Chapter Text
Так уж оно под небом устроено: день ночью сменяется, ночь – днём. Старое кончается, новое начинается. За весной лето красное следует, за летом – осень, зима за осенью, да вновь весна настаёт. Крутится-катится колесо вековое, оборот за оборотом жизнь человеческую несёт.
Вот уже десять лет минуло с тех пор, как Марна домой к себе вернулась, а деревня Кощею во владение отошла. Пообвык люд, приноровился. Поначалу страшились, конечно, да не вечно же страху быть. Тем паче, что царь тёмный вреда не чинил. О первый же год золота передал, чтобы деревенские пшеницы закупили себе взамен войсками потоптанной да Горынычем пожжённой. Оброк не сбирал – да и то верно, на кой ему, ежели сам богаче царя человеческого, а войско содержать не нужно. Нечисти в деревне новой не появлялось… словом, выдохнул народ да зажил по-прежнему. Токмо порадовались, что платить царю человеческому боле не нужно да что к Горецвету всё так же можно с хворью обратиться – никому никогда за годы эти травник не отказал. Напротив – лекарства новые появились у него, волшебные. К тому ж супруга раз от разу подсобить просит.
Царь человеческий на сына своего рукой махнул, да нового народил. Говорят, Иван от того счастливее всех в царстве был. Поклялся он оберегать брата младшего да Русь-матушку до скончания веков, лишь бы самому на том троне не сидеть, а продолжать в своё удовольствие над нечистью потешаться у Кощея под крылышком.
Не было печали в деревне, не довлела власть кощеева над ними мечом занесённым. Вот и сегодня, в день летний да солнечный, празднество готовилось. Во дворе Ярославы-красы и Пересвета-купца девки двор украшали цветами-лентами, мамки на кухне кашеварили, а мужики пуще всех праздновали, от жён с самогоном ныкаясь. Повод знатный был – дочка намедни родилась опосля двух молодцев. Сероглазая как папа и златовласая как мама. Ох и невеста вырастет!
Дед-Тихон, на завалинке сидя, на солнце яркое щурился да струны балалайки на ощупь перебирал. Хорош он в музыке, дед-то. А как не разыграться в праздник?
Дом-то знатный сладили молодым. О два этажа, резной, пузатый, светлого дерева, да с садом, да с конюшней! Светозар на то многие запасы свои положил. Опасался, что сын не сладит с хозяйством, профукает всё, а только Пересвет тот ещё жук оказался. Как вошёл с отцом в дело торговое, так сразу у него дела в гору и попёрли. Точно знает он, что купить, да как продать. Говорят, что и мёртвому костюм свадебный сбыть сможет, а безногому – три пары обуви и одну запасную. До того обаянием берёт своим, что у него однажды даже мельник телегу муки купил, а потом стоял, затылок чесал, сообразить пытался – на кой покупал, когда своей полны закрома.
Возвращался Свет с каждого торга с гостинцами для супруги любимой да для детишек. Забор вкруг дома выправил, двор камнем резным устелил, мебель у него точёная, посуда золочёная. Одного лишь не хватает в доме этом сегодня – хозяина. Злые языки болтают, что в лес кощеев он бегает к мавкам порезвиться али ещё к каким девкам, но Ярослава знай отмахивается. Не для того супруг так руки её добивался, чтобы на стороне гулять. Боле того… точно знает она… вот ночью разбуди – сразу скажет, куда муж от дома родного бегает.
- Люта… - Яра волчицу позвала, малышку свою на руках в светлице качая, - мой опять у Горыныча? Уже праздник начинать пора, они опять за своё!
Та оторвалась от советования одной из кумушек деревенских (а советовала о том, как тесто вымешивать так, чтобы пироги были мягкие что облако) и покивала:
- С утра там был. Да я слыхала, к Кощею далее сбирался. А где уж теперь… ищи ветра в поле.
Люту в деревне уважали. Побаивались поначалу, как и она их, а опосля ничего – за свою приняли. Бабы за советом заглядывали, мужики стороной обходили: страшно такую не то что делом - словом зацепить. Да и супруг у неё того… воевода ж кощеев! Потому встречали в кажный приход вежливо, до двора Яры провожали. Яра-то опосля всех старых событий, ещё до первого ребеночка, в лес кощеев пошла перед Серым извиняться. Так и Лютой и познакомились, так и сдружились. Не разлей вода теперь.
- Летят! – со двора зычные крики Стояна раздались. – Летят!
- О, а вот и твой, - волчица посмехнулась, - отпросил таки друга своего у государя. Отпустил Кощей на праздник стража моста Калинова.
Идёт к окошку Ярослава подсмотреть, да видит, как пламя с небес течёт, в человечий облик выливается. Как бережно змей огненный мужа её наземь с рук опускает, улыбается весело. Хороший он, Горыныч-то, бережёт Пересвета. Детей любит словно родных, защиту свою каждому дал. А когда первого Яра рожала, так и вовсе Горецвета с Молчаном верхом примчал, чтобы те помогли разрешиться без боли да без калечений. Светика поддерживал, а сам волновался словно не друг - отец второй.
А как входят оба в светлицу, так улыбается змей тепло, в пелёнки заглядывает.
- Вот и невеста мне, - говорит со смешком, - а то всё молодцы да молодцы…
Смеётся Ярослава, что да, дескать, тебе и рожали. А сама жалеет его в сердце, горемычного. Рассказали давно уж ей о беде горынычевой.
От дум горьких свёкр отвлекает. Явился на двор, ох, опять с нечистью переругается… вон, Цвет с супругом сразу куда-то в сад слиняли, стоило его завидеть лишь. Пора выходить, на себя внимание его взять, свекрови малышку показать, а то она ещё не видела…
Идёт Ярослава, по пути со всеми здоровается, от всех поздравления принимает. Чадо на ручках спит сладко, сыном кощеевым убаюканное. Обещал Молчан, что сны будет светлые видеть да шум не услышит праздничный, не напугается. Ему она тоже верит – сам, небось, сына воспитывает, хоть и приёмного. Кузнец с женой быстро мальчишку отпустили, под обещание, что навещать ребятёнок их будет. Он и навещает. Светленький, худенький, а волшба у него необыкновенная – любую пшеницу градом побитую обратно поставит, дуб от грозы расколовшийся обратно склеит, сорняки назад в землю врастут от одного слова его. Словом, всё растущее – его вотчина, и справляется мальчишка так, что любо-дорого посмотреть. Учат его Молчан с Горецветом науке какой-то тёмной, да токмо пока на нечисть Зарян не похож. А, может, ещё не время.
Старшие детки за двором играют, Жива за ними присматривает – да и за своими заодно. Полна деревня ребятишек теперь, хорошо да шумно вокруг – жизнь кипит!
Показывает Ярослава дочку свёкрам, улыбаются они, забирают малышку на руки, давая матери отдохнуть до самого вечера, токмо на кормление пару раз отвлёкшись.
А как заря вечерняя занимается, так и праздник разгорается во всей красе. Присоединяются к деду-Тихону мужики, кто на чём играет: кто на балалайках, кто на гуслях, а кто и на ложках. Песни все знакомые да родные поют, а не соврал Молчан – спит крепко малышка, не просыпается. Сидит Ярушка во главе стола праздничного, тени от огней лицо её ещё моложе делают да, верно, красивее. А то отчего же Пересвет смотрит на неё так влюблено да ласково, щёку кулаком подперев? Супруг её любимый, лебедем распрекрасным выросший из воробушка неприметного. Волосы длинные его на спине лентой перехвачены, глаза серые словно озёра глубокие, улыбка тонкая, нежная, да поросль на лице будто кистью умелой нарисована. Дала она ему шанс, не любя, да ко дню замужества полюбила так, что жизни без него не видит боле. И не прогадала ни разу.
Долго сидели. Старики уж и разошлись, одна молодёжь осталась. Пора была доченьку к Молчану нести расколдовывать, кормить да спать. Почти уж встала Ярослава, только Горецвет подсел к ней. Улыбнулся тепло и молвил:
- Подарок у меня тебе от сестры да супруги её. Примешь ли?
- Отчего не принять? – ответила Яра ему улыбкой ласковой. – Приму.
Выложил он тогда на стол ягодку алую, на бруснику похожую
- Дай скушать ей, - говорит, - навек тогда дочь твоя на болотах своею станет. Коли заблудится, так болотники выведут. Коли ягод решит собрать – ноги сами к нужному месту пойдут. Коли спрятаться придётся – укроет топь её.
Забрала Ярослава ягодку. Даст ли она её дочери? Кем вырастет та девочка? Какое имя дадут ей на третий день от роду? Какая судьба ждёт её? Какие приключения?
Ох и весело будет там… да то уже совсем другая история.
Ушла Яра, кузнечиков вечерник заслышав, Молчана искать, дитя расколдовывать, а опосля и вовсе в спальню, от шума да от людей. Устала. И не видела, как муж её на крыльцо присел, за двором пустеющим наблюдая.
Вот уж Горецвет с супругом отбыли. Детей Люта в дом загнала – вымыть да уложить, чтобы мать не тревожить (родители Ярушкины в отъезде по делам торговым, не пришлось им рождение внученьки повидать). Вот и Стоян с Живой своих двоих за ворота вывели.
Опустело место праздника, костры без присмотра догорают, звёзды над головой перемигиваются. Сыростью ночной несёт.
Последний гость рядом, плечо к плечу, опускается на ступеньку крылечную. Рассыпаются вокруг пряди рыжие.
- Ну, вот и всё. Спать иди, покуда можешь. Дитя-то не даст шибко, - мурлыкнул змей огненный.
- Горыныч… - зело задумчиво Пересвет проговорил, аж на него не похоже, - я всё спросить тебя хотел, да не решался.
- Спрашивай, - нечисть разрешил, кивая легко, - отчего же робеешь?
Помолчал Свет помолчал, да тихо-тихо спрашивает:
- Помнишь, уговор был у нас? Просил я тебя научить меня, как Ярушку своею сделать. А ты научил, а в уплату сказал к тебе прийти, как вырасту.
- Помню, - отозвался Горыныч с усмешкой, - отчего же не помнить…
- Так и вот он я, - Пересвет говорит, хмурясь, - сижу с тобою рядом. Какую плату взять с меня хотел? Бери. Не желаю быть должным другу лучшему. Всё, что хочешь, бери.
Покачал змей головой, за плечо крепко обнимая его рукой своей горячей.
- Хотел тогда я плату взять с тебя немалую, Свет, - говорит тихо-тихо, словно бы вникуда, - да дал ты мне кратно больше уже. Неужто, не видишь сам?
- Не вижу, - пробормотал Пересвет тихо, растерянно.
Ждёт он, что объяснит Горыныч, а тот не объясняет. Головой головы касается только тепло да дружески.
- Жить теперь хочется, - говорит тихо.
А Свет всё равно не понимает. Но на всякий случай молчит, чтобы за дурака не сойти. И только ближе прижимается.