Work Text:
«Это — точно не сбудется», — думает Арно, приподнимаясь поутру на подушках. Глаза еще не привыкли к свету, да и поздние подъемы после армейских побудок кажутся роскошью, но летняя Тарника живет размеренно. Арно цепляется за мысль, но сон, как обычно бывает, ускользает, не оставляя воспоминаний. Только отголоски и зыбкие ощущения. Такой неопределенности Арно не терпит: неизвестного он не страшится, но вот эта мутная чепуха не для него — благодарим, но нет!
Впрочем, сносного объяснения, отчего в прошлые пять дней сновидения необычным образом исполнялись, у него не имеется. В первый раз он посчитал, что додумывает: пони его величества Карла потерял подкову, и Арно приметил это раньше всех по изменившемуся ритму рыси. Свистнул, согнул ногу упитанного лохматого Жука и убедился, что подкова и вправду отвалилась. «А ведь что-то такое мне приснилось!..» — неясно припомнил он, но тут же отмел мысль.
Но это повторилось назавтра, а потом снова... Если считать, то нынче шестой день, и сновидение опять тает на грани сна и яви. Остается только отчаянное «не сбудется! не случится!», разочарованный протест души, которой удалось прикоснуться к недоступному.
«И что бы это могло быть», — рассуждает Арно, смачивая полотенце и обтирая лицо и шею. Снаружи дивно цветет лето, ярко-синие кусты гортензий режут глаз: недавние дожди вдохнули в них силу, и теперь они даже пышнее, чем неделю назад. В отдалении он видит, как слуги выносят летнюю мебель и натягивают шатры для тени. Арно распахивает окна, чтобы впустить в спальню, в которой пахнет вином и воском, немного свежести. День обещает быть жарким, безоблачным и бесконечным, как все однообразные дни при дворе маленького короля.
Арно его жалеет: будь у него самого младший брат, он не дал бы тому киснуть среди юбок и расшаркиваний. Карлу запрещают залезать на яблони и ловить лягушек — ну что за несправедливость, кого они собираются растить! Арно трет виски и кричит слугу с мылом и лезвием; пока ему скребут щеки, молчит, чтобы не получить царапину. Но потом все же спрашивает:
— А что, сегодня особенный день? — интересуется он.
Слуга, старый седоусый эпинец, почтительно кланяется.
— Молодой монсеньор не знает?
Молодой монсеньор не имеет даже самого крохотного понятия, потому как стремится отдалиться от дворцовых затей и досугов, как только может. Стоит зазеваться, и юная Октавия назначит его жертвой девичьих игр, а Арно вовсе не улыбается играть роль кавалера чужих мечтаний. Если ему бы и хотелось оказаться героем чьего-то сна и гостем чьей-то фантазии, то это не фрейлина и не принцесса.
Мысль эта обещает быть такой же жаркой, как и разгорающийся день, и Арно спешно гонит ее прочь. Прочь, и пусть возвращается ближе к ночи!
— Буду рад, если вы просветите меня, а то, боюсь, как бы мне ни оказаться единственным, кому невдомек, что готовится нынче.
— Будут пускать фейерверки и шутихи, — доверительно сообщает слуга. — Ночью, как темно станет. Но сперва — танцы и прятки для девиц. Госпожа Георгия велела выбрать день для развлечений. Середина лета!
Вот оно что! Пересменок летних месяцев, сердце жаркого сезона. Говорят, в Алате в этот день женщине дозволено открыться любому, и тот не должен отказать ей хотя бы в единократной близости. Нравственность и добродетель зажмуривают в эту ночь свои целомудренные взоры. Едва ли герцогиня Ноймаринен ожидает подобных смелостей от своих питомиц. Арно мысленно усмехается, думая, что ему надлежит сегодня не разлучаться с другом, дабы ни один из них не угодил в щекотливую историю, выправлять которую придется браслетом.
— Чудная идея! — Арно пытается улыбнуться, но вспоминает про прижимающийся к коже холодный металл. — Ее высочество наверняка в восторгах.
— Ее высочество, как шепнула мне одна из горничных, — продолжает слуга, который явно жаждал поделиться хоть с кем-нибудь и нашел наконец подходящего собеседника, — шесть дней кладет под подушку шесть трав, чтоб повстречать во снах суженого.
Слуга сухо смеется и принимается взбивать чуть осевшую пену.
— Услыхала где-то про ворожбу невесты и теперь каждый день требует свежие. А наутро, как болтает ее камеристка, бросается к столу записывать — все ночные сорочки перепачкала чернилами!
— И что, — осторожно интересуется Арно, — привиделся ей кто-нибудь? А то как знать — может, Талиг найдет, как обернуть это в свою сторону?
Вот привидится ей Руппи, и отдадут ее замуж в кесарию Дриксен. Арно живо воображает светленькую худую Октавию возле рослого Руперта, и друга становится немного жаль. Слуга же промакивает ему щеки сухим полотенцем и подносит зеркало. Арно безо всякого интереса глядит на собственное отражение, отмечая разве что красноту свежевыбритой кожи и усталые, припухшие отчего-то веки. Спалось, что ли, дурно?..
Слуга собирает прибор и ополаскивает лезвие и помазок. А что если?.. Нет, глупости, конечно, но а вдруг?
— А что за травы принцесса велела засовывать ей под подушку? — как бы между прочим интересуется Арно, запахивая воротник рубашки.
— Да все, что растет и цветет в эти месяцы... Алатский колокольчик, пустоцвет, кошачью траву, — слуга перечисляет простенькие, знакомые с детства названия.
Слуга уходит, и Арно порывается добежать до библиотеки, но вовремя вспоминает, что накануне условился позавтракать с другом. Зачем-то он глядится в зеркало еще раз, будто за минуту-другую что-то могло перемениться: улегся льняной вихор надо лбом или сошел со скул неровный армейский загар. Пустое!
Арно наскоро заканчивает одеваться, перехватывает волосы первой подвернувшейся лентой и, сверившись с часами, спешит в анфиладу, которую занимает Валентин. Тот отчего-то не захотел делить с ним комнаты — должно быть, неуемное жизнелюбие утомляет и его, пусть он и слишком вежлив, чтоб это показать. Не избегает же тот? Не стремится свести на нет дружбу?
Стол уже накрыт. Жесткая скатерть достает почти до половиц, окна распахнуты, отчего ткань слабо колышется. Резкий порыв ветра вдруг парусит ее, чтобы успокоиться и вновь сделаться легким дуновением. Прибор на двоих, чашки дриксенского фарфора, вышитые кружевом салфетки — все на месте. Арно падает на свободный стул спиной к окну, и буфетчик появляется, точно сказочный исполнитель желаний.
— Я рано, да? — смеется Арно. — Слишком уж утро хорошо!
— Нисколько, господин виконт — буфетчик качает головой. — Желаете подождать, когда герцог Придд присоединится, или же подать вам завтрак?
— Еще как подать, — Арно решительно кивает. Голодать он не намерен.
И хорошо. К появлению Валентина он успевает расправиться с яйцами (желток восхитительно мягок!), ломтиками ароматных валмонских сыров, сухой кэналлийской свининой, нарезанной до прозрачности, и как раз начинает добавлять в шадди немного сливок. По темной поверхности идут белые молочные разводы.
— Я заставил тебя ждать, — извиняется друг, занимая место напротив.
Так на него падает свет из-за спины Арно, и его лицо подсвечивается свежими ранними лучами. Он не так бледен, как по зиме, но радужка кажется прозрачной и водянистой. Черные круги зрачков выглядят жутковато в этой бесцветной тревожной серости.
— Во-первых, — Арно вскидывает брови, — ты едва ли способен меня заставить. Если я подчиняюсь твоему приказу, то исключительно добровольно. А в дружбе ты не замечен в насильственном принуждении меня к тому, к чему я сам принуждаться не готов. И во-вторых, я тебя вовсе не ждал, а очень даже начал.
Буфетчика Арно отослал. Два офицера вполне управятся с шаддийником и парочкой подносов. Наливая себе вторую чашку, Арно не упускает случай бросить на Валентина еще один беглый взгляд. И другой. И третий, раз уж выпала возможность. Тот сегодня удивительно неофициален: сбросил камзол, как только они остались наедине, длину рук окружает легкий, почти светящийся батист, который оканчивается манжетами. Длинная шея в вырезе, едва-едва заметные округлые темно-розовые пятна на груди — нет, право, стоит глянуть куда-нибудь в сторону! Арно изучает глазами маленькую гостиную, в которую за последнюю неделю заглядывал тысячу, кажется, раз. Камин, который не топят в такую жару, обитые темно-зеленым шелком кресла, холтийский ковер...
— Ты необычно молчалив, — замечает Валентин. — Тебя что-то занимает.
Его, проклятье, занимает крохотная золотистая капля желтка на нижней губе герцога Придда, но он скорее позволит Октавии вовлечь себя в каждую бестолковую задумку и втянуть в каждую игру в волка и овец, чем признается в том вслух.
«Не сбудется, — отзывается первая мысль этого дня. — То, что примечталось во сне, ни за что не воплотится». И оно возникает в голове туманным образом, желанной, недостижимой грезой. Отголоском касания и ласкового слова.
— Мне тут сболтнули, — он заговорщически улыбается, — что высочество гадает на суженого. Ты прочитал все на свете, скажи, бывает такое?
Валентин прикладывает к губам салфетку, стирая желтый след, и пожимает плечами. Такая неуверенность ответа ему не свойственна, и Арно хмурится. Валентин уводит взгляд. Держится так, точно между ними стеклянная стена, и стоит протянуть руку — наткнешься на ее непреодолимую толщину.
— Видишь ли, нет нужды доказывать тебе, что кому-то доступно пережить магический опыт. Однако происхождение ее высочества Октавии подсказывает мне, что увидеть нечто достоверное ей не удастся. Сейчас, — Валентин выдерживает паузу, — особенные дни. От Летнего Излома прошло ровно столько, сколько осталось до Осеннего. Как сказали бы наши пращуры, Унд в самой силе. Он слыл ведуном и ворожеем...
Он обрывается, точно не знает, делиться ли остальным. Будто бы такой пустяк может оказаться испытанием для их дружбы — как бы не так. Арно глядит в коричневое дно чашки, где шаддийная жижа прикидывается знаками будущего, и подпирает голову рукой.
— И что он может наворожить, твой Унд?
— Что пожелаешь, — коротко отвечает Валентин. — И чего боишься пожелать. Или истину, доступную немногим. Иным для того не нужны никакие травы, они просто смыкают веки и видят, пусть детали, но достоверные, которые вскорости подтверждаются.
Подкова, думает Арно, эта подкова! И пять предыдущих дней, что приносили с собой удивительные необъяснимые совпадения.
— Ну а ты, — спрашивает он, — ты видел ундовы сны?
Валентин беззвучно опускает чашку на блюдце. Стеклянная стена делается толще, внушительнее, и вот Арно кажется, что через нее не проникают уже и звуки. Что только глаза достигают того, что так близко — и так далеко разом.
— Их очень трудно отличить от простых сновидений, — туманно отзывается Валентин. — И очень опасно усмотреть в обычных снах намеки, которым не воплотиться.
Валентин, похоже, перенял эту манеру у Рокэ — говорить, не сообщая при этом ничего. Арно пытается рассердиться (он спрашивал, надеясь на ответ), но тщетно. Линия бровей Валентина чуть сходится. И чего, собственно, он так тревожится? Арно не стесняется своей прямоты и старается, чтоб голос звучал твердо:
— Что-то не так? Если это был глупый вопрос, так и скажи!
— Нисколько, — Валентин качает головой. — Только надеюсь, что никто не обнадежил ее высочество, если вдруг ей приснился желанный кавалер.
Остаток завтрака проходит в несвойственной их совместным часам тишине. Неловкой, даже напряженной, и Арно думает, не попытаться ли сломать ее шуткой или развеять безобидной историей, но и его вдруг сковывает незнакомая тоска. Тоска по чему-то, чего ему не довелось даже коснуться. Словно ему странным образом недостает того, чего он никогда не имел.
— Ждать ли тебя вечером? — все-таки интересуется он, когда тарелки опустели. — Боюсь, твоя помощь мне бы пригодилась.
— Едва ли кто-то в окрестностях трех хорн пропустит запуск фейерверков. И я с радостью составлю тебе компанию.
«С радостью ли?» — задумывается Арно, потому как из выражения лица Валентина радость никак не считать. Но слово дано, и Арно точно знает, что как только на Тарнику опустится темнота, они будут вместе. Может, им не избавиться от этого облака, что вдруг выплыло из ниоткуда и омрачило их понимание, но зато одиночество им точно не грозит. Они разберутся, непременно разберутся, потому как иначе не может и быть.
«Не сбудется», — снова повторяется в голове собственным голосом, и чашка летит на пол — Арно неосторожно смахнул ее локтем. Звон бьющегося фарфора оглушает.
— Леворукий! — ругается он. — И надо ж...
Осколки покачиваются на дубовых половицах, точно половинки морских раковин. Арно давит в себе плохо объяснимое желание растоптать их в крошево каблуком туфель.
— Это всего лишь чашка, — Валентин привычно резонен, и едва ли не впервые это выводит Арно из себя.
Он прикусывает язык, чтоб не сорваться на пустую ссору. С чего бы им ссориться, еще вчера все было лучезарно и прекрасно? Или не было?.. Арно пытается вернуться в ушедший день, в прошлый месяц, в зиму, ища признаки возможного разлада. Они всегда вместе, понимают друг друга с полуслова, а даже если и имеются разногласия, они разрешают их по-товарищески. Арно вспоминает легкость, которой полнится грудь, стоит Валентину появиться, вспоминает объятия при встрече и долгие взгляды при расставании. Как древняя кровь потомков забытых богов подсказывает и направляет их друг к другу, точно им всегда суждено найтись и не разлучаться.
Нет, такому не рухнуть за один день.
Арно спешит в библиотеку. Валентин, впрочем, не поинтересовался, куда он пошел — может ли быть, что ему нет дела?.. Книг в Тарнике не так много, а тех, что говорили бы об абвениатских причудах, и вовсе меньше, чем пальцев на руках. Арно уныло листает эсператистские трактаты, развенчивающие веру в древних демонов, и не находит ничего. Что же, и отсутствие знания есть знание, не так ли? Да и сдаваться он не приучен. Арно лезет в книги по медицине, выискивая главы о сне и бессоннице. И только отчаявшись, додумывается до еще одной возможности: цветы.
Меж желтых страниц вложен стебелек кошачьей травы (название на гальтарском занимает целую строку), и он все еще хранит слабый запах далекого лета. Кто спрятал его сюда? Прилежный ученик, строгий учитель или кто-то, желавший привлечь магическую грезу? Арно не знает. Он вдыхает свежий щекочущий ноздри аромат и читает.
«...среди прочих полагают действие его на сновидения необъяснимым, но неоспоримым, ежели сновидец склонностью обладает...»
Он читает дальше, и толкования необычного свойства у неизвестного автора нет. Но он документирует со скрупулезностью сьентифика, что тринадцатилетняя графиня Карлион, зашив в подушки кошачью траву, не встретила во сне жениха. Но предвидела смерть своего отца на охоте от шальной стрелы. Дни были жаркие, солнечные, и макушка лета подсказала юной графине, что станется с ее родителем. Арно держит стебель в пальцах, такой хрупкий и ломкий, иссохший, но не выцветший. И забирает его с собой.
— Не тревожьте меня до ужина! — требует он.
В библиотеке он сидит до самого обеда, но проголодаться не успевает. Мама пошутила бы, что знания насыщают лучше трапезы, но мамы тут нет. Арно запирает дверь спальни, выворачивается из рубашки и прячет кошачий лист под тонкой наволочкой. Ему кажется, что запах все еще тут, все еще есть, хотя ткань должна была приглушить его, и без того слабый.
«Помоги мне», — просит Арно то ли стебель, то ли Унда, то ли еще кого-то. Отчего-то он знает, что это последний сон. Что больше это не повторится, а значит, надо вытянуть из него скрытую правду. Даже если в ней его, Арно Савиньяка, поджидает разочарование.
Он падает головой на подушку, зная, что листья раскрошатся. Зажмуривается. Полог опущен, создавая искусственную темноту, и поверить, что внезапно настала ночь, не так уж и трудно. Эмиль когда-то учил его считать звезды. Они, говорил брат, никогда не закончатся, а значит, рано или поздно ты уснешь. Ли же советовал прогнать из головы все до последней мысли, и вот это мастерство Арно так и не освоил: картинки пережитого дня гонялись за ним, не давая спать до полуночи.
Но сейчас сон приходит легко, точно по волшебству. Тело наливается тяжестью, и жара отступает. Арно вдруг понимает, что устал.
И так же резко он просыпается. Кто-то стучит в дверь — робко, несмело, — и Арно, продирая заспанные глаза, разрешает войти.
— Господина виконта ищут, — лепечет молоденький слуга из тех, кого Арно еще не запомнил. — Вас велено не беспокоить, но, говорят, сама ее высочество Октавия и ее светлость герцогиня...
— Так поздно?! — изумляется Арно и понимает, что снаружи уже стемнело.
Там, куда утром несли плетеные кресла и легкие столы, горят вечерние огни и мелькают бутоны платьев. Что же, начало празднества он явно пропустил.
— Четверть часа, — обещает Арно, но собирается куда быстрее.
Он при шпаге и в мундире, хотя скинет его, как только выпадет возможность. Он идет по парковым дорожкам, видит иссохшую от жары траву и кусты роз, над которыми страдают садовники (сколько же ведер надобно на один куст!), петляет, пока не добирается до места. Музыканты играют не хуже, чем в зале, однако там звук отражается от стен и потолка, а тут — стремится в бесконечное небо. Арно вскидывает голову, чтоб увидеть сияющую половинку луны. Свои звезды он сегодня сосчитал.
И главное: он помнит, помнит! Кошачья трава помогла и подсказала, как сохранить в памяти видение. Сбудется ли оно? А кто знает! Но оно останется с ним навсегда, и он не Савиньяк, если не попробует претворить его в жизнь. Путь даже обжегшись.
Октавия, завидев его, бросает игры и бежит навстречу, не по-монаршьи подобрав юбки. Герцогиня Ноймаринен хлопает веером по ладони, но ее наставления забыты.
— Вы опоздали! — заявляет Октавия. — Извольте объясниться, виконт Сэ.
Ох, как славно было бы сейчас очутиться на берегу озерца где-нибудь в Торке, и чтоб эта дивная луна отражалась в темной воде...
— Ваше высочество, прошу меня простить, — он кланяется. — Даже лучшие из нас подвержены слабостям. Мне не повезло задремать. Как я могу искупить?..
— Сыграйте с нами! Тетушка, пусть виконт Сэ сыграет с нами!
Судя по взгляду герцогини, последнее, что она готова одобрить, это виконта Сэ в девичьих играх, но сегодня особенная ночь, и герцогиня кивает. Наклоняется к графине Тристрам. Арно завязывают глаза и раскручивают его посреди поляны. Он слышит хлопки, смешки, шуршание платьев и напоминает себе, что ловить этих созданий надо осторожно, чтоб ненароком не коснуться их слишком многозначным образом. Ощутить подвижную близость чужого тела нетрудно, и Арно знает, что мог бы поймать какую-нибудь неудачливую девицу через несколько мгновений, как только перестало кружить голову. Но он позволяет им ускользать, дает им увернуться и хватает воздух, притворяясь, что снова не смог достать.
И только когда ему наскучивает гоняться за пустотой, он ловко придерживает какую-то девицу за пышный рукав, сминая ткань. Он сдергивает повязку — это Мария Тристрам.
— Ваша очередь, сударыня, — улыбается он, стараясь быть обаятельным.
Он убирает руку, прежде чем Мария успевает дотронуться до его пальцев. Кажется, он даже слышит ее разочарованный вздох. Она послушно завязывает глаза и позволяет раскрутить себя. Девицы шепчут ей что-то, трогают ее за плечи, и Арно пользуется мгновением их внимания к ней, чтобы улизнуть. Он скидывает мундир — рубашка липнет к телу, несмотря на поздний час. Арно хватает с одного из столов бокал и опрокидывает в себя. Он знает, что нужно делать, но вот как?..
Он спрашивает тут и там, не видели ли гости и прислуга герцога Придда: кто-то качает головой, кто-то говорит, что тот мелькнул, но растворился среди праздника. Арно прикрывает глаза и дает неведомой силе направлять себя. Он точно лошадь, которую ведут в поводу.
Он сворачивает в парковый лабиринт. Здесь тише и прохладнее, от живой изгороди тянет землей и свежестью. В любом повороте Арно знает, направо или налево, на каждом перекрестке безошибочно выбирает путь. Он срывается на бег, не в силах больше оттягивать встречу.
Сперва кажется, что Валентин читает, но потом Арно понимает, что книга просто лежит у того на коленях. Слишком мало света, чтобы можно было читать. Он сидит на бортике фонтана, его мундир — рядом, а за спиной взметаются и опадают струйки воды. Должно быть, брызги орошают и ткань, и страницы. Несколько мгновений Арно выжидает и — точно, Валентин угадывает его присутствие. Поднимает голову и кивком приглашает сесть рядом.
— Отыскал, — говорит Арно, падая на бортик. Он опускает ладонь в прохладную воду.
— Я вскорости вернулся бы к празднику, но ты появился раньше. Тебя хватились в самом начале.
Они сидят достаточно близко, чтобы соприкасаться бедрами. Рано или поздно им придется вернуться, и эта неизбежная мысль висит между ними, отчего уединение ощущается острее. Звук воды здесь куда громче, чем далекие отголоски оркестра.
— Ундовы сны, — начинает Арно. — Не поверишь, но про них есть в библиотеке.
Валентин слабо улыбается.
— В детстве ментор говорил мне, что тот, кто не нашел ответа на вопрос в книге, был в своих поисках недостаточно настойчив. Тебе, я знаю, настойчивости как раз не занимать. Ты видел что-то? Оттого и так этим озабочен.
О, да, Арно видел — и теперь помнит. Теперь эти образы с ним навсегда. Хочется миновать все пустые разговоры и немедленно произнести важное, но здесь цена неосторожного шага слишком высока.
— Помнишь, как пони Карла потерял подкову? Я потом сообразил, что мне оно накануне приснилось. Ну я и решил, что совпадение, а потом случилось еще одно совпадение, и еще... И я понял, что пора переставать считать их совпадениями. Только последнее — последнее еще не случилось. И как знать, произойдет ли до полуночи?
Валентин откладывает книгу. Он сцепляет пальцы в замок до побелевших костяшек, и надо бы спросить, отчего он так обеспокоен. Казалось бы, нет ни единой причины, они так хорошо и прочно знают друг друга, так доверяют! И когда Арно уже приоткрывает рот, чтобы спросить, Валентин говорит:
— Я тоже видел. Пусть и не сразу сопоставил с действительностью. Мелочи, несомненно, и осознавал я это только после того, как оно случалось. Поэтому никакой власти над тем, что может произойти, это не приносит. Лишь запоздалое понимание.
Арно заговорщически улыбается. Удивительно, но несколько листьев уцелели, удержались на сухом стебле. Арно завернул их в платок и спрятал за пазухой, а теперь пора их достать. Он осторожно разворачивает уголки ткани.
— Знаешь, что это?
Валентин аккуратно берет стебель подносит к лицу: в скудном свете не разглядеть ни прожилки, ни форму листа. Валентин принюхивается.
— Кошачья трава? Сейчас ей самый сезон.
— Кошачья трава, она самая! И вот нынче утром, когда я проснулся… — говорить вдруг становится неожиданно трудно. Арно провожает взглядом несколько брызгов, поддергивает рукава до самых локтей. Он скинул бы и туфли, стянул бы чулки, чтоб босиком постоять на траве, но — надо закончить, нельзя бросать на полдороги. И Арно продолжает, заставляя себя вновь взглянуть в знакомое лицо: — Проснулся и понял, что хоть сна я не помню, я знаю, что ему никак не сбыться. Что не бывает так, как бы ни желалось.
— Не бывает, — в тон ему отзывается Валентин. — И оттого лучше бы не видеть никогда.
— И я так думал. А потом узнал про девицу Карлион, которая круга полтора тому назад ждала жениха, а увидела отцовскую смерть. Вот эта травка, — Арно кивает на стебель, что так и зажат меж пальцев Валентина. — Не даст позабыть, хотя кое о чем иногда и стоит не помнить... Но тут я решил, что нечестно вот так отпускать, оставаясь с одним пустым разочарованием. Если уж терять, то хотя бы знать, что теряешь, так?
Но Валентин не отвечает. Он снова подносит к ноздрям кошачью траву, вдыхает. Он прикусывает нижнюю губу, точно стремится удержать слова, о которых может пожалеть. «Скажи, — думает Арно, — скажи их, или я скажу!»
Они оборачиваются друг к другу одновременно и слишком резко, сталкиваются локтями, стопы отрываются от земли, и в следующий миг Арно понимает, что летит в чашу фонтана спиной вперед. Холодная вода накрывает его с головой, и на мгновение это даже приятно. Долгожданный контраст с жарой, не спадающей даже к ночи. Но Арно приходит в себя, кое-как переворачивается — кто же думал, что здесь такая глубина! — и опирается о каменное дно. Рядом с ним Валентин откидывает со лба мокрые волосы, его рубашка облепляет тело, со штанов течет. И они делают единственное, что возможно, — смеются, как можно смеяться, только когда ты молод и полон мыслей о завтрашнем дне. Смех Валентина такая редкость, что Арно хочет поймать этот звук и сохранить для себя.
Они неуклюже выбираются, намокшая отяжелевшая одежда тянет к земле, и Арно без особых сожалений скидывает рубашку. Отжимает ее, точно прачка, и повторяет то же самое со штанами, оставаясь в одних подштанниках. Валентин же методично избавляется от чулок, складывая их на каменном бортике.
— Надеюсь, ты не ушибся, — наконец произносит он, и, признаться, это совершенно не то, что Арно желает слышать. С Валентина станется притвориться, что ничего не случилось, что миг, в который перестали быть нужными слова, не существовал.
Мокрый, как речная крыса, Арно в несколько широких шагов минует разделяющее их расстояние и вздергивает Валентина за плечи. Теперь они лицом к лицу — остается ничтожно мало, остается последний бье после многих хорн пройденного пути. Влажные волосы Валентина липнут к щекам, с кончиков капает. Они оба стоят неподвижно, и у их ног собираются лужи.
«А что если, — вспыхивает в голове Арно, — все происходит под диктовку?» Что если оно случается не оттого, что им обоим приоткрылась новая сторона близости, а это смутные туманные сны заставляют их чувствовать. И что все, чему суждено случиться сегодня, задумано и предрешено.
Арно роняет руки вдоль тела и ловит вопросительный взгляд Валентина. Теперь надо объясниться.
— Все это... — он пытается подобрать слова. — Наше ли оно? Вдруг мы просто не можем противиться?
Лицо Валентина неуловимо меняется. Кто другой бы и не заметил, но Арно знает все оттенки его выражений, может отличить маску вежливости от искреннего беспокойства.
— Я хочу, — Арно упорно сражается со словами и с собой. Он отчаянно желает, чтобы все случилось, но — только по его воле. — Но точно ли это я? Точно ли это мы?
— Тебя не слишком легко заставить действовать из-под палки. Отчего ты сомневаешься?
И правда — отчего?.. Что первичнее, подкова Жука или сон о подкове? Арно лохматит мокрые волосы и трет глаза. Бранится во весь голос. Готов ли он сдаться? И сдается ли он, или всего лишь воплощает то, что неизбежно?
Небо взрывается алым и золотым, и они с Валентином одновременно вскидывают подбородки. Искры летят врассыпную и гаснут, не достигая земли; с каждым новым залпом на темно-синем вспыхивают цветные огни.
— Закончилось, — коротко замечает Валентин. Его влажная кожа ловит отблески фейерверков.
— Что закончилось-то?
— Сегодня, — лаконично отзывается тот. — Фейерверк назначен на полночь.
Арно чувствует, как губы растягивает улыбка: другой день, и теперь любое решение принадлежит только им. И решение Валентина положить ладонь ему на щеку — тоже. С полуночи начинается новый отсчет.