Work Text:
Бан Чан силился вспомнить, в какой же момент все пошло по пизде, но вместо этого вспоминал какие-то незначительные, разбросанные по таймлайну моменты. В целом, учитывая обстоятельства, справлялся он неплохо, с этим сложно было спорить. По крайней мере, до определенного момента. А потом что-то пошло не так. Потом что-то пошло по пизде. Наверное, он просто слишком расслабился. Размяк от облепившего его со всех сторон успеха, потерял управление, и пиздец, сидящий внутри него, хлынул наружу как черная жижа из взорвавшегося на плите кофейника.
Хёнджин сидит по левое плечо и весь как-то покачивается, ерзает, без конца звенит своими браслетами, поправляя волосы. Красуется, в общем. Бан Чан не особо смотрит на него, скорее чувствует. Хихиканье над ухом. Мокрое от конденсата пятно возле своего колена в том месте, которое Джинни без конца задевает своим пустым уже стаканчиком из-под чая. Они набились в кадр как кильки в бочку, в два ряда, чтобы выглядело поуютнее, а снимаются уже час, хотя из всего материала потом, скорее всего, нарежут какие-нибудь жалкие пятнадцать минут. Под осветительными приборами жарко, они задолбались, но работа не волк, работа — work, так что они работают — смеются, каламбурят, переключаются между тремя языками, отвечая на вопросы ведущего, пихаются локтями и обнимаются, чтобы ни у кого не осталось сомнений, как им весело и прекрасно. А может быть Чану, которого в последнее время все чаще тянет в его старческий потешный для окружающих пессимизм, все только кажется, и задолбался здесь только он. Он, честно говоря, спал через одно место (опять), а на последней тренировке настолько ушел в себя, что потянул что-то под лопаткой, и теперь в спине ощущение такое, как будто ее крепко-накрепко зашили парашютной нитью.
Хёнджин сковыривает крышечку стаканчика размалеванным черно-красным ногтем и опрокидывает в рот пару льдинок. Бан Чан все еще не смотрит — слышит, как он мусолит их во рту, лед трещит, перекатывается по зубам, и это действует на нервы. Конечно, он продолжает держать лицо. Хохочет над Джисоном и его историей про фикус. Или кактус. Или букет с цветами, подаренный каким-то брендом — Чан, прямо скажем, не очень внимательно его слушает, просто скалится, потому что работа такая. И подпихивает Хёнджина ногой, чтобы тот наконец прекратил облизываться и выкинул уже этот чертов стаканчик из рук, а лед изо рта, ведь им и без того хватает комментов про его оральную фиксацию. Хёнджинни — святая простота или наглая сука, Чан не определился — намека не выкупает и продолжает пихаться в ответ, наседает и почти повизгивает от того, как ему весело. Или как он хорошо в этом притворяется, по нему не поймешь. Терпение у Чана лопается, когда ёбаный стаканчик уже у самого его лица, и Хёнджин со своими щекотными волосами и гремучими браслетами тоже, и вообще его так задавило, что скоро они спихнут Чонина, который вообще ни в чем не виноват.
Не хочешь, чтобы зрители выкупили, как легко тебя довести? Злись погромче. Перенаправь напряжение в клоунаду, устрой шоу. Они ведь для этого здесь собрались, в конце-то концов.
Не хочешь, чтобы друг и коллега был в курсе, что сегодня во время вечерней дрочки ты собираешься припомнить этот причмокивающий, влажный звук льда у него во рту? Не избегай физического контакта. Не меняй лица. Облапай его на камеру, сунь льдинку за шиворот, клепай фансервис, будь в центре внимания: не на что тут смотреть, товарищи, рабочие будни, клоунская рутина.
Это продолжалось уже довольно долго. Бан Чан привык, он не испытывал никаких, ну абсолютно никаких трудностей, и совершенно точно не палился. Он даже не особо совестился по этому поводу, потому что если убиваться по всем скелетам, запрятанным глубоко в голову — никаких нервов не хватит. А скелетов было много. У них у всех. Не индустрия, а хеллоуинская распродажа. Потому что у айдола со всем все хорошо, на то он и айдол, кроме одной маленькой штучки — приватности. Но камеры насквозь не просвечивают, а значит содержимое головы — его. Личное. Никого, даже самого Хёнджина, не касающееся. И сны его, и в душе подрочить, и прислушиваться к сопению на диване, и подглядывать на репетиции, и запоминать запахи, и складировать в комоде с носками выпавшие из скетчбука странички. Со стороны могло бы показаться, что Бан Чан влюблен как школьник, как течная кошка. Но во-первых, не было, хвала богам, такой стороны, с которой на это можно было бы поглядеть. А во-вторых, у него было железное алиби — он любил всех своих детей. Они все ему снились и, разумеется, он знал, кто как пахнет, кто во сколько ложится, кому сколько молока и сахарозаменителя нужно в утреннем кофе, чтобы выдать максимальную продуктивность к обеду. Они были его главным проектом, его командой, так что он знал их как облупленных, до последней родинки. И маленький скромный сексуальный интерес к одному из подопечных нисколечко не торчал из-под этих плотных и, быть может, совсем слегка криповых слоев отцовской заботы. И совершенно не мешал работе.
Работает он как проклятый. Делает то, что умеет, потому что в работе либо хорошо, либо никак. К тому же, в спину дышит надвигающийся релиз. Или тур. Или промо. Такое уж у них расписание.
Впрочем, иглу тревоги, колющую позвоночник, он чувствует даже когда у них все-таки случаются перерывы. Он чувствовал ее задолго до дебюта, с самого детства, она заставляет держать осанку, помнить о дедлайнах, не расслабляться. По ощущениям, вся его жизнь — один сплошной дедлайн, к которому он все время опаздывает. Чан представляет себя на эскалаторе, который едет вниз, и чтобы оставаться на месте, нужно все время двигаться, а чтобы подниматься — бежать со всех ног. Его раздражает, что остальные будто бы не понимают этого, раздражают бесконечные разговоры про отдых, гиперопека от Стей и мамины приглашения на каникулы, но он держит эту злобу под замком и уже почти не срывается. Объясняет людскую инфантильность тем, что у каждого свои сильные стороны.
Феликс, их маленькая звездочка — рекламное лицо группы. Его надо выставлять фасадом, чтобы он размягчал аудиторию, готовил почву, проедал своим дружелюбием как кислотой дорогу туда, где их еще не начали обожать. Так что пусть радуется, ему положено быть наивным и солнечным, и Чан больше не пытается переломить его, сделать более удобной для себя формы. По крайней мере после того раза, за который ему все еще стыдно.
Джисон хорош в энтертейманте. Он тоже в своем роде воспитатель, более взрослый, чем ему положено быть и чем он кажется со стороны. Добрый полицейский в штатском, агент под прикрытием клоуна. Чан благодарен ему за то, что он держит на своих натруженных атлантских плечах градус веселья в коллективе и пляшет тамадой даже тогда, когда все на грани срыва. Особенно в такие моменты.
Хёнджин отвечает за красоту. Против природы не попрешь, он художник — в широком смысле этого слова — и внутренний критик Чана благосклонно оставляет его творческой натуре право быть слегка оторванным от реальности, слегка заносчивым, блистательным, невозможным. Когда капиталистическая машина пресытится и выплюнет их в раннюю депрессивную пенсию, Джинни наверняка станет дизайнером, и будет продолжать творить красоту.
Каждый из них хорош в чем-то своем, и так уж вышло, что Чану не повезло ни с лицом, ни с характером, ни с врожденными данными, зато повезло с тревогой. Он ее обожает. Еще немного, и он даст ей имя, потому что постоянно ощущает ее присутствие так ясно, как будто она засела в нем отдельной сущностью. В юные годы было непросто, но со временем он подружился с ней, сделал ее своим главным орудием, вечным двигателем, и теперь не испытывает к ней ничего, кроме благодарности. В конце концов, именно благодаря ее строгости они достигли то, что имеют. И дедлайны у них никогда не проебываются.
Так что он работает. Держит дисциплину, тарахтит шейкером посреди спящей общаги, замешивает протеиновые коктейли — восемь разноцветных бутылок, обклеенных стикерами, как шкафчики в детском садике. Бегает по дорожке под демки на репите, так что к завтраку у него уже готовы правки, и он тащит смурного после сна Чанбина в студию, игнорируя деревянные от нагрузки ноги и собственную раздражительность, которой по утрам настолько много, что она выпячивается в лице и голосе. Чанбин не возникает. Чанбин мировой мужик и крутой профессионал, они сработались еще на самом старте и за столько лет стали чем-то большим, чем просто друзьями. Они скорее похожи на старую разведенную семейную пару и, как и положено в таких случаях, за ними не заржавеет поругаться. Чанбин, пожалуй, единственный человек, с кем Чан почти не сдерживается, потому что его железная выдержка и непоколебимая самооценка делают его прекрасной отдушиной в этом сборище чувствительных детей, с которыми все время надо бы понежнее. Чан обожает ругаться с Чанбином, потому что это те редкие моменты, когда ему можно вдоволь покричать. Можно брызгать слюной и скалить зубы, и толстые стены студии отразят и скроют в себе не просто его ор, а все накопившееся эмоции, которые никогда не выйдут за пределы творческого процесса и не отравят их личные отношения.
— Сведос никуда не годится. Слышишь, басы проседают, — говорит Бан Чан и без прелюдий наваливает звук.
Чанбин на эту спешку не ведется, а основательно усаживается в кресло, раскладывает по столу телефон, кепку, американо, медленно разворачивает свой сэндвич и всем своим видом показывает: никаких комментариев, пока он не раскачается. Релиз релизом, а завтрак по расписанию.
Чан это уважает, хотя сам с удовольствием пропустил бы еду, если бы питание не было частью тренировочного процесса для поддержания формы. В такие дни как этот ему тяжело есть, потому что страх неудачи забивает желудок, стягивает пищевод так, что еда стоит в пробке где-то у самого горла и долго, со скрипом проваливается, оставляя после себя неприятную тяжесть. Случалось такое, что от стресса его тошнило, но он запретил себе это, потому что такое совсем уж никуда не годится. К тому же, набирать калораж никто не отменял, так что это просто обрекало его на дополнительный примем пищи.
Смотреть на невозмутимого Чанбина невыносимо, и Чан уходит к минибару, чтобы достать себе энергетик. Не то чтобы он хотел спать, совсем нет. Его и так слегка потряхивает — он совсем не уверен в бите, который они написали для данс брейка, заслушанный до дыр трек кажется ему никудышным и вялым, но начинать его с нуля уже нет времени, и эти переживания юлой раскручиваются в нем, создавая знакомое ощущение панической безысходности.
Этот альбом давался ему особенно тяжело, хотя по всей логике должно было быть наоборот, по накатанной. Но прошлогодние награды и пробитые чарты так завысили планочку, что рядом с ней Чан чувствовал себя крошечным и жалким, не способным обогнать самого себя из прошлого. А это очень, очень страшное чувство.
А еще были Хёнджин-ишьюз. Больше, чем обычно. Хотя он все еще не считал это проблемой, отказывался давать этому такое громкое название, чтобы не вдыхать в этот чахлый скелет жизнь, не оказывать этой тупой, иррациональной занозе в его прекрасном рациональном мозге, столько чести. Но Хёнджин — наглая сука Хёнджин, великий и ужасный Хёнджин, любимый Хёнджин — окончательно вырос, и Чану пришлось признать, что это плохо сказывается на его рабочем настрое.
Хёнджин почему-то постоянно рядом. Хотя он всегда был рядом, где еще ему быть? Чан не мог стройно аргументировать это ощущение, но и игнорировать его не получалось — Джинни был повсюду.
Хёнджин фоткается без рубашки и приносит всю эту сотенную пачку селфи ему, потому что «Такое не выложишь, но красиво же получилось?».
«Очень красиво», — отвечает Бан Чан, «Почему я?» — думает Бан Чан, «Господи, помоги», — мямлит Бан Чан и сгоняет с себя в зале семь, восемь, десять потов, и на следующий день не может разогнуть руки.
Хёнджин садится рядом в самолете и засыпает на плече в машине и, кажется, выливает на себя пол галлона духов, потому что от его запаха никуда не скрыться. Чан чувствует его даже когда пытается уснуть в собственной кровати. Ворочается так долго, что никакой бок уже не кажется удобным, и думает, что он верно тронулся умом, ведь нечему в этой гостиничной накрахмаленной постели пахнуть ебаным Версачи.
И сегодня, в этот и без того дурной день, сотканный из хуевого сведоса, энергетиков и прыгающих перед глазами дорожек, Хёнджин тоже каким-то образом оказывается рядом.
Чан трет лицо, натягивает щеки ладонями, кажется, до самого затылка. Корчит монитору рожи, потому что мимика задубела, каждая мышца в его теле ноет, жопа болит от бесконечного сидения, наушники давят на голову, и таблетка обезбола уже не справляется со всем этим безобразием. Чан натягивает шапку к носу, чтобы дать глазам отдохнуть, и пытается вспомнить, куда подевался последний час времени. Кажется, он ходит по кругу. Дергает один и тот же эквалайзер, пытаясь найти идеальное звучание, хотя не уверен, что чувствует на этом этапе хоть какую-либо разницу. Ему ничего не нравится. Он бы форматнул весь проект к чертовой матери, а компьютер бы сжег, но Чанбин сегодня вполне доходчиво дал ему понять, что такой мув не прокатит.
Чанбина в студии нет. Чан не помнит, когда тот ушел, и планировал ли вернуться, и какой сейчас год, и как долго он уже тут сидит. В голове тяжело и невнятно плещется неудовлетворение, но он слишком устал, чтобы придумать, что с этим делать.
В этом душном бульоне разрозненных мыслей он, кажется, засыпает, потому что чья-то рука, тормошащая его за плечо, ощущается как прогремевшая прямо в мозгу воздушная тревога. Как атака врага, которую нужно отразить. Чан вскидывает кулак, но в следующую же секунду приходит в себя и освобождает голову от шапки и наушников. Путается в проводе, скрипит колесиками и наверняка выглядит максимально нелепо.
— Уже вернулся? — задает он вежливый, невинный вопрос, как будто их диалог с Чанбином прервался минуту назад, а не хрен знает когда.
Но вместо Чанбина перед ним Хёнджин. Домашний, улыбчивый, весь в каком-то безразмерном флисе. Сидит на столе, за его спиной открытый проект, от вида которого уже хочется блевать, а перед клавиатурой контейнеры с едой, подписанные его, Чана, ровным почерком: «обед, ужин». Внутри курица, медленные углеводы, остатки вчерашней рыбы и целый пучок зелени, который, наверное, давно завял. И ничего из этого он не съел, зря только все утро продукты взвешивал.
— Уже ночь, Чанни-хён. Чанбин спит. Ты из него все соки выжал, — мурлычет Хёнджин, склоняя голову к плечу. Совсем не выглядит обеспокоенным или заботливым. Смотрит хитро, как будто издевается.
Чан надевает шапку обратно, чтобы унять накатившую неловкость за свой внешний вид. Глаза у него, по ощущениям, как две пизды, и рядом с благоухающим Джинни он резко чувствует себя каким-то неотесанным и мятым. Пытается подобрать челюсть с пола, а приличные мысли из тех участков мозга, у которых еще остались когнитивные способности. Спрашивает самое тупое, что можно спросить в такой ситуации, о чем тут же жалеет:
— Ты чего не спишь?
— К тебе пришел. Проведать, демку заценить. Может, подскажу чего.
— А Джисон?
— Побоялся, — хихикает Хёнджин и зачем-то лезет обниматься. Спрыгивает со стола, наваливается на спину трется своими флисовыми рукавами о шею. Его острый подбородок давит на плечо. Он продолжает, хотя такое, вообще-то, можно было бы и не рассказывать: — Передал тебе твою еду. Заботится. Но лезть не хочет, пока ты в таком состоянии. Все попрятались. Знают, что кому-нибудь прилетит, но не знают, кому именно. Показывай давай, как дела с треком.
— Не хочу. Он говно. Завтра переслушаю, — бурчит Чан, сворачивая плагины.
— И в каком «таком» состоянии? Когда от меня в последний раз кому-нибудь прилетало? Чанбин не в счет.
— Детские травмы… — многозначительно тянет Хёнджин и замолкает. Продолжает висеть у него на плечах и пялиться в экран, хотя там уже ничего, кроме рабочки.
На рабочке Берри — мохнатое пузо, вываленный набок язык и дурные от радости глаза.
Чан тоже смотрит и чувствует себя в этой паузе очень глупо.
— А ты, значит, не боишься? — спрашивает он наконец, отгоняя от себя странную интимность момента.
— А что мне будет? — самодовольно отвечает Хёнджин. И прижимается щекой к щеке.
Все это уже слишком. Чан же не железный.
— Ок. Спать.
Он вырубает комп кнопкой, хотя кто так вообще делает? Выкручивается из объятий, расставляет по местам гарнитуру, ровнее прилаживает клаву, ладошкой собирает какие-то изжеванные клочки бумаги, которые вообще хрен знает, откуда взялись на его рабочем месте. Делает все это, пожалуй, немного более нервно, чем ему бы хотелось, но уж как получается. Он еще не проснулся.
Хёнджин за спиной хохочет и продолжает его трогать, не давая никакого продыху.
— Быстро сдался! Я думал, придется силой тащить. Обещал ребятам, что приведу тебя спать ценой собственной жизни, а тебя даже уговаривать не пришлось.
— Говоришь обо мне так, как будто я вообще неадекватный, — Чан идет вытряхнуть мусорное ведро и закрыть жалюзи, радуясь, что можно чем-то занять руки. В студии такой бардак, будто он жил тут неделю, и за это ему почему-то тоже неловко, хотя вообще-то студия — не только его зона ответственности.
Хёнджин не отрицает. Но и не соглашается тоже. Он говорит:
— Поешь хоть. А то Джисон расстроится.
— Помыться бы сначала, — вздыхает Чан.
— Помочь? — невинным голосом спрашивает Хёнджин.
Чан спотыкается, хотя стоит на месте. Косится на него, делая страшные глаза. Снова выслушивает смех — и что с Джинни сегодня не так? Что с ним постоянно не так? Смотрит на зло блестящие зубы, которые все ближе, и ему чудится, что его сейчас укусят. Хоррор какой-то.
— С едой, в смысле, — объясняет Хёнджин и зачем-то снова оказывается рядом, треплет за рукав. В руках у Бан Чана мусорный пакет, под толстовкой горячо и потно. Надо бы тут проветрить.
— Можем выкинуть половину, остальное поделим, а Джисону скажу, что ты один справился. Я сам ни черта не ем, когда стрессую.
— Ты не помогаешь, — откашливает Чан. Слышит себя со стороны, оценивает, как жалко звучит, и отвращение к себе вдруг мобилизует его. Возвращает раздражение, в котором он пребывал весь день. Хёнджин нарывается — Чан пока не понял, на что именно, но от этого ситуация злит только сильнее. Хёнджин выше, так что Чан на всякий случай расправляет плечи, подбирается — настолько ему в данную секунду от этого некомфортно.
— Ты не просишь помощи.
Нить диалога окончательно ускользает.
— Хёнджинни, — говорит Чан очень ласково. Так говорят с маленьким ребенком перед тем как достать линейку и отхлестать его по жопе. — Что тебе нужно?
— Я ведь уже сказал, — он отбирает у него мусорный пакет и зачем-то ставит его на пол, где ему совсем не место, — пришел тебя поддержать.
— Поддержка принята. Подарю тебе медальку хорошего друга. Иди баиньки.
— Ебать. Спасибо, нахуй, огромное, — расшаркивается Хёнджин, и этот трехэтажный мат настолько не в его духе, что Чан не знает, восхищаться или бежать в ужасе.
— Хватит поясничать. Ты ведешь себя странно.
— Ты тоже, — он вдруг подмигивает, и от удивления у Чана открывается рот. Буквально. Может, он все еще спит? — При чем давненько уже.
Они молчат какое-то время, потому что Бан Чан в таком священном ахуе, что забывает моргать. Нихуя он не спит. И нихуя они не про работу сейчас говорят. Этот долбоящер к нему подкатывает! С подключением, Австралия.
Вот так просто, как будто им так можно. Как будто они не собственность Джевайпи Энтертеймант, не выставочные экспонаты, у которых даже посрать и поссать по расписанию, а обычные трудяги — засиделись в офисе и теперь флиртуют у кулера.
— Я переживаю из-за альбома. Последний трек не идет. Ты же знаешь, — наконец говорит Чан и изо всех сил тянет разговор в адекватное русло.
— Нормально все с треком. Чанбин сказал, ты с жиру бесишься, это у тебя от перенапряжения. Но я не об этом. И ты меня понял.
— Не понял, — эхом упрямствует Чан. Паника нарастает десятиметровой плотоядной волной, и когда она обрушится на него, он утонет. Не может быть такого, что его раскрыли. Просто блядь не может такого быть, и все.
— Ты на меня засматриваешься.
Хёнджин поднимает брови, совсем мол, бать, тупой? А потом вдруг перестает кривляться и становится совсем серьезным. И от этого только хуже. Кладет ладонь ему на грудь в то самое место, где колотится сердце. Чан смотрит на его руку, слушает свой пульс, от которого подрагивают мышцы живота, вспоминает, как сильно он устал и как ему хочется послать все нахуй и отпустить наконец этот ебаный контроль. У него вырывается, почему-то на английском:
— Блядь, Джинни.
И это его измученное, сдавшееся, будто услышанное со стороны «Фак, Джинни», и:
— Давай поговорим, Крис.
И чувство обрушающейся опоры, чувство потери управления, которое ухает в живот и намеревается выйти боком — всего этого слишком много. Чан закрывает глаза, один раз глубоко вдыхает, и запрещает себе все это. Применяет свою супер силу. Берет себя в руки.
Так что когда он говорит:
— Не о чем разговаривать, — он уже абсолютно спокоен и подчеркнуто дружелюбен. Как ведущий новостей.
— Спасибо, что занес еду. Выключи свет, когда будешь уходить. Завтра тяжелый день.
— Завтра воскресенье, — зло говорит Хёнджин. И делает такое лицо, как будто ему плюнули в утреннюю кашу. Или предложили выступать в синтетических трениках.
Капризный ребенок с комплексом звезды. Инфантильный маленький Хван Хёнджин, ай-ай-ай, ни секунды покоя с этими детьми.
Чан уходит, забыв на полу мусор, а на столе телефон с наушниками. Внутренний монолог настаивает, чтобы он не использовал слово «сбегает». Потому что взрослые ответственные люди не сбегают. А он, разумеется, поступил именно как такой человек.
Удивительней всего было то, как крепко он спал в ту ночь. Не глядя, наощупь дошел до комнаты, по-солдатски сложил стопочкой одежду и отключился, как будто кто-то дернул за рубильник, и вместе с его головой обесточил половину Сеула.
А когда Чан проснулся, то сразу почувствовал, что что-то не так. Освещение было странное. Косой луч бил из окна и падал в то самое место, в котором стояла рамка с фотографией — прошлогоднее награждение, Феликс тискает статуэтку, все тискают Феликса. Счастливое воспоминание. Но
дело было не в нем. Окно смотрело на южную сторону, так что по утрам комната всегда оставалась чуть затененной. Если солнце уже успело докатиться до его спальни, значит дело шло к обеду. Он проспал тренировку. Будильник не прозвонил. Будильник остался на телефоне, телефон остался в студии. Воспоминания подгрузились, и Чан застонал в подушку.
В гостиную он выбирался уже с заготовленным планом действий. План этот был короткий, привычный и надежный как швейцарские часы — ничего не было, живем дальше.
— Крепко же тебя придавило, старина, — присвистнул Чанбин и тепло, статусно захохотал. Он громоздился за барной стойкой и смотрел с телефона, приставленного к соковыжималке, дораму, в которой некая Со Ён изъяснялась в любви какому-то Чжун Юну — разумеется, под дождем. В двух шагах от него Минхо намазывал хлебцы сыром и усиленно делал вид, что не следит за сюжетом. Хотя телефон Чанбина был трогательно повернут в его сторону.
В остальном гостиная пустовала, чему Чан малодушно порадовался. Он пожаловался на забытый телефон, поиронизировал над своей невнимательностью, извинился за вчерашнее плохое настроение и в принципе держался молодцом.
— Придумал, как спасти трек? — аккуратно, как бы между делом поинтересовался Чанбин.
— Я думаю, ты был прав. Нечего там спасать. Оставляем так.
Чанбин поставил Со Ён на паузу. Минхо гаденько заулыбался:
— Свежо придание! Интересно, что же такого сказал Хёнджинни, что ты сдался. Надо почаще его к тебе направлять. Кто же знал, что в нашем принце психолог помирает.
— Видимо, мне просто не хватало мнения со стороны, — стушевался Чан. — У нас с Бинни уже все уши в мыле. А Хёнджин в первый раз слушал, и ему понравилось. Решил довериться.
— Это теперь так называется? — сказал голос из глубины комнаты. Хёнджин вырос из-за спинки дивана, как из-под земли вылезает сатанинское чудище. Чан чуть не сел. Прямо так, на пол.
На одно мгновение, на одну крошечную секунду, он вытянулся в лице и чуть не захлебнулся своим кофе. Это произошло рефлекторно, так люди одергивают руку от горячей печки. Но потом тут же улыбнулся. Да так, что от натуги заболели щеки. И для верности помахал рукой — «Доброе утро, Джинни! Завали, пожалуйста, ебало, дорогой. Будь человеком.»
— Вообще-то, Чанни-хён меня отшил. Вы представляете?
Хёнджин смотрел только на него, хотя обращался, вроде как, к остальным. Минхо тоже смотрел, хищно, по-совиному наклонив голову. Один Чанбин не напрягался. Но, кажется, жалел, что вообще начал этот разговор — дорама стыла, до кульминации оставалось всего ничего, и он явно предпочитал тамошнюю драму драме здешней.
Чан почувствовал, что потеет. Он так и не принял вчера душ, и теперь вдруг явно услышал, что воняет.
— Прости, если наговорил вчера чего. Злой был, не выспавшийся. Виноват. — Протараторил он сквозь улыбку и несколько раз поклонился — сначала Хёнджину, потом Чанбину и совсем непонятно, зачем, Минхо. На автомате получилось.
Хёнджин продефилировал мимо, показывая большой палец, с таким выражением на лице, к которому больше бы подошел средний, и ушел к себе.
— Вы поссорились? — устало спросил Чанбин и старчески вздохнул.
— Они поссорились, — безапелляционно подтвердил Минхо.
Чан опрокинул кофе. План нихуя не работал.
План был простой, понятный, надежный. И все было бы прекрасно, если бы в нем участвовали, как это и было всегда, только Бан Чан и Бан Чанова шиза. Шиза своего мнения не имела, а если даже оно у нее и было, то никого это нисколечко не ебало, потому что шиза, в отличие от Хёнджина, умела сидеть смирно и не отсвечивать. Так по крайней мере казалось ему до того, как ее вытащили на поверхность, подсветили фонариком и потребовали разъяснений. Что это за каку ты с собой таскаешь, поделись с классом, Кристофер, детям интересно. И держи руки так, чтобы мы их видели.
Контроль стремительно ускользал, расползался лоскутами, собранность и концентрация были хуже некуда, потому что Чан то и дело спотыкался — о двусмысленные комментарии Хёнджина, о его недовольное лицо, о бесстыжий острый взгляд, который тот никак не пытался замаскировать. Чан пребывал в тревожном ожидании, как далеко Хёнджин решит зайти в попытке перетянуть на себя и свою драму одеяло, и с каждым днем все сильнее злился.
Хёнджин сидит в комнате Феликса, комната Феликса открыта, они хохочут на весь коридор, как школьницы на девичнике, а Чан конечно же не собирался подслушивать, но так уж вышло, совершенно случайно, что у него поблизости дела. Правда пока шел, забыл, какие, но это мелочи.
Было бы что подслушивать… Феликс жалуется на волосы, которые в последнее время постоянно путаются до колтунов. Хёнджин участливо рекомендует какие-то масла, маски — короче, девичник девичником, никакого криминала. А потом Джинни вдруг замолкает и топает к двери солдатской походкой, грохоча босыми пятками так, как будто гравитацию в их общаге подкрутили до Юпитерских значений. Останавливается в дверях, смотрит на Чана, имитирующего бурную деятельность возле шкафа с зимними шмотками этим своим лицом — настолько он, мол, не впечатлен, что ему лень даже глаза до конца открыть. Перед тем, как дверь захлопывается, и Чан слышит звук поворачивающегося замка, в проеме на секунду мелькает Феликс, виноватый и грустный.
Хёнджин устраивает растяжку прямо посреди коридора, и Чан долго стоит там, размышляя, переступить через него или попытаться поиграть в Лимбо и нырнуть снизу. Смотрит на то, как футболка Хёнджина ползет к рукам, потому что он так извернулся, что перепутал себе верх с низом. Смотрит на ввалившийся до торчащих ребер живот и на розовый сосок на этих самых ребрах, и передумывает идти куда шел.
Хёнджин переваливается через него, почти ложится на коробку передач, чудовищным образом прогибается в спине и долго роется в бардачке; что блядь он там забыл и почему вспомнил только сейчас, посреди пробки, остается без объяснений. Минхо с водительского сидения косится на Чана. Чан изо всех сил косится в сторону — окно охуенное.
Между ними задница Хёнджина, его ноги — на заднем сиденье, а еще там Феликс, который звенящим голосом продолжает свою историю, типа ничего не происходит. Очень старается. Наша звездочка.
В комнате отдыха балаган и толкотня. Фотосессия давно кончилась, но пока переоденешься, пока цацки перечтешь, пока доберешься — на часах уже завтра, а они все еще в мейкапе, но до сих пор без ужина. Чонин со своей монструозной растрепанной укладкой и полуголый Хан с прилипшей к плечам рубашкой кромсают салат. Руки у них в блестках, так что салат будет с приправой из микро-пластика, но если бы вы знали, как всем похуй, вы бы расплакались. Чан трет веки, перекатывает по глазным яблокам линзы и больше всего на свете мечтает их снять. Но кейс в ванной, а в ванной Сынмин и Сынминово поразительно корявое для его рода деятельности пение.
— Передай масло, — зачем-то в полный голос кричит Джисон, хотя до Чана буквально рукой подать.
— Потише, боже, он же не глухой, — ноет Минхо и судя по звуку бьет Хана как назойливую муху.
— Глухой, глухой. Дед спит ваще.
— Не сплю я. Страдаю, но не сплю.
Чан отлепляет перепачканные тенями пальцы от лица и пару раз моргает, чтобы линзы встали на место. А когда перед глазами проясняется, то он сразу замечает Хёнджина, восседающего за столом на другом конце комнаты. Хёнджин пялится, и лазерный прицел его снайперского взгляда тут же выжигает из головы просьбу Хана.
Хёнджин сияет так, словно фотосессия только начинается. Реклама Феликсовых блинчиков, сложенных стопочкой на его тарелке. Мокрые волосы, свежейшее лицо, рукава белоснежного халата закатаны до локтей, а пальцы все какие-то масляные, и рот тоже, потому что это чудовище умудряется есть руками с таким видом, как будто он самая почетная трехлетка на приеме у королевской семьи. Чан слабый человек. Чан смотрит. Как Джинни подносит руку ко рту и широким порнографическим движением слизывает с основания ладони каплю йогурта. Ни на секунду не прерывая зрительного контакта.
Сразу появляется желание выволочь его прочь, чтобы не позорился, и провести приватную воспитательную беседу. Но не успевает Чан полноценно ужаснуться посещающим его голову идеям, как картинку перегораживает Хан:
— Вы достали.
— Я? — взлетевшим от возмущения голосом отбивается Чан. Замечает у Хана в руке бутылку масла, вспоминает, что кому-то она как раз была нужна, отбирает ее, думает еще раз и отдает обратно. Бьет себя ладонью в лоб, надеясь, что рука пройдет насквозь.
— Что я сделал-то?
Джисон многозначительно крутит пальцем у правого виска. Потом перекладывает масло в другую руку и делает еще один жест: стучит по своей голове, на этот раз с левой стороны, видимо, для ясности. Это не помогает. Чану все еще нихуя не ясно.
— Я согласен, — очень важно кивает Минхо, который, оказывается, все это время тоже стоит рядом. Они с Джисоном смотрят сначала на него, потом друг на друга, и снова кивают. Как нейрохирурги, которые только что диагностировали смерть мозга пациента.
— Вы сговорились… Почему к нему никаких претензий? — пытается Чан и указывает в сторону стола. За которым больше никого нет. И никто его уже не слушает.
— Реши вопрос, Кристофер. Развел детский сад. — Строго, как мама говорит Чанбин. И тычет пальцем в сторону выхода из танцевального зала. Туда, куда только что удалился Его Святейшество Хёнджин, кинув демонстративное: «Позовете, когда будет, что репетировать».
Хоряга буксовала, Чан путался в ногах, на последнем подходе кто-то зарядил ему в глаз, они почему-то без конца сталкивались и мазали мимо ритма, как будто на дворе был 2017, а на плечах не лежал многолетний опыт выступлений и совместной работы. К Хёнджину, разумеется, вопросов не было, он щелкнул этот орешек еще на той неделе, но ни в одной вселенной, ни при каких обстоятельствах это не давало ему право вести себя как сука и кидать остальных.
Чан захлебывается возмущением. Пучит глаза и тоже указывает на дверь. Чанбина хочется треснуть: не в ту сторону воюешь, брат!
Чанбин осуждающе качает головой. И добавляет, хотя Чан ничего не спрашивал:
— Твой ребенок — твоя ответственность. Реши вопрос.
Чана трясет, Чан просто в ярости от того, что исполнения исполняет королева драмы, а все камни летят в него. И осуждающие взгляды, и сочувствующие, и вообще все теперь только и делают, что смотрят на него и будто бы чего-то ждут. Атмосферу в коллективе можно резать, настолько она осязаемая.
Так что когда он догоняет Хёнджина на лестнице двумя этажами ниже, голос у него такой, как будто он пришел драться.
— Ты провокатор.
Чан пугается собственного тона сильнее, чем Хёнджин. Хёнджин в полном порядке. Он картинно прикрывается своими длинными пальцами и улыбается.
— Спасибо, что заметил! А ты ссыкло.
— Если ты так называешь здравомыслие и правильные приоритеты.
Кулаки чешутся. Хочется пару раз его встряхнуть, чтобы корона на место встала. Или еще че-нибудь сделать — тоже хочется.
— Чего боимся-то, Чанни-хён? — спрашивает Хёнджин, как будто не слышит его, и хищно облизывается.
— Будет скандал.
— Только если поймают.
От этой наивности хочется то ли всплакнуть, то ли вздернуться. Но Чан не делает ничего из этого, Чан просто смеется, неожиданно даже для самого себя. Противным каким-то лающим звуком. Чем, кажется, вызывает обиду, потому что Хёнджин перестает улыбаться.
— Тебе сколько лет, малыш? Объяснить, сколько глаз на нас направлено каждую сраную секунду?
— С каких пор это мешает нам иметь секреты?
Хёнджин хмурится. Он делает один, второй, третий шаг навстречу, и Чану, который отвечает за то, чтобы держать дистанцию, приходится прижаться к стеночке.
— Хан выписывает на дом каждую мангу с тентаклями, которую выкидывают на рынок, — Хёнджин загибает пальцы, — Чонин пишет фанфики про Твайс и они, кстати, пользуются популярностью. Сынмин плачет по ночам, потому что скучает по маме. Минхо… даже знать не хочу, что там у Минхо. Он, наверное, свидетелей в живых не оставляет. А я пару раз дрочил перед зеркалом. У меня и видео есть. Покажу, если попросишь.
Чан на секундочку зажмуривается. Ждет, пока кровь прильет обратно к голове. Снова смотрит и с удивлением замечает, что у такого борзого на словах Хёнджина горят уши.
— Что? Как будто ты никогда так не делал.
— Если бы я был тобой, — приходится сделать паузу, чтобы сглотнуть вязкую, забившую рот слюну, от которой сложно говорить, — то может бы быть и делал.
— Так вот, о чем это я… Разве что-то из этого хоть раз утекло в паблик? Мы умеем хранить секреты. И друг друга не сдаем. Так?
— Так.
Чан представляет спичку у себя в руке, а под ногами последний мост, ведущий в нормальность. В ту привычную жизнь, в которой так комфортно было закрыть глаза и ждать, что все неудобное уйдет, рассосется. Рациональный разум из последних сил тасует аргументы, тревога вьется ужом, но весь этот оркестр кажется каким-то далеким и незначительным, выдуманным, глупым. По сравнением с Хёнджином. Близким и реальным.
Так что он применяет свою супер силу. И запрещает себе это.
Хёнджин бешеный. Дурной и требовательный настолько, что Чан захлебывается его напором. Пытается хоть как-то удержать его длинные конечности, уберечь зубы, отвести от лица волосы, которые, по ощущениям, просто повсюду. Они собирают все углы, пока Чан тащит его в первую попавшуюся на этаже дверь, за которой оказывается пустующий конференс-зал, в котором он обычно презентует Пак Чин Ёну их наработки, а сегодня Хван Хёнджин придавливает его здесь к столу и без всяких церемоний и расшаркиваний лезет рукой сразу в штаны.
— А ты не шутил, — говорит Хёнджин и смотрит вниз. Чан зачем-то тоже смотрит, хотя чего он там не видел, и чувствует, как от смущения кружится голова. Он возбужден настолько, что его членом гвозди можно забивать. Хёнджин держит его своими прохладными и нежными, как у принцессы, пальцами, как будто не знает, как им пользоваться. На ногтях маникюр — одновременно очень пошлый и удивительно трогательный в своей самодельности.
— Да, — выталкивает Бан Чан хриплый голос, — ведь я никогда об этом не говорил. Стей все вырвали из контекста.
— И все же приятно знать, что иногда они оказываются правы.
Целоваться с ним так вкусно, что Чан с удовольствием поставил бы все на паузу. Ему хочется притормозить торопящегося куда-то Джинни, скрутить процентов на тридцать это чертово возбуждение, чтобы в висках перестало пульсировать, и просто стоять — долго и лениво. Держать его дурную голову в ладонях, возиться губами, распаковывать сантиметр за сантиметром знакомое тело и трогать так, как давно хотелось, а теперь наконец можно. Хёнджин совсем не разделяет его настроя. Он стискивает член так, что голова у Чана запрокидывается, и пока он пытается придти в себя, разогнать пляшущие перед глазами круги, начинает ползти вниз.
— Стой, — успевает Чан и ловит его, пока тот еще не встал на колени. — Не нужно. И так хорошо.
— Просто хорошо или хорошо, потому что это именно я?
Хёнджин улыбается — он и так знает ответ, но все равно замирает, потому что Чан какое-то время молчит. Молчит, смотрит на него, раздувает ноздри потоками воздуха, пытаясь хоть немного остудиться. Глаза у Хёнджина пьяные-пьяные, но в этой затянувшейся паузе озорство вдруг стекает с его лица, и за ним оказывается растерянность. А еще страх, не высказанная просьба и жадность до любви.
— Именно ты, — говорит Бан Чан очень серьезно. И на всякий случай называет его по имени.
И притягивает к себе, трогает ртом за шею, ныряет носом в широкий ворот футболки, обнимает очень крепко, пользуясь тем, что Хёнджин внезапно становится податливым и мягким. Под одеждой он очень гибкий и горячий. В нем как будто совсем нет костей, или сделаны они из мягкой резины, потому что Хёнджин то пытается отодвинуться, то наваливается обратно, и двигается как волна, как в трансе, как в танце, и издает такие звуки, которые по-хорошему надо бы приглушить, но у Чана рука не поднимется.
— Хочу раздеться, — говорит Хёнджин, и по его совсем потерянному голосу и плавающему взгляду Чан понимает, что он близко.
— Не здесь.
— Хочу раздеть тебя.
— Потом, — отвечает Чан, и лишь после обдумывает сказанное. Глаза у Хёнджина ненадолго проясняются, веселеют, но съёрничать он не успевает.
Чан держит его лицо свободной рукой, пока он кончает. Разглаживает большим пальцем залом меж бровей, любуется красивой, измученной эмоцией. Близость и реальность происходящего рождает в голове до одури приятное понимание: ни в каких даже самых смелых фантазиях он не воображал себе такого.
После Хёнджин какое-то время просто висит на нем, обхватив руками, и Чан может вдоволь надышаться в его ароматные волосы. Он словно под микроскопом разглядывает крошечные бисеринки пота на его шее и как завороженный тянется слизнуть их, дурея от запахов и тяжести на своих плечах. Терпкий вкус кожи, нотка парфюмерного спирта, а еще то, как Джинни сдвигается, придавливая его стояк — все это выводит его из этого возвышенного, сонного состояния. Спускает с небес на землю, и здесь, на этой грешной земле, он вспоминает про свою похоть, которая ненадолго отходила на второй план.
— Отвлек меня, — хихикает Хёнджин и слегка отстраняется, чтобы облизать собственную ладонь.
Хёнджин и его оральная фиксация. Храни вас бог.
Чан вскидывает руку, собирает свою ненавистную кудрявую челку в кулак и держится за свои волосы, чтобы найти хоть какую-то опору, пока Хёнджин дрочит ему, постоянно добавляя слюны, хотя от хлюпающих звуков и без того уже дурно.
Физически это так приятно, а эмоционально он так истощен, что Чану кажется, будто проходит вечность.
— Ты такой долгий, — говорит Хёнджин в самое ухо, задевает сережку ртом, от чего вся левая половина тела покрывается мурашками. — Это хорошо. Нам это пригодится.
Это последняя капля. Из него снова лезет англоязычная ругань, он дышит как после сета из пяти песен, когда сердце бьется где-то в горле, а от пота и софитов щиплет глаза. Потому что картинка рисуется яркая и беспощадная: Хёнджин на кровати, его гладкие ноги, разведенные в разные стороны, его дерзость и показная пошлость, и что со всем этим можно сделать. Можно положить на его красивое лицо подушку и слушать, как он кричит. Можно держать его тонкие запястья до тех пор, пока на них не появятся синяки, а он сам не начнет жалеть, что нарвался.
— А что если я скажу, что это был мой первый раз? — спрашивает Хёнджин уже когда они почти добираются до общаги.
Озноб прокатывается по телу, и Чан на всякий случай притормаживает, чтобы не влететь в стену.
— Отвечу, что учитывая наши обстоятельства, это не очень удивительно, — аккуратно говорит он, тщательно подбирая каждое слово.
Хёнджин заливисто смеется. Как в рекламе майонеза.
— Хорошо, что это неправда. — Чан многозначительно поднимает бровь, и он все-таки соблаговоляет объяснить. — Я был довольно популярен в колледже. Не обижайся.
Бан Чан не обижается. Он выдыхает и успокаивается. Ну, на сколько вообще можно успокоиться в ситуации, когда ты возвращаешься домой, в руках у тебя сверток с позорно изгвазданной толстовкой, а в голове такой штиль, что ты даже не заготовил никакой официальной, приличной версии событий.
В гостиной тишь да гладь. Феликс с Джисоном гоняют в Форточку, за их спинами, на диване — команда болельщиков, и все это даже не ставится на паузу, когда он подходит и тихонечко присаживается на подлокотник. Никто на него не пялится, нету даже никаких шуток, хотя Чан уверен — по человеку, который только что потрахался, всегда это видно. Особенно по такому клоуну как он.
Так или иначе, конца света не случается, только Чонин спрашивает, очень по-доброму, и за это Чану вдруг хочется его расцеловать:
— Помирились?
— А кто тебе сказал, что мы ссорились, дорогой младшенький? — вклинивается Хёнджин и сминает Чонина в объятьях.
Чонин задушено пищит, Хан орет в телевизор, колонки надрываются выстрелами и взрывами, Чанбин возвращается с кухни и приносит с собой корзину с фруктами. Смотрит на Чана из-за горкой сложенных грейпфрутов и едва заметно кивает головой.
И в целом, учитывая обстоятельства, все не так уж и плохо.