью, каждый предмет реквизита был на своем месте, и вообще за слаженность работы всей команде, по скромному мнению Хёнджина, полагалась премия. Ни один световик не проебался, не потерялась ни одна кисточка в гримерке, цепи сияли, веревки вились, Бан Чан держал шикарное каменное лицо, Хёнджин закатывал глаза, извивался на кровати, двигался надломленно, чувственно, идеально. Все было идеально. Чан, наверное, был самым счастливым человеком в мире. Хёнджин не уточнял.
Для бэкстейджа они мило перешучивались и смущались, как будто их толерантность к пошлости за все это время не поднялась до уровня, которому позавидовали бы и работящие девчонки с Итхевона. А когда камеры выключались, они расходились по разным помещениям и старались не пересекаться.
Разговор, отодвинутый съемочным расписанием, маячил на горизонте мрачной неизбежностью, и чем больше Хёнджин пытался к нему подготовиться, тем меньше понимал, что именно он собирается сказать. «Хватит быть таким хорошим» не звучало как достойная позиция для переговоров. Но переговорить было надо. По-нормальному. Потому что если Чан еще раз прикроется одним из своих картонных клише, терпение у Хёнджина лопнет, и он что-нибудь сделает. Пойдет жалобу писать, видимо.
— Материалы пришли. Надо отсмотреть, — очень спокойно сказал Чан.
Он стоял в дверях его комнаты с ноутбуком в руках и спрятанными под шапкой осветленными для клипа волосами, которые, вообще-то, очень ему шли. Хёнджин проглотил свои комментарии о том, что не было ровным счетом никакой необходимости заниматься отсмотром на ночь глядя, с неудобного экрана — завтра студия была забита под них, и всю работу было бы логично провести там. Вместо этого он предложил ему войти и прикрыл за ним дверь, хотя в этом необходимости не было тоже.
Картинка, даже сырая и без цветокорра, была шикарной. Оператор отработал каждую вону. Чан листал видео, Хёнджин отмечал удачно поставленный свет в одних фрагментах и неудачно упавшие волосы в других, записывал таймкоды в блокнотик и в целом проявлял недюжинную сдержанность для человека, разглядывающего собственное ебливое, вызывающее лицо, драматично утопленное в белых простынях. Он умел отделять работу от всего остального, но никогда прежде эти две стороны его жизни не сплетались друг с другом так плотно. К тому же, он не трахался по-нормальному уже месяц. Так что было непросто. Он то и дело косился на Бан Чана, оценивал его реакцию, пытался выловить на невозмутимом лице хоть какую-то эмоцию. Но разрешил себе заговорить о личном только когда последняя запись завершилась, и медиаплеер затих, показывая черный экран.
— Ну вот, видишь. Есть еще ягоды в ягодицах. Можешь тряхнуть стариной, когда захочешь.
Чан отложил ноутбук и наконец полноценно повернулся к нему. Ответил, дипломатично подобрав слова:
— Да, Стей будут в восторге. Инфоповод выйдет — что надо.
— Я уже в восторге, — невпопад вклинился Хёнджин, перебив его пресную заготовленную речь.
— Выглядишь ты не очень довольным, — мрачно сказал Чан после небольшой паузы.
Он был прав. Улыбаться не получалось, вся эта ситуация скорее напрягала Хёнджина. Он понятия не имел, как говорить о таких вещах. Ему гораздо проще было общаться намеками и провокациями, хватать то, что не приколочено, и прикладывать нужной к себе стороной. Но Бан Чан эту свою сторону от него постоянно прятал, так что привычные стратегии нервно курили в сторонке, и приходилось изворачиваться, выражаться вербально.
— Я буду очень доволен, если ты перестанешь изображать невинность, и что-нибудь такое, — он махнул головой в сторону ноутбука, — будет происходить у нас не только на камеру.
— Это же шоу, — Чан вдруг смутился и посмотрел в сторону. — Не по-настоящему. В жизни так нельзя.
— Где написано, что нам можно, а что нельзя? Ты ведь сам все это поставил. Своей головой придумал.
Хёнджин почувствовал, что заводится. Чан снова повернулся к нему, кольнул взглядом, как будто его ткнули в больное место, но он не собирается сдаваться без боя.
— Кого ебет, что у меня в голове? Я за свои мысли не отвечаю, зато за действия — вполне. Не все из того, что приходит в голову, нужно тут же тащить наружу. Тебя в детстве этому мама не учила?
Злость, которая все эти дни стояла за кулисами и ждала своего выхода, наконец окончательно проснулась, и Хёнджин вскочил с кровати, абсолютно непроизвольно.
— Меня ебет! Мы в отношениях или что? Долго мы еще в мэйдо-кафе играть будем? Если бы я хотел ванильных обжиманий без погружения в чью-либо голову, я бы кого-нибудь за деньги нанял.
— Не ори, — грозно сказал Чан и тоже встал, — мы не одни. И я не собираюсь выслушивать очередную драму, когда ничего плохого не сделал.
— Так сделай уже наконец!
Хёнджин пихнул его в плечо, и Чан посмотрел на него так, как будто ему дали пощечину. Лицо у него стало такое суровое, что это могло бы напугать. Если бы Хёнджин был в настроении пугаться. Чан схватил его руку — и сейчас это уже было совсем не бережно — и то ли спросил, то ли утвердил, подойдя совсем близко:
— Ты нарываешься.
— Как ты догадался? — восхитился Хёнджин, изо всех сил не кривя лицо. Рука в том месте, где его держал Чан, болела чуть сильнее, чем ему бы хотелось. Но отступать на этом моменте уже было бы глупо.
— Не пожалеешь? В жизни все может оказаться не совсем таким, как тебе представлялось. Тут все не такое красивое, Ваше Величество, и носик припудрить будет некому.
— Пошел ты, — выплюнул Хёнджин и попытался выкрутить руку из цепких пальцев. Рука не выкручивалась. — Ты спутал меня с какой-то неженкой, дорогуша.
И тут Чан отпустил его. Так неожиданно, что он чуть не споткнулся о прикроватный столик.
— Сядь, — сухо сказал Чан.
И вышел из комнаты.
Это было настолько неожиданно, что Хёнджин, сам того не осознавая, послушался. Опустился на кровать и хватал воздух ртом, охуевая от того, как беспардонно его только что кинули. А потом услышал голос Чана из-за двери и охуел еще сильнее. Музыка, играющая до этого в гостиной, стихла. Чан выпроваживал Детей — тех из них, кто не был в отъезде или на съемках — из их собственной общаги, аргументируя это абсолютно неуместным и смешным «нам с Хёнджином надо поговорить». Джисон протестовал, но послушно плелся к выходу, судя по тому, как удалялось его возмущенное верещание. Феликс пробежал по коридору в сторону своей спальни, а когда шел обратно, страшными глазами глянул в дверной проем, и Хёнджин вяло улыбнулся ему, как бы подтверждая, что все нормально. Хотя уже сам не был в этом так уверен. Чан, который всегда ратовал за максимальную скрытность, а теперь настолько очевидно подсвечивал их отношения, это не лезло ни в какие ворота. И, признаться честно, пугало. И заводило тоже.
— Стоп-слово, Хёнджин, — потребовал Чан, когда общежитие опустело, и он вернулся в комнату.
Хёнджин рассмеялся:
— Но мистер Грей! А контракт подписать?
Чан пропустил его колкость мимо ушей. Он молча расстегивал рубашку, даже не глядя в его сторону. Очень аккуратно сложил ее, повесил на спинку стула, снял шапку и основательно пригладил волосы, растрепал челку. Как будто был один в комнате и совершенно никуда не торопился. А когда наконец подошел и посмотрел сверху вниз из-под лениво прикрытых век, Хёнджин отмер:
— Ты серьезно?
— Да, я серьезно.
— С каких пор слова «хватит» недостаточно?
Чан легонько покачал головой. Хёнджин сглотнул слюну, и в звенящей тишине, столь не свойственной их общежитию, это прозвучало неожиданно громко.
— Это плохое стоп-слово, Джинни. Подумай еще.
— Ладно. Ред лайтс. Пусть будет ред лайтс. Зря придумывали, что ли?
— Хорошо, — также сухо сказал Чан и потянулся к его голове, пальцами убрал с лица волосы и мягко собрал их на макушке. Хёнджин с готовностью подполз ближе, задрал голову, стараясь не улыбаться. Предвкушение плескалось в нем волнительным ожиданием, как далеко Чан осмелится зайти. Пока что играл он просто замечательно.
Он наклонился, запрокидывая его голову к самому потолку, и они поцеловались. Хёнджин упирался руками в кровать и позволял ему вести, дышал носом и постепенно успокаивался. Подумал, что даже если из всей этой авантюры ничего путного не выйдет, он и просто пообжиматься привычным образом не против. И, так уж быть, согласен не писать жалобу и потерпеть раздражающие его ласковые словечки и постоянные вопросы Чана о том, все ли ему нравится. Профессионализм профессионализмом, но вообще-то за время работы над этим чертовым клипом в нем много чего накопилось, и теперь это много чего просилось наружу. Хоть в каком-либо виде.
Разнеженные размышления прервались, когда Чан отстранился и все также, за голову, потянул его на пол, усаживая на колени. Намек Хёнджин понял, и, устроившись поудобнее, посмотрел наверх и принялся за пуговицу на штанах. Он не испытывал никакого стеснения, потому что ничего нового в этом не было. Разве что Чан не улыбался. И вообще не издавал никаких звуков и не проявлял ни единой эмоции. И не прикрыл смущенно глаза, как обычно делал, стоило Хёнджину достать его член, а вместо этого сказал:
— Убери руки за спину, пожалуйста.
Вот это было ново. Хёнджин стушевался, разорвал зрительный контакт, потому что под этим бесстрастным оценивающим взглядом вдруг стало некомфортно. И одновременно с этим пришло возбуждение. Захотелось себя потрогать, но он не стал этого делать, а сцепил руки за спиной, как было велено, и поймал губами покачивающуюся перед лицом головку.
Чан продолжал молчать. Хотя видит бог, Хёнджин старался, и был уверен, что справляется прекрасно. Без рук было неудобно, шея почти сразу затекла, в рот лезла прядка волос, а Чан вообще не помогал и, кажется, не дышал даже. Хёнджин не слышал ничего, кроме своего собственного пыхтения. Это продолжалось довольно долго, и без ответной реакции оказалось совсем не таким увлекательным, как он привык, но наконец Чан подал признаки жизни и просто сказал:
— Хватит.
Ни «спасибо», ни «ты самый лучший, Джинни». Никакого уважения.
Хёнджин снялся с члена и потянулся утереть рот, но его одернули, немного более резко, чем до этого. Без «пожалуйста».
— Держи руки за спиной, — Чан дождался, пока он вернется в позу, сам отлепил от его лица волосы, обвел большим пальцем губы и посмотрел как-то придирчиво, как будто приценивался к покупке. Добавил: — Открой рот. Покажи язык.
Хёнджин повиновался, хотя и чувствовал себя довольно нелепо. Он наблюдал, как Чан наклоняется и ждал, что он снова его поцелует, но совершенно не предвидел того, что произошло на самом деле. Чан вдруг издал странный звук, втянул щеки и выпустил ему на язык сгусток вязкой, пузырящейся слюны. Хёнджин взвизгнул, попытался дернуться, но рука в волосах вдруг стала жесткой, а палец надавил на челюсть, оставляя рот открытым. Слюна была неожиданной на вкус и ощущалась совсем не как при поцелуе. Отвращение толчком поднялось в нем, мысли заметались в голове, но суть у всех них была одна: это возмутительно. С ним так нельзя.
Но почему-то он продолжал сидеть, крепко вцепившись ладонями друг в друга, и чувствовал собственное возбуждение даже более остро, чем болящие от жесткого пола колени.
Чан размазал слюну по щеке, до боли натянул волосы и заглянул, казалось, в самое горло. А потом взялся за свой член и снова направил его внутрь. И на этот раз двигался сам, крепко удерживая голову в настолько неестественном положении, что от всего этого у Хёнджина заслезились глаза. Головка скользнула глубоко, глубже, чем он привык, уперлась в напряженное горло и давила до тех пор, пока оно не поддалось. Чан прекрасно знал, что он так не умеет. Рвотный рефлекс подступил почти сразу. Хёнджин замычал, почувствовал сначала один спазм, затем второй, а когда Чан наконец вышел — очень жалко, захлебываясь воздухом, попросил:
— Постой. Я так не могу.
Ответа не последовало. Чан просто дал ему немного подышать, а потом снова вклинился между зубов сначала пальцем, потом членом. Хёнджин зажмурился, ожидаю новую волну тошноты, но на этот раз ее не было. Чан толкался неглубоко и медленно, хотя если честно, от этого не было сильно проще. Хёнджина все еще била крупная дрожь, он устал, челюсть свело, по подбородку стекало и он чувствовал себя таким униженным, каким не бывал ни разу в жизни. Он попытался посмотреть наверх, но сквозь мутную кашу ничего не разобрал. И в этот момент Чан замер, зайдя наполовину, и вдруг грубой неприятной хваткой зажал ему нос. И так остался.
Паника затопила сознание страшной удушливой волной. Хёнджин вцепился руками в его бедра, позабыв про все предыдущие указания, полученные им в этой странной игре. Это уже не было игрой, это было нихуя не смешно. Он не мог говорить, не мог дышать, он просто трепыхался как выловленная из океана рыбина и чувствовал жгучую боль на корнях волос и как забивается под ногти кожа Чана, которую он скреб своими пальцами.
Когда его наконец отпустили, Хёнджин повалился назад, больно приземлившись на локти, и задышал так громко, как будто только что избежал собственной смерти. Все его тело было мокрым от пота, подбородок и шея стыли от слюны, а из глаз катились слезы, пропитывая волосы на висках. Он смотрел в потолок и ровным счетом ничего не видел, сердце колотилось так, что болели ребра, адреналин гнал по венам, делая все эти ощущения какими-то нереальными.
— Хорошо выглядишь, Джинни, — послышался откуда-то сверху, словно издалека, голос Чана. — Хочешь что-нибудь сказать?
Хёнджин всхлипнул и закинул на лицо руку, спрятался в сгибе локтя, промокнул влагу рукавом. Это был пиздец. Он все еще был полностью одет. Но, когда неприятные ощущения немного схлынули, под ними обнаружилось нечто еще более удивительное: у него все еще стоял.
— Как называется песня, над которой мы сейчас работаем? — подсказал Чан, помогая ему придти в себя.
Хёнджин молчал. Страх окончательно покинул его, и вместо него вернулись упрямство и злость. Он не собирался так просто сдаваться.
— Приспичило поговорить о работе? — сказал он, поражаясь, как тяжело ему это далось, и с вызовом посмотрел на Чана. — Знал, что ты трудоголик, но не знал, что в этом смысле.
Чан недовольно цыкнул. Как будто Хёнджин перепутал строчки, не взял ни одной ноты и заодно повалил стойку с микрофоном.
— Не знал, что ты так плох в исполнении простых указаний, — ответил он, зеркаля его интонацию. — Я велел держать руки подальше.
— Прости, Чанни-хён, я просто пытался не задохнуться. У тебя однажды уже поредела группа. Было бы обидно потерять еще и меня.
— Не доверяешь мне?
Чан поднял брови и наклонил голову, делая очень оскорбленный вид. Актерствовать он умел, надо отдать ему должное. Хёнджин уже заготовил ответную колкость, но Чан прервал его не самым изящным образом, странно сочетающимся с его невинным выражением лица. Занес над ним свою босую ногу и легонько, но ощутимо придавил стояк, натянувший домашние штаны. Знали бы уважаемые представители Версачи, чем он занимается в их шмотках, разорвали бы контракт, наверное.
Хёнджин снова запрокинул голову, позабыв, что собирался сказать, и не сдержавшись, застонал. Первое по-настоящему приятное ощущение за вечер неожиданно показалось ему настолько острым, что если для такого надо почаще играть в удушение, то так уж и быть, он согласен. Пророческий все-таки текст вышел у этой чертовой песни. Полноценно порадоваться он не успел, потому что почти сразу Чан перевел стопу правее, на основание ноги. В то место, в котором мышцы тянулись к паху. И надавил уже по-настоящему сильно, почти наступил, и стоял так, пока Хёнджин обиженно не вскрикнул:
— Ай!
— Раздевайся и ложись. Но себя не трогай, — проинструктировал Чан и ушел копаться в ящике стола, в котором они хранили презервативы. Даже с голой задницей и посреди его собственной комнаты выглядел он очень уверено. Переключи ему задачу, и он прямо сейчас пойдет перед советом директоров проект защищать, даже не почешется.
Хёнджин избавился от одежды и перебрался на кровать, предварительно сдернув с нее покрывало. Они уже однажды совершили ошибку, потрахавшись на нем, и в ту ночь он натер себе локти, и потом полчаса замачивал на итальянском вареном хлопке белесые пятна, чтобы замести следы. Сейчас локти и так чувствовали себя не лучшим образом, а эта минутная передышка вернула ему способность рассуждать здраво, так что он решил немного о себе позаботиться. Еще передышка подарила ему ясность ощущений, и это уже было не так здорово, потому что в первую очередь он ясно ощущал, как пульсирует член, прижатый к животу. Зуд был настолько невыносимый, что он с удовольствием бы все отменил и просто подрочил бы, чтобы его наконец отпустило. Только на упрямстве и держался.
Тюбик смазки приземлился рядом с головой, и Хёнджин дернулся. Следом на кровать забрался Чан — Хёнджин почувствовал, как матрас просел под его весом. А еще услышал:
— Давай сам.
Хёнджин помедлил, все еще размышляя о том, что может быть проще во все это не лезть и закончить побыстрее. И тут Чан больно ухватил его за бедра и дернул на себя, протащив по одеялу. Приподнял его ноги под коленями и отвел их в сторону, положил таз на бок, а грудь удержал на месте, придавив ладонью. И уже в этой стыдной, перекрученной позе, поймал его руку и на этот раз вложил смазку прямо в нее. И повторил с нажимом:
— Давай.
Растягивать самого себя было неудобно. Пальцы выскальзывали, запястье в неестественном положении ныло, а ощущения были какие-то невнятные, недостаточные, и скорее раздражали, чем приносили удовольствие. А еще поза была очень открытая и демонстративная. И каждую секунду он видел Бан Чана — как тот смотрит этим своим чуть запрокинутым каменным лицом. Как будто все это его ни секундочки не трогает и не впечатляет.
Щеки горели. Хёнджину вдруг захотелось, чтобы они выключили свет, хотя обычно он не испытывал проблем с тем, чтобы покрасоваться.
— Достаточно, — наконец сказал Чан, и тут же заменил его руку своей, предварительно собрав пальцами слюну, хотя смазки и без того было полно.
Хёнджин понятия не имел, в чем была разница, но разница была огромной. Бан Чан протиснулся в него пальцами, и от этого сразу стало намного лучше. И растяжение стало приятным, и попал он куда надо, так что Хёнджин ухватился за его предплечье и взвыл, прогибаясь в и без того перекрученной спине:
— Давай уже. Ну!
Но не смотря на все старания, первый толчок оказался таким же тягостным и болезненным, как и всегда. Разница была лишь в том, что сегодня Чан не успокаивал его нежными поцелуями в плечо и не извинялся за каждый пройденный сантиметр, а навис темным силуэтом, закрыл собою свет от настольной лампы и всем своим весом прижал его руки к кровати. А еще сегодня можно было не сдерживаться. Так что Хёнджин закричал.
Он смотрел на то, как напрягаются мышцы у Чана на груди, а на руках вздуваются вены, на по-звериному раздувающиеся ноздри и страшные темные глаза, и не узнавал его. Он будто трахался с незнакомым человеком. Чан выглядел и дышал так, как будто избивает кого-то, и под всем этим ужасом Хёнджин чувствовал себя каким-то странно маленьким и беспомощным. От очередного особо сильного толчка он совсем жалобно всхлипнул и заумолял вдруг, слабо и пискляво:
— Потрогай. Крис, пожалуйста.
Нестерпимо хотелось кончить. И чтобы все это уже наконец прекратилось.
Чан замер, завис над ним, уронив с волос капельку пота. Каждый его вдох волной прокатывался по животу, и Хёнджин отвернулся, чтобы не смотреть в его незнакомое, страшное лицо.
— Нет, — услышал он вышедший с очередным потоком воздуха хриплый ответ и закусил губу до боли, до точек перед глазами.
Чан положил горячую липкую ладонь на его лицо и вдавил щекой в кровать. Приподнялся так, что Хёнджина всего вдруг облизало холодным воздухом, сменил угол и начал двигаться неглубоко и быстро.
И в этот момент Хёнджин почувствовал себя переполненным до такой крайности, что не осталось в нем ни сил, ни воли к сопротивлению — ничего человеческого. Он уже плохо осознавал, сколько прошло времени, не обращал внимания ни на какие звуки, перестал чувствовать давление на лицо и тянущую боль в перекрученных мышцах спины. Остался только надвигающийся оргазм, барабанным оркестром гремящий по всему телу. Сознание бултыхалось поплавком, выныривало иногда из-под толщи воды и выцепляло какие-то отдельные фрагменты: сережку, царапающую нежную кожу за ухом, мокрое пятно на пододеяльнике в том месте, в которое он прижимался распахнутым ртом. А еще этот пьяный поток мыслей принес ему издевательскую картинку с собой из того злосчастного клипа. Томные глаза, художественно растрепанные волосы и блеск на губах. Совсем не как в жизни.
Чан держал его и продолжал двигаться даже когда его выломало так, что он ухватился рукой за изголовье. Даже когда оргазм выдавил из него последние крохи удовольствия, и он смог снова слышать свой страшный хрип. Даже когда не осталось ничего, кроме мучительного дискомфорта. Так что он вытолкнул, с трудом вращая сухим распухшим языком:
— Ред лайтс.
И облегченно замычал, когда член наконец покинул его тело.
Какое-то время он просто лежал, по крупицам собирая и оценивая ощущения. Требовалось удостовериться, что все важные части все еще на месте, да и вообще — что он все еще жив. А потом он услышал откуда-то слева такой звук, как будто Чана подстрелили, и теперь он умирал. Повернулся, увидел кулак с побелевшими костяшками возле своей головы, скрученную измочаленную простыню в хватке пальцев и оскал на искаженном лице. Чан дрочил с зажмуренными в линию глазами и выглядел так, как будто ему совсем-совсем плохо.
— Эй, — позвал Хёнджин и потянулся к нему, соприкоснул их лбами. — Вернись.
И держал контакт, был рядом, рукой гладил по плечам, заземляя, пока он не затих.
А когда взгляд его немного прояснился, Чан почти сразу вывернулся из прикосновения и сел на край кровати. Хёнджин смотрел на его спину и жуткие багровые полосы на бедре и осознал вдруг, что он собрался уходить.
— Да погоди ты. Останься. Мне понравилось.
Чан встрепенулся. Искоса, не верящими глазами глянул из-за плеча и осторожно уточнил:
— Серьезно?
— Да. Не знаю. Я еще не определился.
Хёнджин кое-как сел, морщась от тянущей боли в заднице и попытался привести волосы в порядок. Пока они еще помнили, что принадлежат не плевку подзаборному, а уважаемому человеку.
— Ты все еще не выглядишь так, как будто доволен.
— Иногда ты поразительно непроницателен, ты знаешь?
Хёнджин подполз ближе, мертвым грузом прилип к его спине и добавил, изо всех сил борясь с усталостью:
— Было точно лучше, чем трахаться с принцем Чармингом. Откуда ты вообще этого понабрался? И было ли все это искренне?
— Мне искренне хотелось, чтобы тебе было хорошо.
— Мне будет хорошо, если ты достанешь язык из жопы. Фигурально выражаясь. И будешь держать меня в курсе, что у тебя тут, — Хёнджин потянулся рукой, легонечко толкнул его в затылок и с огромным удовольствием услышал, как Чан смеется. — А не книжки юного джентельмена отрабатывать, которыми тебя мама в детстве пичкала.
— Надо ребят вернуть, — вдруг опомнился Чан.
Хёнджин застонал, отваливаясь обратно на подушки.
— Пусть еще погуляют, им полезно. Никакой приватности…