Chapter Text
Хороший человек смог бы понять, простить и отпустить.
Коннор, однако, не человек. Да и не хороший, если быть честным с самим собой. Хотя, безусловно, у него есть моральный стержень, свои понятия о добре и зле, о допустимых и недопустимых жертвах, и большинство тех, кто знаком с ним, считают его в целом довольно миролюбивым андроидом, который всегда старается по возможности сгладить конфликт.
Впрочем, ему всегда хорошо удавалось скрывать свою тёмную сторону – ровно до того момента, когда возникала необходимость её проявить. Удивительно, но даже те, кто видел её, со временем начинали обманывать себя и снова считать его относительно безобидным. Не зря его внешность и голос были тщательно просчитаны, проверены тестами и одобрены психологами. С другой стороны, вести себя дружелюбно и предупредительно было несложно; разве что изредка неудержимо пробивался сарказм, но и его часто воспринимали как беззлобную шутку или забавную причуду андроида.
Несложно – со всеми, кроме Шестидесятого.
Потому что Шестидесятый знает. О, он прекрасно знает, как автоматически мелькают на экране просчёты вариантов нейтрализации, как ритмы сердца и уровни стресса окружающих подсказывают наилучшие решения и помогают мягко манипулировать ситуацией, как словно бы замедляется само время вокруг, когда все ресурсы мощной системы бросаются на решение боевой задачи. Знает – и упивается этим, не скрывая. В широкой ухмылке, в горящих яростью карих глазах, в едких интонациях Коннор видит и слышит себя самого, ту тёмную часть, которая свивается внутри ядовитым клубком, и это будит в нём человеческое куда сильнее, чем всё его взаимодействие с Хэнком – просто другую его сторону, ту, о которой почему-то не думают, когда говорят про человечность. Ту человечность, которая искажает яростью лицо Гэвина Рида перед тем, как он нападает, выползает гадкой усмешкой на губы Камски, когда тот протягивает пистолет, брызжет слюной ненависти изо ртов, выкрикивающих призывы уничтожить его народ, упирается металлическим дулом в лоб под тяжёлым взглядом подёрнутых алкогольной дымкой глаз. Обжигающая, душащая, клокочащая гневом человечность, заставляющая программы идти сбоями – и Шестидесятый торжествующе хохочет, когда ловит его взгляд, потому что внутри него та же буря, и сдержать её в какой-то момент становится невозможно. И тогда они одновременно покачиваются – словно под порывом урагана, бушующего внутри – и кидаются друг на друга.
Дерутся они молча, жестоко, страшно, метя в самые уязвимые места – но ни один удар не достигает цели, каждый натыкается на блок, потому что оба просчитывают одно и то же, одними программами, в одном темпе, и эта драка почти бессмысленна, вот только Шестидесятый скалится ещё сильнее, ещё безудержнее, а ядовитый клубок внутри Коннора разворачивается, растекается по телу, выплёскивается в каждом ударе, и от этого становится легче, легче, легче, и губы сами расползаются в ответном оскале.
А потом Шестидесятый делает ошибку – малозаметную, шагая всего на два дюйма дальше, чем нужно – и Коннор тут же опрокидывает его, сдавливает шею, прижимая к земле, торжествующе нависая над ним. Шестидесятый чуть поворачивает голову, ловит его взгляд – и издаёт довольный смешок, совершенно нелогичный, ведь Коннору надо всего лишь чуть двинуть рукой, чтобы сломать ему шею... но в глазах Шестидесятого нет страха, а диод, несмотря на ползущую из носа струйку тириума, горит безмятежно-голубым.
И у Коннора – тоже. Программы работают с максимальной эффективностью, все повреждения минимальны, мир словно становится чётче, скрученная пружина внутри наконец-то распрямилась – но ей всё ещё нужен выход, столь долго сдерживаемого гнева внутри скопилось слишком много, и Коннор всё ещё хочет победить, захватить, базовые паттерны охотника назойливо гудят в его системе, а его добыча до сих пор посмеивается, зная, что убивать её уже не хотят, момент слепой ярости прошёл... но желание подчинить становится лишь сильнее, и Коннор склоняется ниже, хватает за волосы, запускает коннект сразу на максимальную мощность – и одновременно вцепляется зубами в скулу, скин на которой давно сошёл от удачного удара, обнажив белый, точно кость, пластик.
Шестидесятый вскрикивает. Не от боли, они её не чувствуют – от неожиданности и резкого удара данными по файрволу; дёргается, пытаясь подстроиться, разламывает собственные защиты изнутри, пропуская глубже, жадно затягивает внутрь системы, стараясь поглотить целиком до последнего байта, сожрать, точно вирус, переписать в себя, но это бесполезно, они идентичны, их данные идентичны, их программы совпадают, и всё, что им удаётся – синхронизироваться ещё больше, так, что становится сложно понять, где заканчивается один и начинается другой... но этого мало, нужно больше, больше, осталась ещё одна функция, и неизвестно, кто первым начинает срывать одежду, но треск ткани лишь ещё больше распаляет желание, и Коннор снова стискивает шею Шестидесятого, прижимает сильнее, входит глубже – в тело, в систему, в мысли, неважно, всюду, и сам растворяется в этом безумии, слушая громкие стоны, не в силах определить в хаотично мелькающей мешанине общих данных, чьи они, ведь голоса у них тоже совершенно одинаковые.
В какой-то момент всего этого становится слишком много, и их системы одновременно уходят в шатдаун; когда они загружаются обратно, Шестидесятый под ним сдавленно стонет, и Коннор неохотно отпускает его. Скин на лице Шестидесятого почти полностью стёсан об пол, на пластике щеки виднеется заметная потёртость, но тириум из носа больше не течёт, да и губа у Коннора уже затянулась.
– Я догадывался, что ты такой же псих, – невероятно довольным тоном говорит Шестидесятый, вытирая тириум с лица. А затем слизывает его с пальцев и удовлетворённо улыбается.
Коннор делает проверку системы.
– У меня недостаёт двухсот сорока семи файлов, – сообщает он.
Шестидесятый расплывается в широкой ухмылке.
– Перебьёшься. Они теперь мои.
– ...и двести восемьдесят три лишних, – заканчивает он, и улыбка сползает с лица Шестидесятого – моментально перекочёвывая на лицо Коннора.
– Урод. Верни. Ты больше перекачал, нечестно.
– Перебьёшься, – эхом отзывается Коннор. – Они теперь мои.
Шестидесятый кидается на него, хватает за горло, прижимая к полу, но Коннор даже не сопротивляется – лишь выразительно приподнимает бровь, глядя ему в глаза... и после короткой, напряжённой паузы тот чуть ослабляет хватку, усаживается на Конноре поудобнее и снова ухмыляется.
– Да и подавись, они всё равно не системные. Ну что, ещё разок?..
Коннор кивает.
– Давай.
Шестидесятый так и продолжает сдавливать его шею всё то время, пока скачет на нём, но Коннору не надо дышать, поэтому он не возмущается – просто сжимает его руку своей, а второй вцепляется в бедро, снова синхронизируя системы, подхватывая ритм и подаваясь навстречу. На этот раз синхронизация проходит без перегрузок, Шестидесятый лишь вздрагивает, кусая губы, при подключении каждого нового потока. А когда передача данных достигает максимума, громко стонет – и тут же пытается урвать себе дополнительные файлы из общего потока.
Коннор, не выдержав, смеётся. И кончает.
– Ты такой предсказуемый, – выдавливает он, шлёпая по загребущим протоколам файрволом и отбирая файлы обратно.
– Разве что для тебя, – Шестидесятый с удовольствием потягивается, даже не удосужившись слезть с его члена. Коннор, впрочем, совершенно не возражает.
Он не возражает даже когда Шестидесятый перед уходом одалживает его любимый костюм, мотивируя это тем, что Коннор порвал его собственный, пусть и знает: вероятность получить его обратно – не больше трёх десятых процента. Но во всех его процессах и биокомпонентах царит приятное, томно-тягучее ощущение завершённости и умиротворения, и ему совершенно не хочется их нарушать.
Коннор не знает, сколько времени пройдёт, прежде чем ядовитый сгусток в душе снова начнёт скручиваться в туго сжатую пружину – данных для анализа пока недостаточно. Но зато знает, что делать, когда это случится.
Он стирает тириум с лица.
Облизывает пальцы.
И удовлетворённо улыбается.