Work Text:
— Думаешь, узнают?
Макалаурэ пожал плечами, продолжая перебирать струны. В голове крутилась мелодия, которую пальцы никак не могли подхватить. Она должна была литься золотым ручьём, но вместе с тем быть размеренной, как удары кузнечного молота. Нужно было что-то… золотое. Да, именно золотое, чтобы текло как река из расплавленного металла. Как… как… дальше мысль терялась, просыпалась сквозь пальцы золотым песком, и из-за этого не ложились ноты. В какой-то момент оборвалась струна, ударив по ногтю. Макалаурэ выругался и сунул палец в рот, чтобы облизать его и утишить боль.
— Ну, допустим, узнают, — он развернулся и отложил лютню. — И что? Мои братья не хозяева мне.
Кое-кому, возможно, этого бы очень хотелось, хотя вслух они называли это совсем по-другому. Например, заботой — у кого искренней, а у кого слишком близкой к отцовскому желанию контролировать. Макалаурэ давно научился притворяться витающим в облаках, чтобы мягко кивать, а затем всё равно делать по-своему.
Как сейчас.
— Плохо будет, — насмешливо заметил его собеседник, нагим возлежавший на его постели.
Его возлюбленный, хотя, честно признаться, Макалаурэ не был уверен, сколько в его чувствах любви, сколько — эстетического восхищения прекрасным, и сколько — драконьей магии. Даже в обличье эльфа Глаурунг всё равно оставался драконом, и драконьими же, тёмными чарами он пропитывал всё вокруг. Длинная коса золотых волос, которую не так давно собственными руками плёл Макалаурэ, слишком сильно отливала медью... знакомым оттенком, слишком знакомым.
Увидишь при свете свечей — обманешься.
Иногда Макалаурэ позволял себе обмануться. Пропускал через пальцы золотые-медные пряди, обливавшие ему руки тёплой упругой волной, закрывал глаза и проглатывал имя, что рвалось с его губ. Целовал, не замечая жара и жжения, плавился под тяжёлым телом, роняя слёзы в подушку и не поворачиваясь, пока не удавалось их осушить.
Разумеется, Глаурунг знал. Разумеется, волосы его эльфийской формы не просто так отливали медью. Разумеется, иногда он насмехался над тем, как болело у Макалаурэ сердце.
Чтобы отбросить лишние мысли, Макалаурэ длинно выдохнул, потом прикусил губу изнутри. Сильно, так, чтобы потом в этом месте налился синяк.
Не первый и не последний из тех, что расцветут на его теле к утру.
— О, — протянул он, прищурившись. — Я найду выход. Но сейчас мне нужно найти вдохновение.
Забыться. Не думать о неуместном, несбыточном. Не думать о том, что творили сейчас его братья, силой удерживавшие в плену деву из Дориата… о, любовь, все беды из-за любви, но ведь и все величайшие подвиги — тоже из-за любви!
Не об этом хотел петь Макалаурэ. Не о боли, не о потерях — но о счастье, о надежде и солнце.
…об обманке. О золотой клетке…
Пусть так.
— Вдохновение? — дракон усмехнулся, и его смех низким рокотом отразился от укрытых гобеленами стен. — Принесёт ли тебе вдохновение это?
С его ладони на постель текли украшения — золотые нити браслетов и ожерелья, пересыпанные чёрными морионами. Яд и смерть. Макалаурэ ласково улыбнулся одними губами и поднялся, чтобы сбросить одежды.
— Да, господин, — согласился он.
И совсем чуть-чуть уступил магии, разлитой в его покоях. Ровно настолько, чтобы зашумело в висках, чтобы чаще забилось сердце. Вспыхнуло золото, морионы рассыпали по углам бархатно-мягкие тени. Макалаурэ облизнул вмиг пересохшие губы и шагнул вперёд.
Пальцы Глаурунга обожгли его кожу огнём. Золото легло на неё как северный лёд. Макалаурэ вздрогнул от первого же прикосновения, склонил голову, позволив себе застонать: золотое ожерелье сковало шею, браслеты кандалами обхватили запястья. Тяжесть металла давила, жгла и душила, камни мерцали рыжими искрами в бездонной тьме. «Не смотри! — напомнил себе Макалаурэ. — Не смотри…»
Ни в морионы, ни дракону в глаза. Ярко-алые с золотыми бликами, один взгляд — и утонешь.
Один раз Макалаурэ уже посмотрел.
Никогда больше.
В этот раз брат не придёт спасать его от драконьих чар. Не в его собственном доме.
— Мой, — прошипел дракон. — Моё сокровище. Споёшь для меня.
Макалаурэ хохотнул, задыхаясь, запрокинул голову, обнажив шею. Острые клыки едва-едва скользнули по коже, дразня и вместе с тем угрожая.
— Если вдохновишь, — сипло прошептал он. — На что вдохновишь…
Глаурунг зашипел опять и укусил в плечо. Дёрнул за шпильки, удерживавшие волосы Макалаурэ в небрежном узле, так что они водопадом хлынули вниз, по спине. Резко запахло кровью, свежую рану ожгло ядовитой слюной, и почти сразу плечо онемело.
— Сомневаешься?
Макалаурэ качнул головой, закинув Глаурунгу на плечи отяжелевшие руки. Зажмурился, чувствуя, что его опрокидывают на подушки, сверху тут же словно бы опустился раскалённый пресс. Как будто его погрузили в печь и перемололи, искрошив кости жаром и острыми кусками угля. Внизу влажно чавкнуло, хрустнуло — это раскрылась драконья клоака, выпуская его гемипенисы. На живот закапало, Макалаурэ вскрикнул и изогнулся, то ли пытаясь увернуться, избавиться от жгучей влаги, то ли собрать её, больше, ещё…
— Может быть, взять тебя сразу обоими? — искушающе проговорил ему в самое ухо дракон.
Макалаурэ замотал головой, чувствуя, как само собой стиснулось ожерелье, как воздух выбило из груди. Голова закружилась, перед плотно зажмуренными глазами поплыли звёзды, складываясь в невиданные созвездия. Тело само льнуло к Глаурунгу, подставлялось под его ладони, под острые когти, под укусы, расцветившие плечи и грудь. Всё там, где будет скрыто одеждой. Всё так, чтобы ещё долго напоминать о себе.
— Я всё ещё могу дышать, — через силу вытолкнул он, постаравшись сделать тон ядовитым.
Наказанием — наградой! — ему был очередной укус, на этот раз прямо над сердцем. Глубокий, зубы рванули плоть, почти вырвав кусок. Ядовитая слюна закапала, обжигая, запирая кровь ровно настолько, чтобы рана не стала слишком опасной. Щекотно потекло по груди и вниз, на живот. Глаурунг подхватил его ногу, прижав коленом к плечу, и ворвался без подготовки, одновременно с этим стиснув пальцы на горле. Золото потекло, оплавляясь, въедаясь в плоть кислотой для травления, отпечатывая узор на коже. Внизу, меж ягодиц, резануло болью, но вместо вскрика у Макалаурэ вырвался только сип, оборвавшийся, когда Глаурунг стиснул пальцы сильнее. Когти впились в шею, в голове помутилось, звёзды вспыхнули ярче, закрутились быстрее, расплылись в яркие разноцветные блики. Заполошно заколотилось сердце, не в силах разогнать кровь по телу.
— Не искушай меня, — вкрадчиво протянул над ухом дракон.
«…а то могу и убить».
Что-то тёмное внутри Макалаурэ требовало продолжать, заставить Глаурунга пересечь черту и просто сломать ему шею. Что-то мутно-золотое, возможно, ещё более исковерканное, искажённое, требовало подчиниться, взять всё, что можно… и что нельзя.
Макалаурэ подавил жалкий, недостойный стон, вновь облизнул губы и уступил.
Расслабиться оказалось совсем нетрудно. Чуть-чуть приподнять ресницы, поймав сквозь них алый отблеск, — не смотреть прямо… не смотреть… но и так хватило: голова закружилась то ли от нехватки воздуха, то ли от драконьей магии, которую Макалаурэ пил и не мог напиться. Осторожность была забыта — опять, снова, когда же он научится не совершать одних и тех же ошибок? — он приподнял бёдра, упёршись пяткой в постель, чтобы легче было принимать в себя раздвоенный орган, точно такой же, как и у изначальной формы дракона. Твёрдый костяной коготь упёрся в нежное место внутри, ещё не протыкая, но близко к тому. Жгучая влага потекла по раздвоившему пенис Глаурунга желобку, обильно оросив Макалаурэ бёдра и ягодицы. Боль переплавилась в жар, в висках застучало, медленно, гулко… Макалаурэ хватанул воздух — тщетно, потому что стальная хватка на горле только стала теснее. Тело требовало освобождения, немедленного, пока сознание ещё не померкло, и потому впитывало каждую каплю ощущений, какую могло. Влажное скольжение, мучительно растянутый вход, шевеление гибких отростков внутри, то утыкавшихся в чувствительные стенки костяными когтями, то милосердно ослаблявших нажим. Глаурунг шевельнулся, изменив позу, и отростки его второго пениса разошлись с хрустким чмоканьем и, заливая соками, стиснули плоть Макалаурэ.
Это оказалось уже чересчур. В глазах потемнело, вспыхнули искры, тут же разгоревшиеся в медное пламя. Всё тело свело медово-болезненной судорогой, и одновременно с этим Глаурунг отпустил его шею, позволив воздуху хлынуть внутрь неудержимым потоком. Макалаурэ закашлялся, изливаясь, и почти сразу же погрузился в милосердную темноту.
Когда Макалаурэ пришёл в себя, за окном уже опускалась ночь. Бархатное покрывало сумерек затянуло небо, первые звёзды уже рассыпались по нему, подмигивая и заглядывая в неосвещённую спальню. Глаурунг дремал, свернувшись так, словно в его эльфийском теле не было ни одной кости, один его коготь был надёжно зацеплен за браслет на руке Макалаурэ. От первого же движения он приподнял голову, сонно жмурясь, затем широко зевнул, распахнув челюсти так широко, будто нижняя держалась лишь на коже и сухожилиях. Макалаурэ отвёл глаза и сел. Поёжился, думая, не накинуть ли что-нибудь потеплее на плечи, но тут же отказался от этой идеи: в голове кружились теми самыми звёздами ноты, складывались в тягучий, медвяно-медный ручей, и это нужно было записать, записать как можно скорее…
— Что, вдохновился? — усмехнувшись, спросил Глаурунг. — Спой мне.
Макалаурэ нетерпеливо дёрнул рукой, и коготь нехотя выскользнул из-под браслета. Глаурунг шумно вздохнул, отчего волосы Макалаурэ растрепало, и снова свернулся на подушках почти в кольцо. Контуры его тела плыли, кожа то одевалась золотой чешуёй, то разглаживалась, пальцы то искривлялись, то выпрямлялись. Прикрыв глаза, Макалаурэ скользнул ладонью по горячему боку, проследил кончиками пальцев чешуйки — так, на ощупь, они оставались, не исчезая.
— Да, — запоздало отозвался Макалаурэ. — Вдохновился.
Лютня легла в руки, приласкав пальцы завившейся в кольца струной. Макалаурэ даже не стал снимать её, решив: обойдётся. И даже запишет — потом. Куда важнее было — творить. Позволить музыке течь сквозь него, разворачивая перед внутренним взором туманные, медно-золотые миры.