Archive of Our Own

Глава 1

— Ричард… Ричард! — от жаркого шепота по затылку побежали мурашки. — Юноша, проснитесь!

Ричард Окделл вздрогнул всем телом и открыл глаза. Плотные занавески на окнах не пропускали солнце, хотя в это время года всегда светало поздно. Дом спал, погруженный в ватную тишину, но почудившийся голос был таким настоящим, что Ричард не смог удержаться и, чувствуя себя в высшей степени неловко, окликнул:

— Эр Рокэ?

Свеча на прикроватном столике зашипела и погасла. По взмокшей спине потянуло холодом, запульсировало раненое плечо. Ричард глубоко вдохнул. Особняк охраняют, в спальне он совершенно один, а обладатель настойчивого шепота — там, где следует, в Багерлее.

Кремень отыскался не сразу, что-то упало со стола, покатилось по полу, дребезжа — опрокинул чернильницу? Искра все не высекалась, но потухшая свеча сразу же занялась ровно и ярко, разгоняя тьму. Ричард откинулся на подушки и какое-то время лежал на спине, дышал ртом, чувствуя, как колотится сердце и пульсирует в висках кровь. Вокруг по-прежнему было тихо.

— Всего лишь кошмар, — сказал он вслух, чтобы хоть как-то разбить это тягостное безмолвие. — Просто кошмар.

Рокэ Алва, его бывший монсеньор, бывший Первый маршал, бывший владелец особняка на улице Мимоз уже никому не сможет навредить: ни Ричарду, ни Катарине, ни Альдо. Справедливость восторжествовала.

«Я пью за жизнь, а за что хочешь выпить ты?»
«За… За справедливость…»

Воспоминание пришло совершенно некстати, и Ричард невольно перевел взгляд в сторону камина, словно ожидал увидеть там темноволосого человека, чью голову окружал багровый нимб, сотканный из отблесков угасающего пламени.

Он пил вино и называл Ричарда по имени.

Тем вечером Ричард Окделл убил своего эра, мерзавца и негодяя, позорящего Великую Талигойю. Он убил Рокэ Алву, подсыпал отраву в вино, но тот каким-то чудом выжил, оскорбляя законы мироздания, а заодно и его, Ричарда.

Вызови Алва его на дуэль, даже предложи встать на линию — Ричард ни секунды бы не колебался. О бойне, учиненной через день после отравления, не судачил только ленивый. Ричард не обольщался: выйди он со шпагой в руке против Алвы, подобно братьям королевы, Килеан Ур-Ломбаху и одному из Приддов — как же его звали? — вероятнее всего, распрощался бы с жизнью следом за ними. Но Алва не снизошел до поединка. Вышвырнул Ричарда, словно нашкодившего пса, который не стоит высочайшего внимания. И это было унизительно.

Если Ричард и испытывал муки совести поначалу (все же яд был оружием, больше присталым старикам и женщинам), сейчас высшая справедливость все расставила по местам: Альдо Ракан вернул отнятый у его предков трон и приведет Талигойю к процветанию, и он, Ричард, будет рядом, помогая по мере сил. Со временем герцог Окделл возглавит великую армию, избавит страну от врагов, а его подвиги превзойдут все, чем прославился Алва. И он будет справедлив. И когда-нибудь в Фабианов день возьмет оруженосца, который будет смотреть на него с восхищением, и...

Ричард раздраженно ударил кулаком по постели, отбросил в сторону одеяло и заставил себя подняться. Пора заканчивать со снотворными и успокаивающими тинктурами. Пусть он не помнил и половины того, что снилось в эти дни, ощущения по утрам оставались прегадкими, в голову лезли абсолютно неуместные мысли. А все этот предатель герцог Придд! Ричард поморщился от боли в раненой руке, но со злорадством подумал, что Спруту с проткнутым бедром наверняка приходится еще хуже.

День выдался на редкость неподходящим для верховых поездок: ветреным и снежным. К тому времени, как он добрался до Старого парка — ни поздно, ни рано, как и подобает герцогу и Повелителю Скал, — Ричард продрог до костей. Крупные хлопья снега летели в лицо, оседали на губах и таяли, оставляя странный привкус горечи.

Ричард зябко поежился, кутаясь в плащ. Его лихорадило — не столько от боли, сколько от бессонной ночи. И тем не менее, невзирая на стенания мэтра Дюваля, утверждавшего, что герцогу Окделлу следовало бы воздержаться от поездок в непогоду, Ричард не мог оставаться дома. Отчего-то этим утром стены особняка казались особенно враждебными. Чей-то взгляд настойчиво сверлил затылок, а в груди угнездилось тошнотворное предчувствие беды, неотвратимой и неизвестной. Перед ее лицом он остро ощущал собственную беспомощность.

Стараясь сохранять каменное лицо, он холодно раскланялся с Валентином Приддом — Спрут все-таки явился, и Ричард втайне порадовался, что не послушал надоедливых лекарей. Похоже, у храма Святой Октавии собрался весь двор. Упокоенные здесь Франциск Оллар и безродная блудница более не будут осквернять священное место, а весной сюда перенесут останки Святого Алана и Эктора Придда. При мысли о последнем Ричард поморщился, но подавил неуместное чувство: Эктор был истинным Человеком Чести, не чета этой скользкой твари…

Дверь храма оказалась заперта, и как только Альдо мирится с подобной нерасторопностью? На ступенях толпились мастеровые с инструментом, но попасть внутрь, похоже, стоило немалых усилий. Рослый детина лупил кувалдой, сбивая огромный ржавый замок, и звук разносился по окрестностям, распугивая ворон.

Из сутолоки вынырнул Робер Эпинэ, растрепанный, озабоченный, подхватил Ричарда под руку:

— Герцог Окделл, уделите мне пару минут. — С нахлобученной по самый нос шляпы текло. Белые хлопья скукоживались, на глазах превращаясь в тяжелые капли.

Разговаривать не хотелось, но компания Робера хотя бы отвлекала от любопытных взглядов придворных, которые наверняка смаковали скудные подробности дуэли.

— Дикон, я был в Багерлее вместе с Его Высокопреосвященством и видел герцога Алву, — Робер смотрел перед собой, и голос его был странным. — Он просил передать, что считает твое обучение законченным и освобождает тебя от клятвы.

Ричард очень надеялся, что Робер не почувствовал, как сильно он вздрогнул. На мгновение стало жутко: почему этот разговор произошел именно сегодня? А потом накатила старая обида. Его снова вышвыривали за шкирку? Не выйдет!

— Меня уже освободил мой сюзерен, — заносчиво процедил он. — Ракан может освободить своего вассала от любой присяги.

Робер выпустил его руку, заглянул в лицо — осуждающе или того хуже — сочувственно? — и мягко произнес:

— Может. Только не всех подобное освобождает. В глазах людей — возможно. Но даже Абвении не в силах отменить клятву Древней крови.

Сделалось по-настоящему страшно, словно повеяло сыростью из склепа. Глухие удары вместе с вороньим карканьем ввинчивались в уши, не давали сосредоточиться. Ричард передернул плечами, с тоской думая о том, что вернется под теплое одеяло еще очень нескоро, и спросил:

— Ты о чем?

— Ни о чем, — неопределенно махнул рукой Робер, развернулся, чтобы уйти. — Как бы то ни было, ты теперь свободен, с чем я тебя и поздравляю.

Ветер сыпанул в лицо пригоршню колких снежинок, а грохот внезапно стих, так что даже птицы, опешив, умолкли.

— Робер, — неожиданно для себя самого окликнул Ричард. — А как там, в Багерлее?

Робер помедлил всего мгновение и пожал плечами:

— Ничего особенного. Тюрьма как тюрьма. А что именно ты хочешь узнать?

И в самом деле — что? О чем еще говорил Робер с Алвой? Почему они говорили о нем — Ричарде? Зачем Алве освобождать его от бесполезной, в общем-то, клятвы? Чтобы в очередной раз напомнить о ней и унизить?

— Ты видел эра Августа? — спросил он вслух, и лицо Робера исказила гримаса, словно Ричард сказал что-то неприличное.

— Нет, с графом Штанцлером говорил Его Высокопреосвященство, а я в это время был с Алвой. Хочешь знать подробности?

«Да», — подумал Ричард.

— Нет, — сказал он и с нарочитой небрежностью поправил отворот перчатки. — Главное ты мне рассказал.

В лице Робера что-то переменилось, и он, сделав шаг навстречу, решительно проговорил:

— Главное я тебе рассказал, но неглавное я тебе тоже расскажу. Это полезно…

— Монсеньор, — появление Айнсмеллера помешало Роберу договорить, и Ричард малодушно обрадовался.

Он совсем не был уверен, что хочет услышать то, что Робер собирался ему сообщить.

Ричард стоял рядом с Удо Борном и Дугласом Темплтоном в стылом храме — тут было едва ли теплее, чем на улице, — и кипел от злости. Придд снова не преминул выделиться и отпустить пару шпилек, да что там шпилек! Откровенных обвинений в адрес Ричарда!

«…Я не считаю правильным занимать чужой дом или чужую могилу, тем более, если это могила врага».

И будто бы говорил об Экторе, но ведь явно намекал на то, что Ричард принял в подарок особняк Алвы! Еще и про клятву оруженосца напомнил! Нет никакой клятвы — его дважды от нее освободили: и Альдо, и сам Алва. Ричард ничем и никому не обязан, а кто думает иначе, что ж, он со шпагой в руке любому докажет... Что будет доказывать, Ричард еще не решил, но вот намерение убить Придда крепло с каждым днем. Если бы не королевский эдикт, запрещающий дуэли…

В храме оказалось темно: принести свечей никто не догадался, а отсыревшие факелы с трудом зажигались и чадили, наполняя затхлое пространство кисловатым запахом гари. Древние, затянутые паутиной и клочьями пыли витражи почти не пропускали свет, снаружи их залепил мокрый снег.

Ричарду казалось, что они ждут уже целый день, в носу свербило, и неудержимо тянуло расчихаться. Он с раздражением повел плечами. Плащ намок, Ричард уже предчувствовал, как ближайшие дни проведет со слезящимися глазами и распухшим носом. И это в преддверии коронации!

Раскатистый смех, такой неуместный здесь, заставил встряхнуться. Придворные — мелкие бароны и агарисские изгнанники, что отирались у трона Альдо, — расхаживали по храму, переговариваясь, тыча пальцами по сторонам.

— Хороша потаскуха, — с придыханием произнес кто-то тучный, стоя к Ричарду спиной. Кажется, Кракл? Барон, запрокинув голову, рассматривал переливающийся в тусклом свете факелов витраж, и Ричард сжал кулаки, впился ногтями в ладони — до того ему захотелось придушить этого борова.

Неизвестный мастер изобразил святую Октавию так, что меньше всего она походила на блудницу. Ричард смотрел на босоногую фигурку в обрамлении гнущихся трав и цветов и видел не жену Марагонского Бастарда — а ту, кого хотелось уберечь от похотливых взглядов. Он шагнул вперед, намереваясь одернуть выскочку.

— Барон Кракл, — Придд вынырнул из полумрака, и от голоса его веяло стужей, — если вы позволите себе еще одну подобную ремарку в этом месте, я буду вынужден вызвать вас.

Барон стушевался, пробормотал что-то невразумительно-извиняющееся и поспешил скрыться за спинами зевак.

Злость на Спрута оказалась вялой и ненастоящей. Ричард внимательнее осмотрелся по сторонам и вдруг понял, какое кощунство они совершают. Два ряда белых колонн уходили во тьму под сводами, словно стволы волшебных деревьев. Мраморные статуи, казалось, вот-вот сойдут со своих постаментов, стоит только произнести заклинание. Витражи таинственно мерцали цветными алатскими стеклышками в обрамлении изящно гнутого серебра. За окном свирепствовал ветер, а здесь был островок покоя — словно зачарованный лес.

Покой вытек сквозь настежь распахнутые двери вместе с едва согревшимся воздухом. Альдо, облаченный в красное с золотом, ворвался в храм осенним вихрем. За ним следовали гимнеты с факелами и церемониальными короткими мечами.

— Господа! — провозгласил он, и его голос, чистый, уверенный, отразился от стен, дробясь о колонны, уступы и портики, наполнил собой все пространство. — Сегодняшний день войдет в историю! Мы очистим святилище от скверны, избавим его от костей узурпатора и блудницы! Да упокоится под этими сводами Святой Алан! Повелители Скал испокон веков были верны Раканам. Другие предавали и отступали, но верность Окделлов была надежна, как сами скалы. Ричард, герцог Окделл, подойди ко мне!

Ричард шел, и внутри, заглушая одолевавшую с самого утра тревогу, ширилась радость. Последний Повелитель Скал станет опорой трона. Он все сделает, чтобы отец, дед и прадеды гордились своим потомком. Ричард преклонил колено перед его величеством, но Альдо тут же поднял его, обнимая на глазах у всех собравшихся, и подобный знак отличия сам по себе был наградой.

— Да свершится высшая справедливость. Мы не мстим, мы воздаем по заслугам. Да пребудет в смерти и посмертии с каждым то, что он заслужил. Так и будет! — голос Альдо преломился гулким отзвуком.

— Так и будет... — шепнул Ричард одними губами.

— Будет… будет… будет… — с издевкой вторило эхо.

С этого мгновения все пошло не так. Тревога нарастала, холодным потом стекала по спине, пальцы на ногах немели — Ричарду хотелось думать, что от холода. С тяжелым сердцем он следил за тем, как ломали решетку, отделяющую вход в гробницу от основного храма.

Бой кувалды колокольным набатом гудел в ушах, и Ричарду казалось, что все помещение раскачивается в такт ударам, словно гигантские качели: вперед-назад, вправо-влево… Он с силой сжал раненую руку — боль ненадолго привела его в чувство, колонны вновь выстроились ровными рядами.

Что-то грохнуло, зазвенело битое стекло, закричали люди, в нос шибануло сладкой болотной гнилью — кажется, кто-то опрокинул мраморную вазу с полуистлевшими лилиями. Ричард задышал ртом, борясь с дурнотой. Сквозь туман в глазах он увидел, как, уронив кувалду, на мраморный пол повалился человек. Из его шеи торчал кусок синего витражного стекла и, пузырясь, хлестала кровь — темная, густая. Рядом тонко завизжал Кракл — его руки тоже были окрашены красным — задело осколком. Хрипящего, захлебывающегося человека подняли и понесли к выходу. Туда же отволокли по-бабьи подвывающего барона.

Ричард отвлекся всего на мгновение, а когда вновь взглянул в сторону гробницы, понял, что с глазами творится неладное. Из-за разбитых ворот пробивались ростки зеленоватой субстанции. Больше всего это было похоже на туман или дымку; щупальца тянулись в разные стороны, словно существо без глаз перемещалось на ощупь — вверх по искореженным серебряным лозам, которые всего пару минут назад вились по прутьям изящной решетки.

Рабочие бросились внутрь и, остервенело орудуя ломами, принялись за плиту белого алвасетского мрамора, прикрывающую вход в усыпальницу.

Ричард заозирался, пытаясь по лицам окружающих понять, видят ли они то же, что и он. Альдо казался недовольным, придворные подобострастно копировали его гримасу и фыркали в адрес трудяг, не способных справиться с простой задачей. Что-то хрустнуло, посыпались осколки. На месте плиты зиял черный провал.

А потом из дыры повалил плотный болотно-зеленый туман. Он завис в воздухе прямо за кованой решеткой, колыхаясь словно в нерешительности, и, как из выкипающего котла, устремился наружу, туда, где столпились люди. Зелень струйками потекла по полу, собралась в пульсирующий ком на том месте, где мраморные плиты покрывала кровь. Время от времени из кома в сторону гимнетов и придворных выстреливали тонкие змеевидные отростки. Краем глаза Ричард заметил Робера, по колено стоявшего в этой мерзости. Она поднималась все выше и вдруг, коснувшись руки Иноходца, опала к самому полу. По запястью Робера струилась кровь. Тоже поранился осколками витража?

Ричард посмотрел вниз и едва удержался от вскрика: зелень, от одного вида которой накатывало отвращение, подобралась совсем близко к его ступням. Он в панике попятился, наткнулся на стоявшего позади гимнета, но жадные бесплотные пальцы уже обхватили его лодыжки и, цепляясь за одежду, поползли выше... еще выше... Ричард опомнился, попытался стряхнуть с себя мерзость, а она перекинулась на руки и предплечья…

Под рукавом потекло горячее: почти зажившая рана вдруг закровоточила. Зелень пошла клочьями, с шипением отпрянула, чтобы через мгновение, сбившись в большой мглистый кулак, вновь наброситься на Ричарда. И он закричал, чувствуя, что вместо воздуха вдыхает эту дрянь, задохнулся собственным криком и провалился во тьму.

Первое, что он увидел, придя в себя, был склонившийся над ним Альдо. Над головой его величества рваными клочьями висел зеленоватый туман, придавая лицу землисто-мертвенный оттенок. Ричард поморгал, но морок не развеялся.

— Что… — голос не повиновался, перед глазами все плыло и двоилось.

Сверху падали крупные снежинки, но Ричарду казалось, что не снег опускается вниз, а он, Ричард, летит вверх. В голове стало пусто и гулко, словно в давно заброшенном доме. Он силился посмотреть на двери храма, но обзор загораживал Альдо. Зато в поле зрения появилось лицо Робера — чуть бледнее обычного, но в остальном вполне нормальное. Он встал за плечом у Альдо, и зеленый туман вдруг отпрянул, истаял в воздухе, словно Робер спугнул его.

— Этот туман… — начал Ричард, — вы тоже видели?

Альдо с досадой поморщился и выпрямился.

— Герцог Окделл нездоров, — громко объявил он для зевак вокруг.

— Со мной все хорошо, — воскликнул Ричард и попытался подняться с плаща, растеленного кем-то прямо на парапете. В глазах потемнело. Он осторожно перевел взгляд на вход в святилище, у которого по-прежнему было людно. Из распахнутых дверей неспешно выкатывала, выползала, вываливалась тошнотворно-зеленая пульсирующая масса. Она хищно шевелила щупальцами, карабкалась по ногам ни о чем не подозревающих придворных.

— Робер, — беспомощно окликнул Ричард, — ты разве не видишь?

Тот оглянулся и удивленно воззрился на Ричарда, очевидно, не понимая, о чем он.

— Герцог Окделл, вы нездоровы, — с нажимом проговорил Альдо, поднялся и недовольно отряхнул парадные одеяния.

Ричард почувствовал, как краска заливает лицо. Свалиться без чувств, будто нежная девица, недостойно истинного эория. А помня кошмарные сны, что преследовали его вот уже несколько дней, неудивительно, что померещилась… всякая муть. Вероятно, успокоительные тинктуры все еще действовали, вот он и грезил наяву.

— Я готов сопровождать моего государя, — сказал Ричард, снова попытавшись подняться, но Альдо, поджав губы, покачал головой:

— Я вас отпускаю, герцог, — прохладно заявил он. — Отправляйтесь домой и отдыхайте. Ваше желание присутствовать при вскрытии гробницы весьма похвально, однако мои эории нужны мне здоровыми и полными сил, а вы еще не оправились от раны.

Ричард едва справился с приступом паники и такой детской обиды: вот и Альдо отсылает его, совсем как Алва когда-то. Но нет! Альдо — другой, он искренне беспокоится, и Ричард покорно склонил голову:

— Да, государь.

В спальне Ричард наспех задернул шторы — ему все мерещилось, что пасмурное небо отливает болотной зеленью, — и рухнул на кровать в одежде; долго лежал, уставившись в потолок. Что за дурацкий день. Что вообще с ним происходит? В голове ворочались мельничные жернова, перемалывая одну-единственную мысль.

Даже Абвении не в силах отменить клятву Древней крови. Даже Абвении.

Клятву.

Крови.

Кровь на плитах храма.

Кровь у него в руках. Он несет ее в горсти осторожно, чтобы не пролить, но капли, тяжелые, темные, падают на пыльный мрамор, разлетаются брызгами, и там, где они соприкасаются с поверхностью, раздается шипение. Кровь — отравленная — въедается в камень, оставляя ожоги, и мрамор дымится зеленым. Ричарду становится интересно, и он сам разводит ладони в стороны, выплескивает кровь на пол. Ее так много, шипение оглушает; он поднимает руки, чтобы зажать уши, — и в ужасе кричит. Потому что оба запястья располосованы до кости, и это его собственная кровь льется рекой.

Шипение, едкие клубы зеленого дыма и жаркий шепот в ухо:

— Ричард… Ричард! Юноша, проснитесь!

Чужой взгляд полоснул холодом по позвоночнику. Камин давно погас, свечи оплыли до бесформенных огарков, жаровня у кровати остыла и покрылась острыми иголками инея. Наверное, поэтому стало так холодно. Кто открыл окно? На морисский ковер намело снега.

Ричард приподнялся, чтобы осмотреться, и замер, не веря собственным глазам. В углу в кресле расположилась темная фигура. Черные волосы, бледное лицо с провалами глаз. Рокэ Алва молча смотрел на Ричарда, сжимая в пальцах бокал с вином.

— Эр Рокэ?.. — голос Ричарда, слабый и сдавленный, вдруг породил гулкое эхо.

— Эрррр!.. Рррооо-кэээ... Роо-кээ... Рро-кэ... Эрррр! Карр!

Темная фигура в кресле скукожилась, взмахнула черными крыльями, и ворон, почти задев перьями лицо Ричарда, вылетел в распахнутое окно.

Ричард закричал. И окончательно проснулся.

Из-под задернутой шторы струился свет. Похоже, спал Ричард совсем недолго, короткий день еще не угас. Окно было закрыто, кресло в углу пустовало.

Сон. Ему приснился еще один кошмар. Бред какой-то. Что эти мэтры подмешивают в свои тинктуры? А вдруг его пытаются отравить в собственном доме? Ричард издал нервный смешок. Ну разумеется. Рокэ Алва ночами выбирается из заключения, чтобы расквитаться с бывшим оруженосцем. Впору собственной тени бояться…

А все Робер со своими Абвениями и клятвами крови. Альдо четырежды прав: Ричарду следовало дождаться, пока рана затянется окончательно; не нужно было выходить на холод и уж тем более - делать из себя посмешище на глазах у всего двора, на глазах у Придда!

В животе громко заурчало, но при мысли о еде Ричарда замутило, а вот выпить он не отказался бы.

Ричард подошел к зеркалу в кованой раме, которое стояло у стены напротив окна, и сердце ухнуло вниз: на миг показалось, что серебристая гладь отразила бывшего владельца, но уже в следующую секунду Ричард понял: он видит себя — бледного как смерть, с запавшими глазами и всклокоченными волосами. В усыпальницу краше кладут. От этой мысли сделалось совсем не по себе, и Ричард натянуто рассмеялся. Отражение вторило, искривив в некрасивой гримасе рот.

Закатные твари! Он Повелитель Скал, а не мальчишка, что шарахается от теней! Разозлившись, Ричард стащил утреннюю рубаху, на рукаве которой уже выступили капли крови, и швырнул ее на пол. Следовало вызвать мэтра Дюваля, чтобы сменил повязку, но вместо этого Ричард достал из комода свежую одежду, переоделся и вышел в коридор.

Доски пола поскрипывали — Ричарду показалось, что протестующе. Какие глупости! Игнорируя навязчивый звук, он добрался до двери в кабинет и взялся за ручку. Изнутри донесся отчетливый звон — словно задели струну гитары… Холодея, Ричард толкнул дверь. И, улыбаясь, выдохнул. Служанка протирала хрустальные бокалы, и это обыденное зрелище вдруг развеселило его. Девушка — хорошенькая мещаночка из предместья, которую наняли совсем недавно следить за порядком в доме, — с опаской воззрилась на молодого господина, когда тот подскочил к ней и звучно поцеловал в щеку.

— Обед, — провозгласил Ричард, — или ужин! Тащи все, что есть. И вино не забудь.

Служанка, розовея и поправляя выбившиеся из-под чепца волосы, выскользнула из комнаты и вскоре вернулась, чтобы накрыть на стол.

Ричард чувствовал себя лучше. Хорош бы он был, позволив глупым видениям запугать себя. Они говорили с Робером о его бывшем эре, в храме было пыльно и не хватало воздуха, тот рабочий погиб по собственной неосторожности, все остальное ему попросту почудилось в некстати накатившей горячке. Завтра он выставит взашей мэтра Дюваля и перестанет принимать сонные тинктуры. Не хватало еще во время коронации узреть Леворукого со всеми его кошками в придачу.

Мирно потрескивали поленья в камине, свечи наполняли теплыми бликами вечерний полумрак. За окном опадали невесомые снежинки, а не влажные комья, которые сразу таяли на раскисшей земле. Подморозило, и мостовая стыдливо укрылась пушистой белой шалью.

Ричард сидел в кресле у огня, порядком захмелев, и наслаждался покоем. Угли переливались, то загораясь закатным пламенем, то подергиваясь пепельной серостью. Завтра он поедет во дворец, принесет свои извинения Альдо и разузнает, что обнаружили в гробнице. А сегодня он будет лениться. И пить.

Руку свело судорогой, пальцы сами собой разжались, и бокал покатился по полу, разбрызгивая кровь, которая зашипела, задымилась, разъедая ковер, одежду, вгрызлась в плоть до самой кости. Ричард вскочил, попытался отряхнуться и тут же опомнился. Задышал ровнее. Всего лишь вино. Вино не могло навредить.

Два белых зернышка исчезают в горлышках бутылок. «Черная кровь» блестящей струей льется в хрустальный кубок…

— Мы помним то, что хотим забыть, — раздался ровный голос за спиной, — и отчего-то забываем то, что не следует.

Ричард зажмурился и помотал головой. Когда он решился открыть глаза, комната — предсказуемо — была пуста. Он поддел носком домашней туфли бокал так, что тот отлетел к каминной решетке и, жалобно звякнув, разбился — точь в точь как бокал с отравленным вином, которое он едва не выпил тогда.

Стало трудно дышать. Ричард подскочил к окну, неловко дернул портьеру в сторону, толкнул створку. Та не поддалась — древесина разбухла от влаги, намертво заклинив раму.

Ричард дышал ртом, как в детстве во время приступа грудной болезни. Перед глазами заплясали белые точки, и он в панике схватил первое попавшееся под руку — напольную яшмовую вазу и засадил ею в стекло. Посыпались осколки, дышать стало легче.

С грохотом распахнулась дверь, и в кабинет ворвались вооруженные слуги — решили, что на господина напали. Они замерли на пороге, обозревая разгром. Объяснять ничего не хотелось.

— Приберите здесь, — буркнул Ричард под нос и решительно промаршировал к двери.

В спальне уютно мерцал камин, от придвинутой к постели жаровни исходило тепло. Взгляд помимо воли скользнул по комнате, выискивая опасность. Длинные тени от кроватных столбиков множились в свете свечей, ложились на пол и стены темными отметинами — словно шрамы на спине у Алвы, подумалось вдруг. В Варасте ему приходилось видеть Алву без рубашки, и это зрелище преследовало Ричарда ночами не столько потому, что смотреть было неприятно, сколько от попыток представить, на что походила эта спина со свежими ранами.

Ричард выругался сквозь зубы, осознав, что хочет заглянуть под кровать и проверить, не прячется ли там его бывший эр.

Старая Нэн рассказывала о чудовище с закатным пламенем в глазах, что жило под кроватью и выжидало, когда в сердце у человека — по той или иной причине — поселится безграничный ужас. Тогда тварь обретала власть над спящим и утаскивала его в бездонные пещеры под Надорскими скалами. Девочки пищали, обнявшись, прятались под одеяло, а маленький Дикон изо всех сил делал вид, что не верит, хоть живот и скручивало от страха. Сейчас он ощущал себя тем самым Диконом.

Впрочем, вздумай ночной кошмар вылезти из-под кровати, всегда можно всадить ему пулю промеж глаз. Но вот что поделаешь с бесплотным голосом? Не расскажешь ведь никому — еще в сумасшедшие запишут. И без того отличился сегодня…

Сон не шел. Что Робер говорил о клятвах? Зачем Алве освобождать его? Как будто клятва оруженосца еще что-то значила после того, как Ричард попытался отравить эра. А ведь Алва наверняка знал все с самого начала, иначе зачем устроил весь этот балаган? Рассуждал о жизни, смерти, стихи читал — понимая, что яд ему ничем не навредит. А потом подло воспользовался предлогом, чтобы убить братьев Катарины. Откровенно говоря, Ричард и сам не верил в правоту своих рассуждений. Когда это Алве нужен был предлог, чтобы расправиться с кем бы то ни было?

Ричард вдруг разозлился. Он слишком много стал думать об этом мерзавце. Из Багерлее не бегут. Альдо обещал справедливый суд эориев, и с Алвой поступят как должно, воздадут по всем заслугам.

Свою самую главную клятву Ричард принес не от безысходности, а от чистого сердца и с чистыми помыслами: «Клянусь, моя кровь и моя жизнь принадлежат Талигойе и Раканам! Во имя Ушедших и Их именем!» И, как сказал Робер, даже Абвении не могут отменить клятву Древней крови! Теперь жизнь и честь Повелителя Скал без остатка принадлежали Альдо, и никакие кошмары и бывшие Первые маршалы не в силах были этого изменить.

Умиротворенный, Ричард широко зевнул, разделся и забрался под одеяло. Свежие простыни, тепло от жаровни, приятная спутанность мыслей после отличного вина… Сегодня он как следует выспится, возможно, ему даже приснится Катарина, а завтра Ричард непременно поедет к Альдо, ведь место эория — рядом с его сюзереном.

За окном низко завыл ветер, ветка дерева царапнула по стеклу, но под одеялом было тепло и надежно, свечи перемигивались язычками пламени, а под кроватью не таилось никаких чудовищ.

Выспаться ему не позволили. Ричард только-только закрыл глаза, когда громкий стук в дверь разбудил его. Что снилось, он не помнил, но в сновидении точно не было воронов, крови и зеленого тумана, а потому сон был хорошим, и просыпаться совсем не хотелось.

Стук повторился. Настойчивый до неприличия.

Свечи в бронзовом шандале оплыли наполовину, поленья в камине почти прогорели. Похоже, визитеры заявились прямо среди ночи.

— В чем дело? — крикнул Ричард, надеясь, что выбираться из-под теплого одеяла не придется.

— К вам посыльный от Ракана, — послышался голос из коридора. Ричард поморщился. Никакого уважения к государю! Но не ругаться же через запертую дверь...

— Пусть подождет внизу, — крикнул он и опустил босые ноги на ледяной паркет.

Похоже, снаружи наступила настоящая зима, а не то слякотное межсезонье, что стояло уже несколько недель. Ричард отчаянно зевнул и, потянувшись, принялся одеваться. Что могло понадобиться Альдо в такой час? Наверняка важное, иначе он дождался бы утра. Неужели обнаружил что-то в гробнице? Какую-нибудь реликвию? А если — легендарный Щит Скал?

Справившись с застежками камзола, Ричард зашарил рукой под кроватью в поисках сапога, но вместо обуви пальцы нащупали... перо? Не иначе обронил, когда накануне перед сном делал пометки в книге.

Перо оказалось не белым гусиным, а черным. Ричард, оторопев, уставился на находку, отливающую маслянисто-синим, — и отшвырнул прочь, вытер пальцы о штанину. Перо спланировало на постель и нахально улеглось поверх белой простыни — напоминанием о человеке, который давно лишился права называть этот дом своим.

Кто протащил сюда эту гадость?

Коридор был пуст и темен. Все светильники погасли, и Ричарду пришлось вернуться в спальню за канделябром. Решительно, нерадивость слуг перешла все границы! Длинные тени змеились по стенам, и Ричард с отстраненным удивлением отметил, что его рука, сжимающая подсвечник, дрожит.

— Всего лишь перо, ничего особенного, — пробормотал он, успокаивая себя. В ушах отвратительно звенело.

В холле внизу было так же темно и тихо, рыцарские статуи в блестящих доспехах несли караул по обе стороны от двери, правой на шлем нахлобучили ричардову шляпу.

Ричард на мгновение засомневался, не приснился ли ему стук и голос за дверью, но тут от стены отделилась фигура в плаще с капюшоном, надвинутым по самые глаза. от неожиданности Ричард едва не выпрыгнул из собственной кожи, уронил канделябр — свечи рассыпались и потухли. Все, кроме одной.

Человек был невысок и худ — рассмотреть что-то еще не позволяла темнота. Он сдержанно поклонился и протянул конверт.

Ричард раздраженно поднял канделябр с единственной свечой, поставил его на круглый столик на высокой ножке. Мимоходом проверил, как ходит в ножнах шпага — кто знает, что у ночного гостя на уме. Поднес конверт к свету. На воске стоял оттиск Зверя Раканов, так что посланец и в самом деле прибыл от Альдо. Ричард сломал печать и развернул письмо. Почерка он не узнал, но Альдо и раньше не писал ему лично, предпочитая диктовать.

«Ричард, — гласило послание, — ты мне нужен. Человек, который доставил письмо, проводит тебя. Не задавай вопросов, поторопись. Я все объясню при встрече».

Вместо подписи — две буквы. Р.А.

Ричард перечитал письмо еще раз. Неужели в гробнице нашли что-то настолько важное, что Альдо счел нужным показать это только под строжайшим секретом? Неужели и в самом деле — Щит? Печать, кажется, подлинная…

— Постойте тут, я оденусь, — сказал он посланнику, который замер у стены.

Снегопад снаружи почти прекратился, зато поднялся пронизывающий ветер — выл натужно, клацал заледеневшими ветками. Звезды спрятались за темными тучами, и только заснеженная земля давала пищу взгляду. Ричард поежился и прижался щекой к теплой шее Соны. Лошадь нервничала — всхрапывала, перебирала ногами, и Ричард ободряюще погладил ее по морде.

— Понимаю, — проговорил он вполголоса, — мне тоже никуда не хочется сейчас ехать, но мы нужны Альдо.

Проводник терпеливо ждал у открытых ворот, уже верхом на ладном вороном линарце. Стоило Ричарду сесть в седло, как он сорвался в галоп, так что пришлось пришпорить Сону.

Город был пустым и черно-белым, как парадная перевязь Первого маршала. Бывшего Первого маршала, мысленно поправился Ричард. Пушистый снег, не умятый пока еще ногами горожан и колесами экипажей и телег, приглушал стук копыт. Вывески трактиров и незапертые ставни тревожно скрипели на ветру, фонари не горели.

Смотреть по сторонам было некогда. Проводник ни разу не оглянулся удостовериться, что герцог Окделл поспевает за ним, и Ричарду иногда приходилось ориентироваться лишь на звук, чтобы не отстать, не пропустить поворот. Он слабо представлял, куда именно они направляются, понимал только, что не во дворец.

Щеки горели от кусачего ветра, глаза слезились, дыхание оседало на коже колким инеем. Ричард оглушительно чихнул, а когда звон в ушах утих, понял, что его спутник остановился, и в оторопи уставился на стены с узкими бойницами и массивными воротами.

Багерлее?

Оглашая ночь хриплым карканьем, со стен сорвались черные птицы. Вороны приветствовали Повелителя Скал.

Внутри оказалось точно так, как рассказывал Робер — тюрьма, каких сотни. Башни, стены, коридоры. Холодно и мрачно. И пусто.

Отперев ворота, человек Альдо оставил его у входа в безлюдную привратницкую, молча указал рукой направление. Ричард привязал Сону к коновязи и вошел — как нырнул — в длинный коридор, через равные промежутки освещаемый факелами в толстых железных кольцах.

Ричард ожидал, что его встретят, но через десяток шагов понял, что он здесь совершенно один, и остановился. Гулкое эхо его шагов еще пару мгновений гуляло между стен. Вот появится сейчас заспанный караульный, и Ричарду придется объяснять, как он тут оказался. С другой стороны, он был бы только рад компании.

Коридор раздваивался, и Ричард в нерешительности переступил с ноги на ногу. Правый или левый? Хоть монетку бросай.

— Ррри-карррд, — раздался резкий вопль у него над головой, и, задев шляпу оторопевшего Ричарда, на пол приземлился большой черный ворон.

Птица наклонила голову, разглядывая его блестящим глазом, приоткрыла клюв, издала очередное «каррр» и вразвалку проследовала в левый коридор.

Ричард отмер, судорожно выдохнул и двинулся вправо, нырнув в зияющую тьму. Но скоро остановился, ощутив нечто странное. Звуки исчезли — вообще. Он топнул по каменному полу — ничего. Выругался, но не услышал собственного голоса. Зато стало светлее. Ричард посмотрел вперед: стены на глазах покрывались зеленой светящейся плесенью, которая оползала на пол и текла ему навстречу. Пахнуло мертвыми лилиями, и Ричард, заорав что есть силы и не произведя при этом ни звука, бросился назад и — в левый коридор, со знакомыми факелами в железных кольцах...

Слух вернулся. Птица одарила Ричарда укоризненным взглядом и медленно прошествовала вдоль запертых дверей. Факелы вдруг вспыхнули и с шипением погасли, Ричард оказался в кромешной темноте. Он схватился за стену в поисках опоры и хоть какого-то осязаемого ориентира. Прохлада камня дарила небольшую уверенность. Тверд и незыблем… Сердце замедлило сумасшедший бег, постепенно во тьме проступили очертания дверей.

Ричард оглянулся и побежал: сзади наползал, клубясь, мертвенно-зеленый туман.

Коридор закончился слишком быстро — тупиком с массивной дверью в стене. От безысходности Ричард схватился за ручку, рванул на себя. Обитое железом полотно поддалось, и, не успев обрадоваться, он кинулся внутрь, захлопнул дверь прямо перед алчно змеящимися щупальцами. Тяжело дыша, отступил на шаг, лихорадочно проверил щели: зеленый туман не просачивался. Пока.

Происходящее слишком напоминало кошмар. На всякий случай Ричард ущипнул себя за руку — и зашипел от боли.

— Как погляжу, юноша, — за спиной раздался голос, который невозможно было спутать ни с каким другим, — вы продолжаете попадать в неприятности.

Сейчас он обернется и убедится, что голос — всего лишь плод разыгравшегося воображения.

Ричард обернулся. Бывший Первый маршал Талига отсалютовал ему хрустальным бокалом, полным красной дымящейся жидкости.

— Что вы здесь делаете? — спросил Ричард.

Рокэ Алва полусидел-полулежал на узкой кровати у дальней стены, прислонившись спиной к каменной кладке и подобрав под себя одну ногу. Растрепанные волосы, которые всегда были длиннее, чем позволяли приличия, отросли еще больше и сейчас спускались ниже лопаток. «Если бы Рокэ, ну, скажем, косу заплел, вышло бы в руку толщиной», — кажется, так он рассказывал Айрис, вернувшись домой после Варастийской кампании. Вот дурак!

— Что я здесь делаю? — изумился Алва. — Создатель с вами, юноша. Пребываю в заключении, пока господин в белых штанах не решит, как со мной поступить.

Он что, говорит про Альдо? Альдо! Это с ним должен был встретиться Ричард, а не с этим... Этот вертел бокал в пальцах, рассматривая странную дымящуюся жидкость на просвет.

— Где Альдо? — спросил Ричард, подозревая, что своим вопросом вызовет очередные насмешки. Но Алва лишь досадливо поморщился:

— Вы задаете неправильные вопросы. На ваше счастье, мы не ограничены четырьмя, как в старых сказках, помните? “И сказал старый колдун прекрасному юноше: четыре ответа дам тебе, но за каждый взыму плату”. Да не стойте истуканом, располагайтесь. Рассвет наступит еще не скоро...

Оставаться не было никакого желания, но за дверь Ричард добровольно не сунулся бы. Он оглянулся в поисках свободного места и, бросив отсыревший плащ на стол, присел на колченогий табурет.

Помещение как две капли воды походило на комнату Ричарда в Лаик. Было невыносимо холодно — а Алва сидел босой, в полурасстегнутой рубахе. Неужели не мерзнет? Камни, наверное, ледяные… Ричард думал о чем угодно, только не о том, что впервые со злополучного вечера отравления остался наедине с Алвой, и тот беседует с ним, будто ничего не было.

— Прошу прощения, — продолжил Алва, — не могу предложить вам вина. Древняя кровь — экзотический сорт, и, боюсь, его употребление может отразиться на вас непредсказуемо.

Он слегка качнул бокал, и жидкость облепила стенки изнутри, словно и впрямь была кровью. Алва отпил, его губы окрасились карминово-красным. Он, словно извиняясь, повел плечом и сказал:

— Приходится восполнять потери.

Ричард только сейчас увидел, что манжеты белой рубашки Алвы запятнаны бурым — как если бы под тканью кровоточила рана.

— Что это такое? Там, — Ричард кивнул в сторону запертой двери. Алва был злом знакомым и мирно настроенным, хоть и насмешничал по обыкновению, а странная зелень в коридоре пугала до дрожи.

— А вот это, — Алва внезапно подался вперед, напряженный, как натянутая струна, — уже правильный вопрос. Я, если изволите заметить, ограничен в своих перемещениях и не осведомлен о том, что происходит снаружи. Могу лишь предположить, что ваш возлюбленный анакс, который сует свой нос в дела, в коих ни кошки не смыслит, совершил выдающуюся глупость. Совершил же?

— Он не... — запротестовал Ричард, но тут же умолк, вспоминая кровь на мраморном полу храма и зеленые щупальца, что взбирались по одеждам придворных. — Гробница Октавии, но ведь...

Алва невесело рассмеялся:

— Что и требовалось доказать. Излом, юноша, весьма интересная штука, — он покосился на собственный рукав, замаранный кровью, — Любое действие может привести к непредсказуемым событиям. Как, например, ваше появление здесь.

— Я не понимаю, — признался Ричард обреченно. Голова гудела.

Алва хмыкнул и со вздохом откинулся назад:

— Чтобы понять, нужно изучить предмет. Я занимаюсь этим не первый год, но не имею ни малейшего представления, как с этим справиться.

— Справиться с чем? — спросил Ричард. Он чувствовал себя глупым, как деревенский дурачок, и начал раздражаться.

Алва качнул бокал, сделал глоток и лишь затем перевел взгляд на собеседника:

— С гибелью мира, разумеется, — произнес он небрежно, словно обсуждал мелкую неприятность вроде зарядившего дождя. И тут же его лицо исказилось, он отставил бокал в сторону и закрыл глаза ладонями — таким знакомым Ричарду жестом.

Алва просидел так несколько мгновений, а когда отнял руки, обе его щеки — от внутренних уголков глаз до изогнутых в кривой гримасе губ — пересекали темные царапины, наливающиеся кровью... Нет! Не царапины, осознал вдруг Ричард. Кровь сочилась из глаз Алвы.

— Что... Что у вас с глазами? — Ричард прикусил язык: сейчас его отчитают за несдержанность, как это бывало. Но Алва провел ладонью по щеке, размазывая кровавые потеки, посмотрел на испачканные пальцы, поморщился, отер руку о простыню, потянулся к бокалу и сделал глоток. Поморщился снова.

— Как я уже говорил, приходится восполнять. Если вам когда-нибудь скажут, что нет ничего пошлее, чем напиваться в одиночестве, — не верьте. Нет ничего пошлее, чем напиваться собственной кровью.

Алва отставил опустевший бокал в сторону и принялся закатывать рукав; запястье покрывала повязка, уже пропитанная красной влагой.

— Вы что-то очень бледны, Ричард, — сочувствующе проговорил он, разматывая ткань. — Предлагаю вам отвернуться, зрелище это малоэстетичное.

Ричард с трудом сглотнул, не в силах отвести взгляд от бледных пальцев. Под повязкой обнаружилась страшная рваная рана: Алва поднес к ней бокал, собирая закапавшую кровь.

— Что вы делаете? — выдавил из себя Ричард. Он боролся с дурнотой, наконец сообразив, что за Древнюю кровь пил Алва. — Это... это отвратительно.

Алва вздернул бровь и отпарировал:

— Не могу с вами не согласиться. Но это единственный способ оставаться в относительном здравии и трезвом уме. Пока у меня нет желания радовать вас своим хладным трупом. Время слишком неудачное.

— Но зачем? — Ричард смешался, пытаясь понять, какой вопрос занимает его больше всего. — Почему — кровь?

— Я не стану рассказывать вам об Изломе Эпох, поскольку предмет этот слишком обширен. Понадобится не день и не два, а я рассчитываю, что с рассветом зеленая дрянь уберется, и вы сможете меня покинуть. Гробница Октавии, значит? — сказал Алва задумчиво, очевидно, желая сменить тему. — Все нынешние храмы стоят на местах древних святилищ, местах силы. И многие из них построили для того, чтобы не пустить в наш мир скверну — по крайней мере, так писали в книгах, что мне удалось раздобыть. Судя по тому, что вчера из всех щелей полезла зелень, ваш златокудрый идиот на добрую хорну приблизил мир к его концу.

Алва одернул рукав поверх заново наложенной повязки, спустил босые ноги на каменный пол и в два быстрых шага оказался по другую сторону стола. Он оперся ладонями о столешницу, наклонился так, что Ричард почувствовал его дыхание, и спросил тихо и настойчиво:

— Вы были там, юноша. Что вы видели?

… Струйки крови на мраморном полу. Удушающе-сладкий запах гнилых лилий. Зеленые сгустки тумана взбираются все выше и выше, чтобы вцепиться в горло Ричарда…

Похоже, он произнес это вслух, потому что Алва серьезно кивнул:

— Не удивлюсь, если ваш друг Эпинэ видел что-то подобное. Повелители всегда видят больше, даже если не знают, куда смотреть.

Ричард отрицательно замотал головой.

— Нет? Ну что же, я могу и ошибаться. Пожалуй, Эпинэ слишком витает в облаках, чтобы замечать грязь под ногами.

Показалось, или и впрямь стало еще холоднее? Ричард сжал челюсти, чтобы не стучать зубами, а Алва, полураздетый, босой, стоял напротив, и словно не чувствовал продирающей до костей стужи. Бокал с кровью у его постели исходил паром.

Алва проследил за взглядом Ричарда и усмехнулся.

— Древняя кровь, — протянул он. — Надо же, какая ирония: Багерлее для меня сейчас самое безопасное место. Стоит почтенным горожанам узреть эдакое извращение, они с радостью нарекут меня противным Создателю существом и устроят какую-нибудь затейливую казнь. Вспомнят традиции первых эсператистов, да вот хотя бы про забивание камнями. А участие Повелителя Скал придаст действу поистине сакральный смысл.

Он многозначительно посмотрел на Ричарда, словно приглашал извлечь из-за пазухи припасенный булыжник.

— Зачем вы вернулись? — выпалил Ричард, не желая поддаваться на очевидную провокацию. — Ради этого ничтожества Фердинанда?

Алва откинул голову назад и расхохотался.

— Вот в этом вы весь, юноша. Фердинанд Оллар — ничтожество, Рокэ Алва — зло во плоти, Катарина — непорочная святая, а молодой человек в белых штанах — самый настоящий анакс.

Ричард вцепился пальцами в край столешницы так, что побелели костяшки, но Алва совершенно неожиданно протянул руку и взлохматил ему волосы.

— Ваша неиспорченность мешает вам жить, — он криво усмехнулся и отступил к постели, где снова устроился спиной к стене, и подхватил наполненный бокал. — Если притвориться, что это «Дурная кровь», и не дышать, когда пьешь, получается вполне сносно.

Пить, однако, он не стал, а лишь окунул в жидкость кончик пальца и поднес руку к свече:

— Древняя кровь, юноша, — наше проклятие. Когда я говорю «наше», я имею в виду всех Повелителей. Вы задумывались когда-нибудь, почему так редко клянутся кровью?

— Даже Абвении не в силах отменить клятву Древней крови… — вырвалось у Ричарда.

Во взгляде Алвы мелькнул интерес.

— Надо же, а вы не безнадежны, — сказал он, кажется, почти искренне.

Ричард почувствовал, как щеки заливает краска, но не признаваться же в самом деле, что, не будь вчерашнего разговора с Робером… А Алва тем временем продолжил:

— Клятвы Древней крови, принесенные Повелителями, обладают особой силой. Став Первым маршалом, я поклялся, что моя кровь и жизнь принадлежат Талигу и Фердинанду Оллару, и эту клятву пока никто не отменял. Так что, — он сделал круговое движение кистью, взбалтывая содержимое бокала, — я сижу здесь и жду, пока ваш драгоценный Альдо Ракан свернет себе шею — а он ее рано или поздно свернет, — чтобы вернуться к своим обязанностям: служению моему королю и Талигу.

— Вы могли бы служить истинному королю, — буркнул Ричард, растирая замерзшие руки, — а не жалкому узурпатору. Все Повелители, кроме вас, принесли клятву Ракану…

Договорить он не успел. Алва вскочил, схватил Ричарда за грудки и рванул вверх, вздергивая с табурета. Глаза у него были совершенно безумные.

— Что вы сделали, Ричард? — сквозь зубы прошипел он. — Как именно вы поклялись?

Ричард попытался вырваться, но Алва держал крепко.

— Я поклялся, что буду служить Альдо, — огрызнулся он, стараясь сохранить невозмутимость. Синие глаза сузились, и Алва процедил:

— Сейчас вы дословно повторите свою клятву. И не пытайтесь меня убедить в том, что вы со своими романтическими бреднями успели ее позабыть. Ну же, юноша!

Ричард пожал плечами:

— Я сказал: “Клянусь, моя кровь и моя жизнь принадлежат Талигойе и Раканам, во имя Ушедших и Их именем”.

Алва разжал пальцы, и Ричард упал на свой табурет, тяжело дыша, а его спина покрылась холодным потом. Алва, бледный, с окровавленным лицом, отступил к кровати и опрокинул в себя с половину бокала. Скривился, вытер губы рукавом и уселся на самый край постели, вытянув перед собой ноги.

— Вам следует быть осторожнее с клятвами, Ричард, — проговорил он сухо. — Нарушите по пылкости натуры и получите подземное озеро на месте Надора. Впрочем, ваша клятва хотя бы объясняет, как вы тут оказались.

Если объяснение и существовало, для Ричарда оно оставалось тайной за шестнадцатью печатями. Или Алва хотел сказать, что на Изломе Альдо нужны все Повелители? Но в таком случае…

— Но в таком случае, почему тут нет Робера и этого… Придда?

— Ни Эпинэ, ни тем более Придд не давали мне никаких клятв и не нарушали их. Им нечего искупать, — сказал Алва отсутствующе.

...Два белых зернышка исчезают в горлышках бутылок. «Черная кровь» блестящей струей льется в хрустальный кубок…

Ричард вскочил, опрокидывая табурет, ткнул пальцем в сторону Алвы:

— Вы знали! Вы с самого начала знали, что я… что вино отравлено!

— Забавно, — протянул Алва. — Отравитель обвиняет отравленного в том, что тот не остановил его. Может, мне извиниться за то, что не умер?

— Если вы ждете извинений, то их не будет, — вспыхнул Ричард.

— Создатель с вами, юноша, — дернул плечом Алва. — Если бы я ждал извинений от всех, кто хотел или пытался меня убить, вам пришлось бы стать в очередь, раза три огибающую кольцо Эрнани.

— Зачем я тут?

— А вот это, — задумчиво проговорил Алва, сверля Ричарда взглядом, — я и пытаюсь понять.

Он снова пригубил из бокала, и Ричарда замутило при виде кровавых разводов на тонком хрустале.

— Вам обязательно это делать? — возмутился он.

— Видите ли, герцог Окделл, — Алва вздохнул, — когда ваш анакс полез ломать то, что ломать не следовало, меня посетила та самая зелень, от которой вы сейчас прячетесь в моей… гм… резиденции. А незадолго до этого у меня внезапно открылось кровотечение, и я подумал, что в старых легендах вполне может содержаться доля правды. Да и терять мне, собственно, было нечего. Этот туман мне не понравился, и его было много, так что пришлось принимать меры. — Алва криво усмехнулся. — Знаете, вскрывать себе вены без кинжала — то еще удовольствие. Зато, окропленная кровью, эта дрянь убралась. Осталось только одно досадное последствие: рана никак не затягивалась, и я воспользовался бокалом, учитывая, что отступивший противник вполне мог вернуться. А когда единственный доступный мне сосуд оказался до краев заполнен, я понял, что дело плохо. Пришлось возвращать кровь туда, откуда она вытекла. — Алва снова поморщился. — И это, как ни странно, помогло. Во всяком случае, отчасти.

Ричард смотрел на Алву во все глаза.

— И что теперь? — спросил он, с дрожью наблюдая, как в уголках глаз Алвы набухают кровавые слезы.

— Теперь? — Алва пожал плечами. — Теперь я как дырявый сосуд, из которого постоянно что-то вытекает.

Ричарда передернуло, и Алва раздраженно бросил:

— Если мерзнете — оденьтесь!

Ричард не стал спорить, накинул на плечи холодный плащ и взял перчатки, чтобы согреть озябшие руки. Из-под обшлага выглянул угол сложенной вчетверо бумаги, и он извлек ее на свет. Альдо. Как же он забыл! Его ждет Альдо, а там зеленая мерзость… Ричард вскочил.

— Ну и куда это вы собрались? — горячие пальцы ухватили его за запястье. Письмо словно по волшебству переместилось в руку Алвы.

— Как интересно, — протянул он, рассматривая оттиск на конверте. — Зверь Раканов…

— Да как вы смеете, — взвился Ричард, свободной рукой пытаясь отобрать письмо. Алва хмыкнул, отпустил его запястье:

— Если желаете распрощаться с жизнью, не стану вас задерживать, — он уронил конверт на стол и жестом указал на дверь.

Ричард в бешенстве схватил бумагу, развернулся на каблуках и в три шага оказался у выхода, рванул ручку на себя… Дверь не поддалась. Открывается в другую сторону? Он выругался сквозь зубы и навалился плечом. Дверь не сдвинулась ни на волос. Алва наблюдал с каменным лицом, скрестив руки на груди.

Ричард сдержал детское желание пнуть дверь ногой, вместо этого сделал глубокий вдох и обернулся.

— Что это значит? — спросил он.

— Это — весьма неопределенное понятие, чтобы я мог ответить на ваш вопрос.

— Почему дверь заперта? — Ричард был настроен решительно.

— Ответ очевиден. Это — Багерлее. Тут все сидят под замком.

— Я не позволю над собой издеваться! — Ричард и сам понимал, что звучит глупо, но не мог остановиться.

Глаза Алвы насмешливо сузились:

— Вы сами заявились сюда среди ночи, и, уверяю, ваше общество мне приятно в той же степени, что и мое — вам.

— В таком случае, — выпалил Ричард, — почему вы не прикажете своим холуям запихнуть меня в карету и выставить за пределы Талига? Хотя, простите, вы ведь не в том положении, чтобы кому бы то ни было приказывать.

Алва улыбался:

— А вы изменились, Ричард, — протянул он с одобрением в голосе. — Указать слабому его место — весьма достойно Повелителя Cкал. Вот только…

Ричард и выдохнуть не успел, как Алва оказался рядом, заломил ему руку за спину, выхватил из ножен шпагу и прошептал на ухо так, что волосы на загривке стали дыбом:

— … никогда не стоит недооценивать противника, каким бы немощным он не казался.

Ричард почти забыл, как это — стоять со шпагой против Алвы во время учебного боя. Оказаться безоружным и видеть лицо в кровавых разводах так близко — было страшно.

Трястись в закрытой карете, терзаясь неизвестностью, было еще страшнее. Открывать шкатулку, надеясь и ожидая укола отравленной иглы, было страшнее вдвойне. Но обнаружить, что эр просто вышвырнул его, не сочтя достойным возмездия, — вот что было по-настоящему убийственно.

И Ричард развернулся, высвободил руку, которую Алва не стал удерживать, шагнул вперед, так что острие шпаги уперлось ему в грудь, и, растянув губы в кривой улыбке, отражающей ухмылку на лице Алвы, процедил:

— И что теперь? Отомстите наконец? Или духу не хватит?

— Вы… — Алва переменился в лице, приоткрыл губы, словно пытался вдохнуть и не мог. Глаза его закатились, шпага, дребезжа, упала на пол. Он неловко взмахнул рукой, и Ричард увидел, как рукав рубашки набухает кровью. А потом колени Алвы подогнулись, и он завалился лицом вниз.

— Герцог Алва… — позвал Ричард нерешительно. Алва не отозвался.

Ричард опустился на колени рядом с неподвижным телом, перевернул Алву на спину. Из-под плотно закрытых век сочилась кровь. Он осторожно потряс Алву за плечо — голова мотнулась из стороны в сторону, безвольно, как у тряпичной куклы.

Пожалуй, Ричард испытывал досаду. Что прикажете теперь делать? Сидеть в запертой комнате и безучастно наблюдать, как сама собой исчезает главная головная боль Альдо? Но с другой стороны... Если утром стражники найдут его рядом с окровавленным телом, кто поверит, что герцог Окделл, правая рука анакса, абсолютно ни при чем? Чернь тут же станет вопить о политическом убийстве. Он не должен позволить и тени подозрения пасть на Альдо.

Алву нужно спасать. Позвать на помощь? Но он уже пытался открыть дверь, а оказаться один на один с зеленой мерзостью... Ричарда передернуло.

Он лихорадочно огляделся, собираясь с мыслями, и взгляд его зацепился за бокал у кровати, наполовину наполненный кровью. Он вскочил, споткнулся о собственную шпагу, та заскользила по полу, раздался звон — бокал упал, разлетелся на мелкие осколки.

Оторопев, Ричард обозрел учиненный им хаос.

— Восполнить потери… восполнить потери… — пробормотал он растерянно. Алва лежал у его ног, бездыханный, он был мертвенно бледен, под глазами залегли уже не синие — черные тени, скулы заострились, и Ричард понял, что если сейчас же что-нибудь не предпримет, его последним воспоминанием о бывшем эре станет эта кошмарная окровавленная маска.

Он с сомнением посмотрел на свои руки. Стянул перчатки. Безумие. То, что он собрался сделать, — чистой воды безумие. Ричард поморщился, словно от зубной боли, и, решившись, взял кинжал, сделал глубокий вдох и провел лезвием по запястью. Кожу обожгло холодом, но больно не было. Он медленно поднес руку ко рту Алвы, отстраненно наблюдая за ярко-алыми каплями, стекающими вниз, прямо на приоткрытые губы.

Кап... Кап-кап... Кап-кап-кап… Все быстрее и чаще, весенней капелью...

Алва никак не реагировал. Неужели зря? Ричард все неправильно понял и сидит тут, дурак дураком, с разрезанным запястьем, заливая рот бывшего эра кровью. Да если бы Алва пришел в себя на мгновение, он первый посмеялся бы над Ричардом… Но не отступать же теперь, в самом деле! Ричард сосредоточенно сдвинул брови и повторил то, что в детстве проделывала старая Нэн, когда он отказывался глотать отвратительное варево из сосновых иголок и листьев ветрухи, лечившее от грудной болезни, — зажал Алве нос.

Ричард не был уверен, что Алва дышит, но метод себя оправдал: что-то булькнуло, на белом, таком беззащитном сейчас горле заходил кадык, и Алва глотнул крови — крови Повелителя Скал.

Особого эффекта, на первый взгляд, это не возымело. Щеки Алвы по-прежнему оставались мелово-белыми, а растрепавшиеся черные волосы, слипшиеся и заскорузлые, лишь подчеркивали мертвенную бледность.

В ушах шумело, а перед глазами замелькали белые точки. Потом исчез свет, будто задули все свечи разом, и Ричард провалился в темноту, но не успел испугаться, как зрение вернулось.

«Я истекаю кровью», — вяло подумал он. Держать руку на весу становилось все сложнее, и Ричард прижался спиной к ножке стола, чтобы не упасть на пол рядом с Алвой. Голова плыла, а мысли вытекали вместе с жизнью, не задерживаясь, ускользая. Все померкло.

«Я слепну», — безразлично понял Ричард. Сделалось холодно, хотя мгновением раньше казалось, что холоднее быть уже не может. В ледяной тьме проявились зеленоватые звезды — далекие и колючие, и Ричард вдруг вспомнил, что эр Рокэ ушел с бакранкой, у которой умер муж. А он лежит на крыше хаблы, пялится в звездное небо и не может уснуть, потому что знает, чем двое занимаются там внизу, это неприлично и недостойно, ведь Катарина... При чем здесь Катари? Ричарду было обидно, потому что эр никогда не смотрел на него, как на эту незнакомую девушку, — словно ему не все равно. Что за чушь, почему эр Рокэ вообще должен на него так смотреть?

Рассвет все не наступал, а зеленые звезды медленно вращались над головой, затягивая его в бездонную туманную воронку. Как же он замерз...

Послышался шорох, и Ричард, окоченевший, неподвижный как статуя, вроде той, что зимой вырубают изо льда забавы ради, с трудом повернул голову на звук. Алва, почему-то в родовых цветах Окделлов, обнимал бакранскую девушку, на шее которой горел алый камень. Точно такой, как ройя, которую Алва подарил Катари. Но при чем здесь Катари?

— Вам, юноша, никогда не будет везти в игре, — Алва улыбался, а в глазах девушки стояли слезы. Ричард присмотрелся. Драгоценный камень на белой шее оказался кровью, не ее — Алвы, просто кровь на багровом одеянии была незаметна. Бакранка вскрикнула и стала медленно оседать, Алва попытался ее подхватить, но девушка исчезла, растворилась в стелющемся по земле зеленом тумане и превратилась в хрустальный кубок, наполненный вином. Алва поднял его. Ричард знал, что вино — отравлено.

— Не... на-до, — губы не слушались, все тонуло в зеленом тумане, и Алва его не слышал; поднес бокал к губам и отпил. — Не надо! — закричал Ричард и понял, что не в силах издать ни звука.

Он зажмурился, чтобы не видеть, и...

— Ричард... Ричард, проснитесь! — жаркий шепот — нет, крик! — в самое ухо.

Кто-то настойчиво тряс его за плечи, и Ричард протестующе замычал, отказываясь открывать глаза. Он замерз, он устал, а зеленый туман обещал покой и забвение, баюкал в своих призрачных объятиях, словно самая мягкая перина...

Ругательство, хлесткий удар по щеке — подступили слезы. Захотелось зареветь, уткнувшись лбом в плечо Рокэ... При чем тут Рокэ? Конечно же, он имел в виду Нэн. Ну почему его просто не могут оставить в покое!

— Ричард! Вы должны открыть глаза!

Почему он всегда и всем должен!

— Не слушай! — шелестел гостеприимный зеленый сумрак.

Как же надоело!

— Ты отдохнешь… — шорох весенней листвы на мертвом дереве.

Как надоели эти требовательные голоса!

«Вы потомок Алана Святого и сын Эгмонта Окделла, сын мой, и должны...»
«Вы надежда Людей Чести и Талигойи, мой мальчик, вы должны...»
«Называйте меня Катари, Дикон, вы должны...»
«Мы истинные эории, Надорэа, и мы должны...»
«Обязанностей, юноша, у вас нет и не будет...»

Как странно. Последний голос выбивался из общего хора. Хоть кому-то он ничего не задолжал. Или...

— Да придите же в себя, Окделл!

Он разлепил склеившиеся от влаги ресницы. Кажется, слезы замерзли и превратились в иней... Ричард попытался сосредоточить взгляд. Синее на белом... Лицо Алвы, перекошенное от гнева и... чего-то еще?

— Я предполагал, что умом вы не блещете, но какого Леворукого вы тут учинили? Торопитесь в Рассветные сады?

Голос Алвы дробился эхом, Ричард слышал слова, но не понимал их смысл. Прямо сейчас ему нужно было согреться и поспать. Он подтянул колени к груди, свернулся в клубок, укрываясь толстым изумрудным покрывалом бесчувствия. Его снова затормошили, подхватили под мышки, куда-то потащили. В темноте над головой, протестуя, зароились колючие зеленые звезды...

Кто-то с силой разжал ему зубы, и в рот полилась теплая жидкость. Теплая... Ричард жадно глотнул и закашлялся от металлического привкуса. Желудок взбунтовался, но чужие руки держали крепко, и за первым глотком последовал второй, ускоряя ток крови, согревая.

Звезды вспыхнули, прогоняя тьму и холод, но резкий свет ослепил, и Ричард снова перестал видеть. Сияние жидким пламенем стекло на кожу, все тело скрутило судорогой, и Ричард закричал, раскинув руки, сгорая заживо.

Над головой пронеслась тень птицы, взъерошила волосы кончиком крыла, и в этой тени он увидел, как вино блестящей струей льется вверх — из хрустального бокала в кувшин. Яркий свет сделался приглушенным, и оказалось вдруг, что это отблески огня из камина. Они падали на изящный инкрустированный серебром столик. Две белые крупинки выскочили из темных бутылочных горлышек и спрятались в перстне, алеющем у Ричарда на пальце.

— Мы помним то, что хотим забыть, — послышалось за спиной, — и отчего-то забываем то, что не следует.

— Я помню, — тихо возразил Ричард, и голос, гулкий и тревожный, как набат, словно бы идущий из ниоткуда и одновременно со всех сторон, провозгласил:

— Клянусь, моя кровь и моя жизнь принадлежат Талигойе и Раканам! Во имя Ушедших и Их именем!

Крылатая тень рухнула вниз, увлекая за собой Ричарда — на верхнюю площадку зубчатой башни, из-за которой поднималось солнце. Падение на камни вышло таким жестким, что Ричард пришел в себя — на узкой постели в камере Багерлее. Синие глаза, трезвые и внимательные, оказались совсем рядом, став точкой опоры в изменчивом мире.

— Что... — язык не слушался, — что я... вы...

— Ваша безумная эскапада, юноша, оказалась удачным решением.

Алва что — его хвалит? Но почему у него такой сердитый голос?

— Я не...

— Вот именно, вы не! Вы же видели, что раны здесь не закрываются. Вы могли истечь кровью!

— Нужно было... восполнить...

— Восполнили в полной мере.

Голос Алвы сочился ядом, но во взгляде застыла — неужто тревога? Он продемонстрировал запястье и, прочтя вопрос на лице Ричарда, продолжил:

— Кровь Повелителей в самом деле обладает удивительными свойствами. Когда я пришел в себя и обнаружил, что раны мои исчезли, а вы валяетесь в луже собственной крови, мне ничего не оставалось, только поделиться своей...

Алва открывал рот, рассказывая, но Ричард не слышал ни слова. Снова волной накатила дурнота, металлический привкус на языке усилился, в глаза брызнул нестерпимый свет, кожа горела, объятая зеленым пламенем. Удар по щеке привел его в чувство.

— Не... надо, — жалобно протянул он. — Больно...

Губы Алвы дрогнули, он отпрянул, но глаз не отвел.

Ричарду и вправду было больно — и совсем не от удара. Неужели еще недавно ему казалось, что тут холодно? Жидкое пламя бежало по венам, оплавляя плоть изнутри, и Ричард поднял руки к лицу, ожидая увидеть ожоги. Кожа была ровной и гладкой, даже там, где он полоснул кинжалом.

Алва говорил:

— Не могу этого объяснить, по крайней мере пока. Очевидно, кровь Повелителей способна не только отгонять туман, но и залечивать раны. Но кто знает, что случилось бы, напои вы своей кровью другого человека. Что вы делаете?

Ричард удивленно уставился на собственные руки — когда он успел расстегнуть камзол?

— Душно, — сказал он извиняющимся тоном и, задыхаясь от новой волны жара, сел, прижался лопатками к стене в надежде остудить спину. Камни оказались раскаленными: по ту сторону, похоже, была печь. Неудивительно, что Алва... На нем слишком много одежды! Ричард потянул за ворот рубашки, содрал ее с себя, обрывая завязки, наклонился стащить сапоги.

— Ричард, с вами все в порядке? У вас жар...

Прохладная ладонь легла ему на лоб, и Ричард вцепился в нее обеими руками, не желая, чтобы ее отняли. Его забросило в варастийские степи, в раскаленные пески багряноземельской пустыни. Сухой горячий воздух раздирал легкие, не давал дышать и думать... Алва отнял ладонь, и Ричард всхлипнул, попросил вернуть ее, но вместо слов выходило мычание. Он дернул завязки штанов — казалось, еще немного, и от снедающего его жара ткань затлеет и вспыхнет.

— Ричард, что вы делаете? — пальцы Алвы сжали его подбородок, заставляя поднять голову.

— Не надо... — проскулил он. Ричард и сам не помнил, что хотел сказать. Не надо больше света? Не надо огня? — Пожалуйста...

Он схватил Алву за запястье, застонав от ощущения прохлады под пальцами, и прижался к ладони щекой, потерся, точно собака, что вымаливает ласку.

Алва шумно втянул воздух и произнёс сквозь зубы:

— Что. Вы. Творите.

Но Ричард уже не осознавал себя. Сейчас им двигала одна потребность: дотронуться, вжаться — остудить пожирающее его пламя. Он ткнулся ртомв ладонь Алвы, впился в кожу зубами — словно свежего воздуха глотнул. Его руки по собственному почину скользнули вверх, и Ричард разочарованно всхлипнул: ткань рубашки скрывала от него вожделенную прохладу. Он слепо зашарил по груди Алвы, запустил пальцы под распахнутый ворот — и рванул, избавляясь от мешающей одежды. Не соображая, что делает, он приник ртом к шее, лизнул, снова лизнул, собирая языком учащенное биение пульса, и этого тоже было недостаточно. Он придвинулся ближе, впечатал себя в Алву — в полную силу, в полный рост; от неожиданности тот потерял равновесие и опрокинулся на спину. Ричард повалился сверху.

Тело к телу, кожа к коже...

Ричарду казалось, что он слышит шипение — словно плеснули воды на раскаленный камень, только этим камнем был он сам, а воды было мало, так чудовищно мало... Но если вжаться, обхватить покрепче, оплести собой, впиться губами — где придется, хотя бы вот тут под ключицей... Потереться лбом, задеть подбородком твердый бугорок соска — не думая, впустить его в рот, сжать зубы...

— Ричард! — окрик пробился сквозь плотный туман.

Некогда... нужно тушить пожар. Слизнуть солоноватую испарину с чужой кожи, выгнуть спину, сильнее притиснуться животом...

Прохладные руки легли на плечи, потянули, надавили, перевернули, и теперь Ричард лежал на спине. Попытался привстать, но Алва держал крепко, не давая пошевелиться.

Ричард взвыл, будто обезумев. Что за пытка — поставить рядом с умирающим от жажды человеком кувшин с водой — и не дать ни глотка. Он рванулся, забился, выворачиваясь, Алва выругался, тряхнул его за плечи, на долю мгновения ослабил хватку, и Ричард воспользовался этим, чтобы обвить руками его торс и уткнуться носом в шею, издавая при этом какой-то жалобный скулеж. Алва попытался оторвать его от себя, но Ричард заелозил на скомканных простынях, вскинул бедра, чтобы высвободить прижатые к постели ноги.

— Да что же с вами такое?! — будь Ричард в себе, он непременно заметил бы что-то близкое к отчаянию в этом возгласе. Но ему было хорошо — почти хорошо лежать так, вцепившись пальцами в спину Алвы, пока закатное пламя, которое бушевало в груди, утихает, стекает ниже, еще ниже… и неожиданно взрывается вспышкой возбуждения внизу живота.

Лежать стало неудобно — восставший член, прижатый сверху бедрами Алвы, требовал ласки. Ричард не испытывал смущения или неловкости — только страх: ему казалось, что стоит разжать объятия — и он тут же провалится в сверкающую пустоту, сгорая заживо в зеленом пламени. И он держался за Алву, впиваясь пальцами в спину до синяков, до кровавых отметин от ногтей. Алва выдохнул сквозь зубы, и этот выдох коснулся воспаленного лба Ричарда — словно его погладили перышком. Еще! Он хотел еще! Алва попытался что-то сказать, но Ричард приник к его рту, и пил его дыхание, как будто от этого зависела его жизнь.

Алва сдался. Стоило Ричарду отстраниться, чтобы сделать судорожный вдох, и Алва вернул поцелуй — требовательный и злой; подливая масла в пожирающее Ричарда пламя, втолкнул в рот язык, и Ричард с готовностью принял его, не желая, чтобы это прекращалось. Алва приподнял бедра, позволяя Ричарду устроиться удобнее, провел кончиками пальцев по груди к животу — и ниже, пока возбужденная плоть не ткнулась ему в ладонь, моля о прикосновении.

Ричард задышал чаще, попытался распустить завязки на штанах Алвы, без особого, впрочем, успеха. Его губы опухли, язык Алвы в его рту двигался в такт пальцам на члене, и Ричард никак не мог — да и не желал — сосредоточиться. Его дыхание рвалось короткими вздохами между долгими поцелуями, он бесстыдно вскидывал бедра навстречу, издавал совершенно непристойные стоны.

— Хватит, — прошипел Алва, перехватывая руку Ричарда, когда тот попытался забраться за пояс его штанов. — Если вы не владеете собой, то я…

Ричард потерся бедрами об отвердевший член — не так уж Алва владел собой, — и тот умолк, будто забыл, что именно хотел сказать, уткнулся лицом Ричарду в плечо, успокаивая дыхание.

— Вы не в себе. Утром вы себя возненавидите, — сказал он хрипло, не поднимая головы. — Но с какой стати мне отказываться от того, что мне так самозабвенно предлагают?

Он перехватил запястья Ричарда, завел его руки за голову, и, не чувствуя под своими ладонями прохладную гладкую кожу, тот заскулил от обиды. Губы Алвы, жесткие и настойчивые, снова накрыли его рот, вбирая стоны, и Ричард, плавясь от желания, елозил, выгибал спину, упирался пятками в постель, чтобы прижаться еще теснее, еще ближе.

Ему наконец удалось выпростать ноги, и он обхватил ими талию Алвы и потерся о него самым непристойным образом. Алва выругался, подхватил Ричарда под колени, подтянул повыше, укладывая поудобнее. Ребром ладони прошелся между ягодиц, надавил шершавыми пальцами на сжавшееся от стыдной ласки отверстие — почти грубо, словно нарочно желая причинить боль, чтобы Ричард смутился и опомнился наконец. Ричард потерся членом о член Алвы и застонал высоко и протяжно.

Он купался в прохладном рассветном сиянии, пришедшем на смену зелёному пламени. От свежего ветра трепетали, вздуваясь парусами, занавески на распахнутых настежь окнах. Розовые отблески солнца ложились на шелковые простыни и невесомо гладили обнаженную кожу…

Алва разжал руку, которой удерживал запястья Ричарда, и, оставив в покое его истерзанные губы, сполз ниже. Прихватил зубами темный сосок, лизнул, словно извиняясь, подул на влажную от слюны кожу, отчего сосок сморщился. Проделал то же самое с другим. И снова…

Занавески натягивались струнами, вибрировали на ветру, издавая низкий, пронзительный звук, и Ричард дрожал от макушки до пят под руками, творящими музыку на его теле.

Он лежал на спине, бесстыдно раскинув ноги, и смотрел, как Алва чертит губами влажные линии у него на животе, толкается языком во впадинку пупка, обводит по кругу — а палец между ягодиц повторял движение, не проникая, едва-едва надавливая. Этого было достаточно, чтобы член Ричарда дернулся, упершись в щеку склонившегося Алвы.

Алва поднял глаза на Ричарда — и, не отводя взгляда, медленно коснулся губами головки; пальцы подхватили тяжелую мошонку, осторожно потянули и отпустили, играя, перекатывая яички.

— Роо...кээ... — имя как вздох, как порыв ветра...

Алва внял невысказанной мольбе — накрыл подрагивающий член влажными поцелуями, провел языком по выступающим венам, а потом и вовсе насадился ртом — глубоко, тесно, хорошо.

...Ветер, пахнущий морем и млеющими на солнце соснами, закрутил вихрем занавески, взлохматил русые волосы Ричарда, спутал черные пряди Алвы — и Ричард растворился в удовольствии, жарком, но уже не обжигающем.

А когда очнулся, жар исчез без следа. Свет и зеленый туман — тоже. Он лежал опустошенный, без сил и без мыслей, пока Алва у него за спиной не пошевелился, и в ягодицы Ричарда не уперлось теплое и твердое, ощутимое даже под слоями одежды. Он вздрогнул и попытался отстраниться, но ему не позволили: Алва привлек его ближе, обвив рукой талию. Он издал странный звук, больше всего походивший на смешок, вновь толкнулся бедрами и хрипло проговорил в мокрую шею Ричарда:

— Будете должны, юноша. В другой раз. А теперь спите. До рассвета еще пара часов.

Неожиданно для себя Ричард уснул, стоило ему закрыть глаза.

Разбудил его странный звук. Утро еще не наступило — по крайней мере, сквозь узкое окно, забранное решеткой, не проглянуло солнце. Алва спал рядом, по-хозяйски устроив руку на бедре Ричарда. Сердце ухнуло вниз. Что он наделал?

Память услужливо предъявила целый ворох образов, стыдных и будоражащих. Создатель! Он сам набросился на Алву — он сам! Ричард зажмурился, отгоняя позорные воспоминания, но сделалось только хуже. Как теперь смотреть в глаза Катарине, Альдо, Роберу, эру Августу, матушке, наконец? Внутри угнездилось тошнотворное чувство, из-за кома в горле стало трудно дышать.

Ричард осторожно, замирая при каждом вздохе, дотронулся до чужой руки, приподнял ее и попытался выскользнуть так, чтобы не разбудить Алву. Странный рокочущий звук повторился. От неожиданности Ричард перекатился на живот, не рассчитал ширины кровати и свалился на пол.

Звук — угрожающее рычание — сделался явственнее. Ричард с большой неохотой повернул голову и оказался лицом к лицу... нет, лицом к страшной морде ночного кошмара, что притаился под кроватью, на которой мирно спал Рокэ Алва.

Чудовище подобралось для прыжка. Ричард еще успел заметить, как на загривке вздыбились серо-бурые иглы и сверкнули горящие алым глаза, успел ощутить зловонное дыхание из пасти, когда существо, раскручиваясь на всю длину змееподобного тела, выбралось на каменный пол камеры.

Ричард в панике заозирался: его шпага валялась там же, где и вчера, — у постели среди осколков бокала, вся в разводах подсохшей крови. Он потянулся к клинку, но чудовище зарычало, ощерилось костяными иглами зубов, и Ричард замер на месте. С пустыми руками, без мало-мальски защищавшей одежды у него не было ни одного шанса против всех этих клыков и когтей.

Сзади отперли дверь, по ногам потянуло холодным воздухом, и Ричард, хотя и знал, что нельзя, обернулся. Захлопали крылья, и в помещение влетел черный ворон, а следом бесшумной тенью ступил проводник в темном плаще с капюшоном, на ходу разматывая длинный витой кнут. Ворон над головой предостерегающе каркнул, и Ричард едва-едва успел откатиться в сторону, когда чудовище прыгнуло. Воздух взвизгнул, вспоротый кнутом, пальцы Ричарда сомкнулись на эфесе шпаги, и он вскочил на ноги, разворачиваясь лицом к кошмару из нянькиных сказок.

Чудовище шипело, припав на передние лапы, переводило взгляд страшных глаз с Ричарда на темную фигуру с кнутом в руке, словно решая, кто из них представляет большую угрозу. Проводник шагнул вперед, занес руку для нового удара, капюшон упал на плечи, открывая лицо, ставшее таким ненавистным за время пути из Олларии до алатской границы. Хуан Суавес обрушил кнут на спину уродца, заскулившего, как побитая собака, и движением головы указал на дверь.

Ричард стоял в нерешительности, но чудовище вновь подобралось для прыжка, и голос Хуана подстегнул:

— Скорее, дор Рикардо!

Покрытое бурыми иглами тело взметнулось в воздух, раздался свист, визг, шипение; ворон, сделав круг над головой, устремился к выходу, и Ричард бросился вслед. Камни пола пружинили под голыми пятками, он перескочил через порог и... ухнул вниз.

«Предатель», — только и успел подумать он, а потом упал спиной на что-то мягкое и... проснулся.

В комнате было темно и тихо; догорали, оплыв, свечи, и Ричард был один в постели под высоким багровым балдахином.

От мороза трескались губы и щипало в носу, глаза слезились. Ветер разогнал тучи, и масляно- желтая луна сияла на небосводе, запутавшись в гибких ветвях, словно спелое яблоко, что чудом сохранилось с осени. На востоке небо понемногу светлело, предвещая скорое появление солнца и ясный день.

Ричард прижался щекой к теплой шее Соны. Он и сам не понимал, что заставило его одеться и выйти на холод в такую рань, но оставаться в доме было превыше человеческих сил. Ричард старательно думал о чем угодно, только не о своем сне. Если это вообще был сон — уж слишком реальным казалось приснившееся, слишком хорошо он помнил каждую деталь, каждое слово.

Чувствуя себя распоследним дураком, он долго набирался смелости, прежде чем заглянул под кровать и удостоверился, что там лишь пыль и маленький усердный паучок, ткущий свою паутину. Никаких чудовищ не существовало.

Если постараться, всему можно найти разумное объяснение, даже дикой сцене с распитием крови: то, что произошло в храме Святой Октавии, все еще стояло перед глазами. Но вот почему… какого Леворукого ему приснилось, что он и Алва… Разве мог он представить такое — с мужчиной! Все знают, что Алва не чурается противоестественных связей, но Ричард ведь другой, так откуда в его снах подобные сцены? Чудовищно!

Ричард содрогнулся. От воспоминаний его бросило в жар, и щеки заалели вовсе не от жгучего мороза — от стыда. Хотелось вымыться, и напиться, и забыть. А вместо этого…

Он понимал, что поступает глупо, но ему было нужно наведаться в Багерлее — лично убедиться, что Алва по-прежнему под охраной, а не выскользнул тайком и не проник в дом. Наверняка тут полно секретных ходов и лазов, о которых Ричард и не подозревает.

Копыта Соны мерно стучали по мостовой, город просыпался, над крышами домов вился сизый дым от растопленных печей и каминов, воздух напитывался кисловатым запахом горящего угля и свежевыпеченного хлеба. Ночь отступала, и вместе с ней — кошмары. Остановив Сону, чтобы пропустить румяную горожанку с корзиной, Ричард едва не развернул лошадь. Но тут из-за угла на дорогу неспешно выбрался кот — полосатый, упитанный, топорщивший от холода шерсть и усы, — и Ричард продолжил путь, не рискуя возвращаться улицей, отмеченной созданием Леворукого.

При свете дня серые стены Багерлее вовсе не казались устрашающими. Просто старая крепость, почти как аббатство в Нохе, или Лаик… Ричард направил Сону к забранным решеткой воротам привратницкой и постучал. Получилось неожиданно громко, стук рассыпался эхом. Потревоженное, со стен с карканьем сорвалось воронье. Ричард вздрогнул, но тут лязгнуло, и в двери приоткрылось небольшое смотровое окошко, показался слезящийся глаз.

— Чего надобно? — спросили Ричарда неприветливо.

— Мне нужно видеть господина коменданта, — надменно процедил Ричард, копируя интонации Рокэ Алвы, для которого не существовало закрытых дверей. Эта мысль разозлила, Ричард без труда вообразил, как Алва убеждает тюремщиков-недотеп открыть засовы и выпустить его.

— Так рано ишшо, — за дверью громко зевнули. — Спит господин командант. Вы опосля приходите.

Окошко захлопнулось. Ричард, опешив от хамства, посверлил дверь взглядом, будто намеревался просмотреть в ней дыру, а потом с удвоенной силой заколотил кулаком под дружное воронье карканье.

Снова лязгнуло, и красный глаз возмущенно воззрился на нарушающего сонный порядок пришельца.

— Да што ж это деется-та? — с искренним негодованием спросил часовой. — Ездют тут всякие, чай не лето, на морозе стоять.

— Если вы сейчас же не откроете дверь, — голос Ричарда звенел от едва сдерживаемой ярости, — я, герцог Окделл, как эорий и лицо, приближенное к Его Величеству, позабочусь о том, чтобы вам не пришлось выходить ни на мороз, ни на летний зной. Уверен, господин Морен подыщет для вас постоянное жилье в подвале Багерлее.

Глаз несколько раз моргнул, а потом за дверью послышалось копошение, лязг, тихая ругань, и створка медленно отворилась. На пороге возник охранник и уставился на Ричарда, шмыгая распухшим носом.

— А я что? Меня за что в подвал? Мое дело нехитрое. Не велено ж никого пущать, я и не пущаю, — мирно пояснил он, словно разговаривая с неразумным дитятей. — Звиняйте, господин герцог, но то ж тюрьма, тут эти… государственные прыштупники! Ежели всех без разбору пущать, никакого порядку не будет. Сегодня одно Велийчество, завтра другое, а мое дело маленькое — не пущать кого не следует. Ну и не выпущать, так-то...

— Да как ты смеешь, — взвился Ричард, но охранник продолжил как ни в чем не бывало:

— Я теперича отправлю кого-нить господина команданта побудить, но больно он злой опосля вчерашнего. Ругался — страсть! Аж троих на вечернем смотре пороть приказали. А все потому, что вчера тоже герцог с его святейшеством приезжали, с этой — инспейкцией. Так что вы уж не серчайте, но впустить никак не могу, обождите тут.

И, не дожидаясь ответа, захлопнул дверь перед самым носом кипящего от злости Ричарда.

А может, зря он сюда приехал? К Алве его не пустят, да и не желает он столкнуться с бывшим эром лицом к лицу. Что он скажет Морену? Определенно, Ричард был не в себе, когда утром выехал из дома. В свете дня ночные страхи казались пустым ребячеством. Ричард провел рукой по гриве Соны, раздумывая, не отправиться ли восвояси.

За спиной дробно зацокали копыта, и, обернувшись, Ричард увидел, как на площадь перед Багерлее выезжает отряд вооруженных всадников.

— Дикон? — окликнул его Робер Эпинэ, закутанный в теплый плащ. — Ты что тут делаешь?

Бледный как смерть, Робер выглядел озабоченным, пожалуй, больше обычного. Ричард смешался, понимая, что единственное объяснение, которое он сможет дать: «я мимо ехал». От необходимости отвечать его избавил давешний охранник. Он приоткрыл дверь и замер на пороге при виде небольшой толпы.

— Ээээ... — протянул он. — Эдак дело не пойдет. Мы про такое не договаривались...

Робер решительно шагнул вперед, вынул из-под плаща бумагу и поднес ее к самому носу стража Багерлее.

— Королевский приказ, — бросил он надменно. — Немедленно вызовите коменданта, а мы подождем в привратницкой. Идем, Ричард.

Привратницкая легендарной тюрьмы походила на обыкновенную казарму. В центре четверо служак в кирасах грели руки у жаровни. Робер, не сбавляя шага, устремился в дальний угол и опустился на стул у деревянного стола. Ричард, помедлив, сел рядом. Отряд дожидался их за воротами.

Робер сидел, глубоко задумавшись, с обреченностью на лице и вопросов больше не задавал. Интересно, что он тут делает?

Спросить Ричард не успел — комендант Морен, встрепаный, заспанный и злой, почтил их своим присутствием.

— Зачастили вы к нам, герцог, — не очень приветливо обратился он к Роберу. — Что на этот раз? Кого желаете посетить?

Робер молча протянул ему бумагу, Морен прочел и переменился в лице, испытующе уставился на Робера и заявил дрожащим от ярости голосом:

— Герцог Эпинэ, это невозможно.

— Вы осмелитесь оспаривать королевский приказ? — вежливо осведомился Робер. — Я непременно уведомлю Его Величество, что вы отказались передать под мою охрану герцога Алва, и предложу ему лично явиться в Багерлее для беседы с преступником. У Его Величества, безусловно, уйма свободного времени. Мы ведь знаем, что вы не слишком рветесь исполнять королевские приказы, полковник, и порой прекрасно обходитесь без них.

Алва понадобился Альдо? Зачем? Неужели в гробнице нашли что-то важное? Алва, как известно, знаток древностей… Но от этого ызарга все равно ведь ничего не добиться!

— Что вы имеете в виду, герцог? — осведомился Морен.

— Всего лишь то, — в голосе Робера прорезалось бешенство, — что вчера я разговаривал с Его Величеством, и он подтвердил, что не распоряжался пытать герцога Алва.

— Пытать? — вырвалось у Ричарда.

Робер посмотрел на него и повторил:

— Да, Ричард, пытать.

— Первый маршал несколько преувеличивает, — лицо Морена было бледным в прозелень.

— В самом деле? — спросил Робер язвительно. — А как еще назвать восемь дней, которые герцог Алва провел в кандалах в невыносимой жаре? — Обращаясь к Ричарду, он добавил: — Господин комендант оказался к тому же весьма изобретательным и снабдил заключенного гитарой без струн и кувшином алатского стекла с прозрачной водой. Соленой. Сам он утверждает, что лишь исполнял приказ Его Величества…

— Альдо бы никогда… — возмутился Ричард.

У Робера дернулась щека, и он перевел тяжелый взгляд на Морена.

— Вот видите, герцог Окделл тоже уверен, что такого распоряжения вам не давали. Так как, господин комендант, выполнив приказ, которого не было, осмелитесь проигнорировать существующий?

Морен еще раз взглянул на бумагу в своей руке и сдался:

— Я прикажу привести заключенного.

Робер отрицательно качнул головой:

— Предпочту лично удостовериться, что с герцогом Алва не приключится какая-нибудь фатальная неприятность по пути сюда.

— У вас слишком богатое воображение, — буркнул комендант.

— Отнюдь. Я всего лишь исполняю приказ, а вы мне мешаете. Сейчас мы втроем пройдем к заключенному, в дополнительной охране нет необходимости. В том состоянии, до которого вы довели герцога Алва, он не опасен.

«Вот только слабый — не всегда слабый, не так ли?» — вспомнилось Ричарду. Алва был опасен всегда. Даже полумертвый.

— Я пошлю с вами вооруженный отряд, — попытался настоять на своем Морен.

— Если бы Его Величество желал, чтобы вы знали, куда надлежит доставить герцога Алва, он бы сообщил об этом в приказе. Идемте, Морен, и, надеюсь, вы перевели его из той душегубки.

— Следуйте за мной, — комендант направился к двери в противоположном конце помещения, знаком велел вскочившим охранникам оставаться на месте, и вывел Ричарда с Робером на морозный воздух — во внутренний двор Багерлее.

Низкое солнце уже золотило верх стены, иней на ней переливался и сверкал, преломляя косые лучи, лениво перекаркивались вороны. Откуда-то тянуло дымом и таким неуместным запахом похлебки. Ричард испытывал почти физическое облегчение от того, что тюрьма совершенно не походила на Багерлее из его сна. Значит, и во всем остальном было ровно столько же правды — ни на суан.

Морен дернул на себя тяжелую дверь, и Ричард нырнул вслед за ним и Робером в темный коридор. После яркого света глаза не сразу приспособились, и он пошел, ориентируясь на звук шагов.

Погасшие факелы в толстых кольцах через равные промежутки. Двери, двери… В ушах нарастал глухой шум, а остальные звуки стали отдаляться, пропадать. Ричард сбился с шага. Его повело в сторону, и пришлось опереться на стену и постоять, успокаивая дыхание. Кажется, он простоял так довольно долго, потому что когда его отпустило, Робер и комендант Морен скрылись из виду, он был один, а коридор впереди раздваивался.

Правый или левый? Хоть монетку бросай…

Ричард оглянулся. Коридор был сумрачен и пуст. Ни ворона, ни зеленого тумана. Он шагнул вправо и почти сразу увидел спины Робера и Морена, которые ждали, пока тюремный смотритель отопрет многочисленные замки и засовы. Взвизгнули петли, дверь распахнулась, и Ричард вслед за своими спутниками ступил внутрь.

Небольшое помещение с парой свечей мало походило на камеру пыток. Разумеется, Ричард вовсе не ждал стен, поросших мхом, кандалов, цепей и ужасных инструментов. Каземат был аскетично уныл и безлик. Узкое окно с толстой решеткой затягивала промасленная бумага, которая пропускало мало света. Обстановка ограничивалась кроватью у дальней стены, стулом подле расшатанного стола да погнутым медным кувшином.

Спины Робера и Морена загораживали обзор, и Ричард шагнул в сторону, торопясь увидеть Алву и убедиться — в чем? В том, что Алва остался прежним — язвительным, высокомерным мерзавцем, которого хочется ударить так, чтобы из носа хлынула кровь … Или, напротив, обнаружить, что от прежнего блистательного Первого маршала осталась лишь тень, что Багерлее сломала, раздавила Рокэ Алву, оставив лишь пустую оболочку?

— Герцог Алва, — позвал Робер.

— Эпинэ? — послышался в ответ хриплый со сна голос. — Что-то вы зачастили…

Ричард наконец увидел Алву, который приподнялся и сел на узкой постели. И в лучшие времена не отличавшийся могучим телосложением, он был болезненно худ. Белая кожа натянулась на высоких скулах так, что казалась почти прозрачной и отливала синевой. Глаза лихорадочно блестели на осунувшемся лице и казались черными. Со спутанными, рассыпавшимися по плечам волосами, в расшнурованной до пояса рубахе, Рокэ Алва так напоминал себя из сна, что Ричард застыл, объятый страхом, — не решит ли он продолжить ночной разговор? Но тот, если и заметил бывшего оруженосца, никак этого не показал. Потянулся, зевая, и светским тоном осведомился:

— Пришли убедиться, что я хорошо устроился на новом месте? Право же, не стоило. Господин комендант слишком беспокоится о занимаемой должности.

— Герцог Алва, — оборвал Морен, на лице его читалось желание придушить Алву голыми руками. Ричард вполне его понимал. — Герцог Эпинэ прибыл, чтобы препроводить вас в новое место заключения. А посему извольте встать и привести себя в надлежащий порядок.

— Какая прелесть! — восхитился Алва, спуская босые ступни на пол и шаря рукой под кроватью. — Под надлежащим порядком вы имеете в виду готовность каяться в грехах, истинных и мнимых, а также трепет перед неизвестностью? Вот как у герцога Окделла.

Головы присутствующих повернулись к упомянутому герцогу, который побледнел, покраснел, открыл было рот, но за отсутствием связных мыслей ничего не сказал.

— Или вас смущает моя обнаженная грудь? — продолжил Алва легкомысленно, надевая сапог. — Полагаете, она способна привести к моральному падению вашего гарнизона?

Он поднялся на ноги, затянул шнуровку на рубашке и отвесил коменданту церемонный поклон:

— Полковник Морен, я буду весьма и весьма скучать по вашему обществу. Уверен, мне еще представится возможность отблагодарить вас за гостеприимство.

Морена, очевидно, это обещание не порадовало, он чопорно поклонился в ответ и выдавил:

— Советую не делать глупостей, герцог Алва. Герцог Эпинэ, прошу проследовать в мой кабинет, я выдам все необходимые бумаги, а на герцога Алву тем временем наденут кандалы и препроводят под охрану ваших людей.

— Это совершенно излишне, — поморщился Робер, а Рокэ Алва издал смешок:

— Полноте, Эпинэ. Пара-тройка побрякушек меня не отяготят. Вам ли не знать, что герцогская цепь и маршальская перевязь весят куда больше.

Щека у Морена дернулась, но он промолчал, крутанулся на каблуках и вышел — вылетел — из камеры, едва не сбив с ног охранников.

Личный кабинет Морена больше походил на приемную где-нибудь во дворце: пушистые ковры, драпировки на окнах, позолоченные подсвечники с толстыми восковыми свечами, облицованный мрамором камин с баронским гербом— комендант Багерлее гордился дарованным Альдо титулом.

В былые времена Ричард наморщил бы нос и мысленно обозвал Морена «навозником», но сейчас Альдо были так нужны верные люди. Вот Придд — эорий и Повелитель по праву рождения, а та еще сволочь. Как и Алва.

Комендант в очередной раз перечитал королевский приказ, который ранее вручил ему Робер, отпер секретер, достал оттуда еще одну бумагу, поместил документы рядом, сравнивая печати и подпись.

— Генерал Морен, — тихо и раздельно произнес Робер. — Поправьте меня, если я ошибаюсь, но вы что же, не доверяете Первому маршалу Великой Талигойи, эорию, приближенному к Его Величеству Альдо Первому?

Робер удивлял Ричарда. Он вдруг заметил, что на висках и на лбу у того проступила испарина. Нервничает? Но почему? Волнение передалось Ричарду, и он почувствовал, как взмокли ладони.

Морен демонстративно, не торопясь, сложил бумаги в шкатулку и со стуком захлопнул крышку.

— Порядок есть порядок, — сухо отметил он. — Я передаю заключенного под вашу полную ответственность. Подпишите здесь, — и он пододвинул Роберу лист бумаги и чернильницу с пером.

Привратницкая, с которой начался их визит в Багерлее, встретила Ричарда возбужденными голосами и азартными выкриками. Охранники, обступив стол, играли в кости.

— Ишь ты, опять шестнадцать!

— Четвертый раз кряду!

— Жульничает, небось!

— Счас как дам по шее! Мои-то кости, не крапленые!

Морен громко кашлянул, и солдаты кинулись врассыпную. У стола остался лишь Рокэ Алва с деревянным стаканом в руке, в котором под звяканье кандалов перекатывались костяные кубики.

— Что за балаган вы здесь устроили! — Морен пошел пятнами и уставился на Алву ненавидящим взглядом.

— Желаете присоединиться? — ухмыльнулся тот.

«Хотите упасть с лестницы?» — точно таким же тоном он одернул назойливого придворного, который отпустил сальную шуточку в адрес Ричарда.

Не дождавшись ответа, Алва перевернул стакан и поставил его на стол дном кверху, легко встал на ноги, поправляя на плечах потертый плащ.

— Я готов.

Заскрипели засовы, и в пропахшую дымом и кислой капустой привратницкую ворвался свежий воздух. Солнечный день проник внутрь, устилая замызганный пол ковром у ног Повелителя Ветра. Не охрана выводила герцога Алву из Багерлее. Герцог Алва отправлялся на утреннюю прогулку в сопровождении смущенных стражей.

Ричард не утерпел — задержался у стола, поднял деревянный стакан. Четыре кубика, насмехаясь, лежали рядком, и на каждой верхней грани было четыре точки.

Озябшие южане у выхода громко переговаривались, притоптывая, чтобы согреться. Карета с зашторенными окнами стояла тут же. Алва замер на пороге, щурясь от света, и его лицо казалось едва ли не белее выпавшего ночью снега.

— Герцог Алва, с вами все в порядке? Вы ранены?

В голосе Робера звучало искреннее беспокойство, и Ричард в недоумении перевел взгляд на Алву — тот безучастно смотрел себе под ноги, где снег пятнала алая россыпь. Алва поднял руки, демонстрируя запястья в широких кандалах. Левая кисть оказалась залита кровью, с пальцев капало.

Ричарда замутило, перед глазами все поплыло. Вспомнился хрустальный бокал в потеках, рваная рана, из которой он пил… Не пил он никакой крови! Нагнувшись, Ричард зачерпнул ладонью снега и приложил его к горящим щекам. Немного полегчало.

Алва небрежно повел плечом:

— Всего лишь царапина, — и не оглядываясь, забрался на подножку кареты и скрылся за опущенной занавеской.

Лишь когда стены Багерлее пропали из виду, Ричард поровнял Сону с лошадью Робера, чтобы задать наконец все свои вопросы.

— Робер! Мы едем во дворец к Альдо?

Робер одарил Ричарда мутным взглядом, словно начисто забыл о его присутствии и только сейчас вспомнил.

— Ты ведь был болен, кажется? — спросил он невпопад.

— Мне уже лучше! — отмахнулся он. — Что происходит? Зачем Альдо понадобился Алва? Что вы нашли? Ведь нашли что-то вчера, правда?

Робер посмотрел на него тяжелым взглядом и одними губами проговорил:

— Не сейчас.

Ричард кивнул, показывая, что все понял, хотя его распирало от любопытства. Солнце било в глаза, отражаясь от снега. Отпустив поводья, Ричард позволил умнице Соне следовать за отрядом.

Рокэ Алва был невыносим, стоило поехать в Багерлее и услышать очередные издевки, чтобы вспомнить, за что он ненавидит бывшего эра. Вчерашний сон был чистой воды бредом, но от противоестественных картин к щекам немедленно прилила кровь, под ложечкой засосало от стыда, неловкости и… необъяснимого, абсолютно противоестественного возбуждения. Он поерзал в седле и приказал себе не думать про Алву, который… которого… И про то, как он…

Отряд остановился перед воротами особняка на улице Синей Шпаги, карета вкатилась во двор. Робер спешился, отдал несколько коротких распоряжений: запереть ворота, выставить усиленную охрану, никого не впускать и не выпускать без его ведома, и только затем распахнул дверцу кареты.

— Герцог Алва, — проговорил он. — Прошу следовать за мной.

Сбросив плащ на руки лакея, Робер повел Алву наверх, очевидно, в свой кабинет, а Ричард, о котором все вновь будто бы позабыли, поплелся следом. Его никто не остановил и не прогнал, и он с независимым видом уселся в кресло с высокой жесткой спинкой, ожидая, что вот-вот распахнется дверь, и к ним присоединится Альдо.

Все хранили молчание, пока Алву освобождали от кандалов. Цепь звякнула и с глухим стуком упала на паркет. Кузнец собирал инструменты, Алва в своем кресле молча тер запястья, сжимал и разжимал пальцы, восстанавливая кровоток. Когда они остались втроем, сказал:

— Итак, Эпинэ, я вас слушаю. Что вам от меня нужно?

Алва смотрел на Робера сосредоточенно, подобравшись, как черный лев перед прыжком. Ричард видел такое и раньше: переход от легкомысленного безразличия к готовности напасть, вцепиться противнику в глотку. Так было в Варасте незадолго до того, как отряд Оскара попал прямиком в расставленную Алвой ловушку. К горлу подкатила ненависть, и Ричард непроизвольно сжал пальцы на эфесе шпаги.

Робер натянуто усмехнулся:

— Сегодня все меня в чем-то подозревают.

— Безосновательно, я полагаю? — Алва вздернул бровь.

— Нет, — признал Робер и потер веки позаимствованным у Алвы жестом. Он отнял руки от лица и решительно посмотрел ему в глаза. — Рокэ, я хочу предложить вам сделку. Но прежде… Я плохой хозяин. Сейчас же прикажу подать закуски и вино.

Робер вышел, почти сбежал, чтобы отдать необходимые распоряжения и оставил Ричарда наедине с бывшим эром.

Стало неловко. Пока Алва томился в Багерлее, Ричард свободно распоряжался в особняке на улице Мимоз, с чувством глубокого удовлетворения и злорадства менял черно-синюю отделку на багровую, наполнял дом своими собственными вещами — и не испытывал стыда. Все было справедливо: врагу подобало платить за свои преступления, а Ричард рассчитывал стать правой рукой Альдо и всего лишь принимал причитающееся по праву.

Но сейчас он не мог посмотреть в лицо тому, кто пил из его рук яд, тому, кто — пусть только во сне — прикасался к Ричарду в таких местах, о которых и думать-то неприлично.

Алва сидел, прикрыв глаза, и терпеливо ждал. Появились слуги, быстро накрыли на стол, разлили по графинам вино, расставили холодные закуски и фрукты. Алва благосклонно принял наполненный бокал, чуть пригубил и отставил в сторону.

— Итак, Эпинэ, — повторил он. — Будем считать, что с любезностями покончено. Что вам от меня нужно? Или, быть может, вашему белоштанному узурпатору.

— Альдо мертв, — голос Робера звучал бесстрастно.

— Что?! — вскричал Ричард, вскакивая и роняя бокал. — Что ты такое говоришь? Мы же вчера только...

Алва подался вперед, весь напряженное внимание:

— Судя по реакции герцога Окделла, это недавняя новость. Когда и как?

Робер с сочувствием взглянул на остолбеневшего Ричарда,глубоко вздохнул и четко, словно зачитывая рапорт, проговорил:

— Вчера, по приказу Альдо, вскрыли гробницу Октавии и Франциска, чтобы перезахоронить останки. Среди костей обнаружилась шкатулка, еще догальтарских времен. Альдо забрал ее с собой. А ночью в Старом парке случилась драка. Ничего серьезного, на первый взгляд: бродяги полезли в разоренный храм поживиться и чего-то не поделили, на шум подтянулись горожане, в ход пошли ножи. Когда подоспели цивильники, снег перед храмом был залит кровью, и Айнсмеллер приказал расстрелять убийц, никого не пощадив. В городе и без того неспокойно, и если цивильная стража продолжит чинить самосуд — вспыхнут волнения. Карваль сообщил мне о происшествии утром, и я тут же отправился к Альдо потребовать, чтобы он унял Айнсмеллера. На стук Альдо не отозвался. Слуги сказали, что он велел себя не беспокоить и свет в окнах горел всю ночь. Я решил, дело не терпит отлагательств, отослал слуг и вошел. — Робер схватил бокал, осушил его до дна, закашлялся, вытер рот рукавом и продолжил: — Он был уже мертв. Шкатулка оказалась с секретом, и когда Альдо попытался ее вскрыть, выскочила игла. судя по всему, отравленная. Я оставил его там, сказал гимнетам, что его величество работал всю ночь и теперь желает отдохнуть. У нас совсем немного времени.

Ричард слушал и не верил. Этого просто не могло быть. Альдо, полный жизни и планов, — мертв? Да ведь они только вчера разговаривали! Он ведь готовился к коронации! И не будет Золотой Анаксии — что теперь будет?

Зачем Робер вытащил Алву из Багерлее? И если Альдо умер, откуда у Робера подписанный Альдо приказ?..

Наверное, он произнес это вслух, потому что Алва поморщился, совсем как в былые времена, когда Ричард проиграл в кости своего коня и фамильное кольцо, — будто другого и не ожидал от деревенского олуха, которому случилось родиться герцогом.

— Очевидно, письмо поддельное, герцог Окделл, — сказал Алва, даже не глядя в его сторону. — А герцогу Эпинэ, это не менее очевидно, что-то от меня нужно. Итак?

Робер вновь отпил вина, словно пытаясь выгадать время, и со стуком опустил бокал на каминную полку.

— Рокэ, вы ведь все прекрасно поняли еще вчера, — сказал он, и голос его был полон тихой решимости, — и именно поэтому просили меня послать за Савиньяком.

— Ты… ты предатель! — выкрикнул Ричард, сжимая кулаки, он отчаянно не желал верить в происходящее. — Альдо ведь твой друг! Был твоим другом! И ты сговорился с… этим?

В носу защипало, а в уголках глаз набухли злые слезы. Было больно и обидно за Альдо, которого предали, который лежит там совсем один, пока Робер торгуется с Алвой. А если он не умер, а всего лишь в беспамятстве? Нужно мчаться во дворец, кричать о предательстве, но его не выпустят живым сейчас, когда он слишком много знает.

С двоими ему не справиться, но он все же попытается достать Алву, даже если это будет последним, что он сделает в своей жизни. Ради Альдо! Ричард выхватил шпагу из ножен, не давая себе времени передумать. Он ненавидел Алву, он ненавидел Робера. Он остался совсем один…

Робер предостерегающе вскрикнул, когда Ричард бросился на безоружного Алву — беглый преступник попросту не заслужил права умереть в честном поединке!

Алва соскользнул с кресла, уходя от удара, поднырнул к Ричарду под руку, оказался за спиной, толкнул, и Ричард самым позорным образом распластался на столешнице. Алва навалился сзади, перехватил запястье и стискивал, пока пальцы Ричарда не потеряли чувствительность и не разжались, выпуская оружие. Ричард в панике рванулся из-под мускулистого и по-прежнему сильного тела — горячие губы касаются кожи, прохладные пальцы скользят по бедрам и смыкаются на бесстыдно стоящем члене...

Видение было настолько четким и неуместным здесь и сейчас, что Ричард забился, забрыкался, чтобы сбросить с себя Алву. Не хватало воздуха, и Ричард задышал часто, закашлялся, захрипел. Его отпустили.

— Окделл, — обронил Алва будто ругательство. Ричард наконец смог глубоко вдохнуть, нащупал на поясе рукоять кинжала и прыгнул, разворачиваясь, ведомый одним желанием: вонзить клинок на всю длину — не важно куда — в сердце, в спину, в горло.

— Рокэ! — снова вскрикнул Робер, а потом в челюсть Ричарда врезался кулак. Пол приблизился, и Ричард успел рассмотреть в мельчайших деталях узор на ковре, прежде чем свет померк.

— Вы понимаете, что в глазах окружающих станете предателем и убийцей? — голос Алвы звучал издалека. Лежать было неудобно, голова раскалывалась от одной только попытки подумать. — Разумеется, официально ваш узурпатор отправится в Закат по естественным причинам: скажем, внезапная остановка сердца, вызванная чрезмерным употреблением вина…

— Проявите уважение, герцог, — попросил Робер устало. — Я согласился вам помочь, но он был моим другом, и я не хотел его смерти.

— Если мое притворство поможет вам заглушить муки совести, я могу сделать вид, что скорблю. Однако я предложил бы вам отставить сантименты. Если желаете продолжить то, что начали, вытащив меня из Багерлее, — а выбор у вас небольшой, — то придется привыкать к мысли, что для всех Людей Чести вы станете убийцей Альдо Ракана. Никто не купится на отравленную иглу — поверить в предательство гораздо проще и надежнее, а вы последним входили в его покои.

— Я знаю, что у Альдо не было прав на престол Талига, — тихо сказал Робер. Ричард замер, опасаясь выдать себя дыханием. — В шкатулке хранились две бумаги — завещание Эрнани, по которому он отрекся в пользу Франциска, и завещание Франциска, в котором он назначил герцога Рамиро Алву своим преемником…

Ричард сжал зубы, удерживая рвущийся возглас. Это же не могло быть правдой!

— Всем будет спокойнее, если вы бросите это старье в камин, — равнодушно проронил Алва.

— Вы ведь понимаете, что это значит.

— Это ничего не значит. Уверяю вас, Эпинэ, престол Талига меня никогда не прельщал, как бы этого не хотелось некоторым моим знакомцам. К тому же я принес клятву крови Фердинанду Оллару, а на Изломе такими вещами шутить не стоит.

«Излом, юноша, весьма интересная штука,» — сказал в голове у Ричарда Алва из сна. Он слишком громко вздохнул, потому что настоящий Алва бросил язвительно:

— Герцог Окделл, перестаньте притворяться, что валяетесь без чувств, и присоединяйтесь к нашему разговору. Боюсь, скоро мне понадобится ваше участие, вернее, соучастие в одном важном деле.

Ричард открыл глаза и, игнорируя Алву, уставился на Робера ненавидящим взглядом. Предатель. Что с того, что Альдо умер? Даже если бы не умер, Робер впустил бы в город Савиньяка с его армией — а это хуже, чем удар в спину, потому что его нанес друг. Тот, кого он и Альдо считали другом.

— Если вы думаете, что я по доброй воле стану вам помогать, то подумайте еще раз, — сказал он со всем презрением, на которое был способен. Голос звучал твердо, но челюсть саднила, а во рту ощущался явный металлический привкус — похоже, он прикусил щеку. — Можете отправить меня хоть в Багерлее.

Алва смотрел на него с неприкрытой скукой.

— Я даже не сомневался, что вы пожелаете присоединиться сонму святых страдальцев, которыми так славится род Окделлов. — Он отвернулся и обратился к Роберу, словно окончательно утратил интерес к бывшему оруженосцу. — Эпинэ, ваш юный друг решительно не понимает, что стоит Людям Чести узнать о смерти Альдо Ракана, и они побегут, прихватив все, что плохо лежит, а мимоходом утопят в крови пол Олларии, потому что терять им нечего. Вот-вот наступит полдень. Кто-нибудь непременно заподозрит неладное и обнаружит тело в королевских покоях — и тогда начнется хаос. Я вынужден просить вас ограничить свободу передвижений герцога Окделла, пока мы не решим наиболее важные вопросы. У меня нет времени на истерики.

Ричард задохнулся от обиды, а Робер проронил устало:

— Вы несправедливы, Рокэ. Ричард был очень привязан к Альдо.

— Так же как и вы, — холодно возразил Алва, поднимаясь. — Оставим герцога Окделла оплакивать сюзерена, а сами займемся разгребанием тех нечистот, в которые погрузил Талиг ныне покойный господин Ракан. Если мы хотим отделаться малой кровью, нужно действовать быстро, не опасаясь замараться.

Ричард лихорадочно думал. Он не мог допустить, чтобы его заперли здесь, лишив возможности видеть и знать, что происходит. Южане Робера ни в грош его не ставят, они точно его не выпустят. Как же ему предупредить Борна, Рокслеев, Айнсмеллера, в конце концов? Если Робер предал, кто может помочь?

— Робер, — сказал он, с трудом подбирая слова. — Я понимаю, что Альдо… что Альдо не вернуть. Я не хочу кровопролития. Если мне потом позволят уехать — вернуться в Надор, — я помогу. Сделаю, что скажешь.

Лицо Робера просветлело, и он улыбнулся, кажется, впервые за день.

— Видите, Рокэ, — сказал он, — вы недооцениваете Ричарда.

Алва криво ухмыльнулся, глядя на Ричарда в упор:

— Вы так и не научились врать, герцог Окделл, — сказал он. — Можете обмануть Эпинэ, но не меня. У вас на лбу написано, что при первой же возможности помчитесь за подмогой. Но, поверьте, я просто не дам вам такого шанса.

Ричард смотрел исподлобья, упрямо сжав губы. Алва кивнул.

— Ну что же, герцог Окделл. Раз в вас внезапно проснулось благоразумие, мы возвращаемся в Багерлее.

На просьбу вернуть оружие Алва лишь поднял брови. Ричард не настаивал, вышел во двор подышать воздухом и отстраненно наблюдал за тем, как деловито снуют южане, готовя выезд. Глаза слезились — разумеется, от холодного ветра.

На крыльце показался Алва в сопровождении Робера, тяжелая цепь кандалов позвякивала при каждом шаге. Он что же, позволил снова себя заковать? Порыв ветра распахнул полы поношенного плаща, и стала видна рукоятка пистолета за поясом.

— Монсеньор, все готово! — отрапортовал Карваль.

Робер что-то сказал. Ричард стоял слишком далеко, чтобы расслышать, но по обращенным на него взглядам не сложно было догадаться, о ком они говорили. Хотелось отвернуться, но он упрямо вздернул подбородок и постарался придать лицу безразличное выражение.

Алва неторопливо спустился с крыльца, кивнул слуге, распахнувшему перед ним дверь кареты, обернулся.

— Герцог Окделл, — окликнул он и сделал приглашающий жест рукой. — Если вы не передумали…

Ричард стиснул зубы и забрался в карету, Алва уселся напротив. Плотно зашторенная дверца захлопнулась, отсекая дневной свет.

Колеса стучали по промерзшей мостовой, а мысли в голове Ричарда метались, будто взбесившиеся ызарги. Альдо мертв. Нет, не так. Робер утверждает, что Альдо мертв. Но сколько правды в его словах? Что, если Ричарда просто обманывают? Робер — предатель, нельзя принимать его слова на веру до тех пор, пока он сам не убедится… А Алва… Ричард старался не смотреть на него, но в темной карете взгляду больше не за что было зацепиться. Выглядит устало, подумал Ричард вдруг. Алва и в самом деле выглядел неважно: черты лица заострились, складки у губ сделались глубже, и язык не повернулся бы назвать его красавцем.

— Прикидываете, как сподручнее задушить меня моей же цепью? — спросил Алва насмешливо, и Ричард, застигнутый с поличным, отвернулся.

А если все же Робер сказал правду, и Альдо умер? Что они говорили про завещания? Алва — законные правопреемники Эрнани? Немыслимо! Наверняка Алва и сам не поверил в эту чушь, иначе не отнесся бы так легкомысленно. Кто добровольно отказывается от короны? Зачем Алва возвращается в Багерлее? Как предупредить Морена? Комендант поможет Ричарду, не зря он так изучал поддельный приказ, наверняка почувствовал, что дело нечисто. Алва должен войти в Багерлее и там же остаться, пока Ричард все не выяснит и не решит, что предпринять дальше.

Алва вздохнул.

— Полагаю, любой совет, прозвучавший из моих уст, пропадет втуне. И все же, герцог Окделл, памятуя о том, что нас связывало, считаю своим долгом предупредить: встанете у меня на пути — я выстрелю, не раздумывая. Не будете мешать — сможете удалиться в надорские владения. Его величество не злопамятен и не станет мстить.

Фердинанд! Ну разумеется. Как он мог забыть? Алва говорил, что поклялся Фердинанду, и похоже, именно поэтому вернулся, прорубаясь к эшафоту. Ричард подавил нервный смешок. Все это время он гадал, а Алва просто поклялся — чем не сюжет для балаганного представления? И теперь, следуя клятве, намеревается усадить никчемного короля на трон.

Карета остановилась, и Ричард вышел вслед за Алвой. Казалось, он видит кошмар, в котором обречен возвращаться в Багерлее снова и снова. Карваль колотил в дверь привратницкой, вороны над головой вяло переругивались, и в этот миг Ричард наконец понял, что должен сделать. Франциск Оллар казнил Алана Окделла. Ричард Окделл избавит мир от Фердинанда Оллара.

Если у него получится, будет ли это означать, что Алва не сдержал кровную клятву? И что произойдет потом? Хорошо бы земля разверзлась у Алвы под ногами, и пусть провалится в закатное пламя! Во всяком случае Катарина обретет свободу от нелюбимого мужа, а ее сын Карл сможет стать лучшим королем, чем его отец — кто бы этим отцом ни был. И пусть Ричард этого уже не увидит — особых иллюзий он не питал, — но лучше так, чем возвращаться в обнищавший Надор изгнанником и остаток жизни провести в сожалениях. Если Альдо больше нет, а Робер переметнулся на сторону предателей, стоит хотя бы попытаться...

Смотровое окошко отворилось, скрипнув промерзшими петлями.

— Чего надо? — спросил сердитый голос.

— Принимайте заключенного, нам он больше не нужен, — крикнул Карваль со смешком и шагнул в сторону, чтобы не загораживать обзор.

Караульный посмотрел на стоящего поодаль Алву, который показательно тряхнул цепью, потом моргнул и пропал из виду. Дверь натруженно взвизгнула и приоткрылась ровно настолько, чтобы протиснулся один человек.

— Бумагу давайте, — потребовал караульный, хмуро глядя на Карваля.

— Рескрипт предъявим лично коменданту, — тот пожал плечами. — Герцог Эпинэ и герцог Окделл сегодня утром приезжали за герцогом Алвой по приказу его величества. Теперь герцог Окделл возвращает государственного преступника в Багерлее. — И добавил, понизив голос: — На улице холод собачий, а им не сидится.

— Господа, — громко сказал Алва. — Раз уж узилище не желает принимать меня в свое лоно, предлагаю провести утро с пользой: тут за углом подают крепчайшую касеру.

Южане грохнули смехом.

— Внутрь пущу только херцогов, — сварливо объявил караульный. — Остальные пусть тут обождут. Не положено.

В привратницкой было тише, чем утром. Караульные уныло натирали песком закопченный котел и полировали доспехи, которые считались хламом еще во времена Эрнани. Не иначе, получили взыскание за игру в кости. За работой надзирал дынеобразный теньент, перетянутый ремнем до синевы, он и вызвался сопроводить визитеров к коменданту.

Алва шел медленно, как и полагается человеку, который не слишком торопится в камеру. Предупредить теньета, что Алва вооружен? Ричард бросил взгляд на хмурую физиономию и отверг эту идею. С недотепы станется спросить, почему герцог Окделл ему подмигивает. Нужно дождаться правильного момента.

Комендант Морен при их появлении не соизволил встать из-за стола, сдержанно кивнул Ричарду.

— Я не ждал вас так скоро, — сказал он холодно. — Прошу предписание.

Ричард открыл рот признаться, что никакого предписания нет, но Алва опередил его.

— Возможно, это не совсем обычно, — сказал он, — но требуемый рескрипт у меня.

Ричард знал, что последует дальше, и все равно оказался не готов. Алва шагнул вперед, сбросил с плеч плащ, кандалы с лязгом упали на пол, а когда Морен, опомнившись, поднял от них глаза, прямо в лоб ему смотрело дуло взведенного пистолета.

— А теперь, — сказал Алва, — вы не будете делать глупостей и, возможно, даже останетесь живы. Назад! — рявкнул он, не оборачиваясь, и дынеобразный теньент, который схватился за эфес, попятился, опуская руку.

— Герцог Алва, — Морен побледнел, но голос его был ровным. — Вы совершаете ошибку. Не знаю, чего вы хотите, но даже если выйдете отсюда, вам не скрыться. Опустите пистолет, и мы забудем об этом досадном инциденте.

— Не имею обыкновения забывать, полковник, — хмыкнул Алва. Морен, которого Фердинанд произвел в генералы, поморщился, по его виску скатилась капля пота. Если то, что Робер рассказывал про пытки, — правда, неудивительно, что Морен нервничает. — Будьте любезны, ваше оружие.

Комендант колебался всего минуту, потом раздраженно швырнул на стол шпагу и короткий кинжал, рукояти которых были украшены парными рубинами.

— Вы тоже, — приказал Алва, кивая на теньента.

Тот подчинился, водрузив плохонькую шпагу на стол рядом с комендантской. Руки его дрожали. Чего еще ждать от «навозника», с горечью подумал Ричард. Жертвовать жизнью во имя государственных интересов многие горазды лишь на словах.

— Полковник Морен, — продолжил Алва буднично. — Узурпатор Альдо Ракан умер, а я, как и прежде, намерен служить Его Величеству Фердинанду, пребывание которого в этих гостеприимных стенах не совместимо с королевским титулом.

Лицо коменданта приобрело землистый оттенок.

— Как умер? — выдавил он почти с суеверным ужасом и обратил взгляд на Ричарда, словно ожидал разъяснений. Наверняка решил, что Алва собственноручно убил Альдо и Робера заодно.

— Как умер — не столь важно, — отмахнулся Алва и уселся в кресло, не опуская пистолета. — Важно другое: поможете ли вы восстановить законную власть или продолжите упорствовать, приняв сторону изменников. Вы ведь неглупый человек, полковник.

— Гарантии? — хрипло спросил Морен, а Алва легко рассмеялся.

— Разве можно гарантировать что-либо в наше неспокойное время? Я могу гарантировать, что прямо сейчас, при определенном содействии с вашей стороны, вы не обзаведетесь лишним отверстием во лбу.

— Что от меня требуется?

Предатель! Морена он тоже убьет, как только появится возможность. Но сначала — Фердинанд. Ричард с тоской покосился на недосягаемое оружие.

Алва опустил пистолет, но пальца с курка не убрал.

— Выпишете пропуск для моих людей, они ждут у входа. Теньент впустит их и проведет сюда. Теньент, полагаю, вам хватит сообразительности, чтобы не звать на помощь? Господин комендант может этого не пережить.

Комендант извлек из секретера лист бумаги, сел, придвинул чернильницу, но писать не стал.

— Откуда мне знать, что вы не лжете, и Альдо Ракан действительно мертв?

Морен — предатель, но предатель осторожный, зло подумал Ричард. Трясется за собственную шкуру и хочет убедиться, что, став пособником Алвы, завтра не взойдет на эшафот за государственную измену.

Алва наклонился вперед и сказал проникновенно:

— У вас нет выхода, Морен, а у меня нет времени.

Комендант сжал губы, перо в его руке подрагивало. Закончив, он посыпал лист песком и протянул его Алве. Тот кивнул теньенту.

— У вас четверть часа.

— Пошевеливайся, — рыкнул комендант и швырнул пропуск через стол. — И никому ни слова!

Теньент трясущимися руками принял бумагу и исчез за дверью.

Морен остался сидеть, барабанил пальцами по столешнице и время от времени бросал угрюмые взгляды на Алву. Ричард стоял у окна и тихо ненавидел присутствующих: Морена, потому что тот был продажным и трусливым мерзавцем, а Алву... за все. Себя Ричард тоже ненавидел — за бессилие и неспособность хоть что-то сделать.

Из окна ему был виден колодец под обледенелым навесом, столб для порки и колодки. По расчищенным от снега плитам вальяжно прогуливались вороны. Они словно бы нехотя поднялись в воздух, когда во двор выскочил запыхавшийся теньент. Ричард отдернул портьеру, но тот уже исчез, лишь из труб на крышах кухни тянулись белые столбы дыма в густо-серое небо.

Робер со своими чесночниками переметнулся на сторону Алвы. Айнсмеллер и цивильная стража, Борн, Рокслей, Нокс… Капля в море. Альдо был избранником богов, и когда его не стало — все рухнуло в одночасье.

Вслед за знакомым теньентом по двору промаршировал тряд Карваля.

Что может Ричард? Промолчать и уехать в Надор — Алва обещал, что отпустит его. Там будет время собраться с мыслями и решить, что делать дальше, но другим Людям Чести едва ли повезет, как герцогу Окделлу. Фердинанд не мстителен, сказал Алва, но сам Алва не отличается человеколюбием, и полетят головы. Остаться в стороне? Из отражения в стекле на него смотрел Оскар Феншо. Савиньяк и фок Варзов просили оставить его в живых, но Алва не послушал. А Ричард тогда промолчал.

Сегодня он убьет Фердинанда, даже если это будет стоить ему жизни.

«Нужно всего лишь улучить момент и взять со стола кинжал Морена», — думал Ричард. Другого шанса не представится. Рубин в навершии рукоятки призывно поблескивал в полумраке — почти такой же, как в кольце с ядом.

Дверь распахнулась, в кабинет ввалился Карваль, южане остались ждать в коридоре.

— Ну что же, полковник, — сказал Алва, поднимаясь и убирая пистолет за пояс. — Полагаю, настало время навестить Его Величество.

Повинуясь жесту Алвы, Морен прошел к выходу, солдаты Карваля тут же окружили его. Ричард сделал шаг к столу. Еще шаг. Странно, что никто не слышит, как грохочет его сердце. Пальцы сомкнулись на рукояти и —

— Генерал Карваль! — Алва вдруг замер на пороге и обернулся. — Присмотрите за герцогом Окделлом, он склонен к необдуманным поступкам.

Глаза присутствующих обратились к Ричарду. Ладонь, сжимающая кинжал под плащом, взмокла от пота. Заметил? Понял? Ричард придал лицу безразличное выражение и, заставляя себя не торопиться, протиснулся в дверь мимо Алвы.

И снова был коридор, длинный и безликий, с запертыми дверьми по обе стороны и потухшими факелами в железных кольцах. Изредка им попадались караульные — те хватались за оружие, но при виде Морена вытягивались в струнку. Потом они долго поднимались по винтовой лестнице, и Ричард считал ступени, чтобы не думать о том, что вот-вот должно произойти. Ему было страшно: страшно не суметь. Умереть тоже было страшно — совсем не как в пылу боя или в поединке, где исход равно зависел от умения и удачи. Сегодня повезти могло только Фердинанду, для Ричарда исход был один.

Он не успел признаться Катари в своих чувствах. Он не водил армии в бой. Он не отомстил за отца и не оставил после себя наследника. И ничего этого уже не будет. Никогда. Какое страшное слово.

Ричард так погрузился в тоскливые мысли, что едва замечал, куда идет. Лестница закончилась и уперлась в запертую дверь. Карваль постучал, и на стук открылось небольшое окошко.

— Комендант Морен к господину Оллару, — доложил он.

Морена толкнули в спину, чтобы дал себя рассмотреть. Заскрежетал засов, и дверь распахнулась. Круглое помещение было темным, без единого окна. В свете факелов виднелись три двери: одна была заперта на наружный засов, две стояли приоткрытые. Пара караульных вытянулись во фрунт, приветствуя высокое начальство, третий украдкой смахнул с лавки хлебные крошки. Из-за открытой двери вышел тощий полосатый кот, смерил пришельцев презрительным взглядом и хрипло мяукнул.

— Это что такое? — спросил Морен, указывая на полосатую тварь.

— Так, Вашсветлость, крысы, стал быть! — отрапортовал один из караульных. — Его Вел… Господин Оллар жаловались, что спать не могут. Боятся, что во сне эти твари ухо отгрызут.

Порождение Леворукого утратило интерес к гостям и принялось умываться.

— Проводите нас к заключенному, — приказал комендант.

Караульный подскочил к запертой двери, завозился с засовом, а Ричард вцепился в рукоятку кинжала. Совсем скоро!.. Скрипнули петли, Алва отстранил Морена, и шагнул внутрь, Ричард бросился следом. Он успел сделать всего пару шагов, когда у самой стены мелькнула тень, и под ноги ему с утробным воем метнулся кот, преследуя огромную крысу. От неожиданности Ричард споткнулся, потерял равновесие и упал — прямо на раненую руку. Кинжал выскользнул из сведенных судорогой пальцев и, продребезжав по каменному полу, улегся у ног Алвы. Тот поддел оружие носком сапога, бросил мимолетный взгляд на распластавшегося Ричарда и обронил:

— Генерал Карваль, позаботьтесь, чтобы герцог Окделл больше не путался у нас под ногами.

Ричард не успел возмутиться. Он даже не успел понять, что произошло. Чьи-то руки подхватили, потащили его, ошарашенного, не способного поверить, что какая-то крыса… кот… Потом его втолкнули в полутемное помещение, дверь закрылась.

Сгустились ранние сумерки, а Ричард все стоял у окна и таращился на ров внизу, густо поросший кустарником. За рвом простирался пустырь с чахлыми деревцами. Вдалеке послышался колокольный звон — не траурный, обычный: прихожан созывали к вечерней службе. Значит, тело Альдо еще не нашли. А даже если нашли… Что это меняет?

Альдо мертв. Робер предал. Алва на свободе, Фердинанд снова станет королем. А Ричард сам, по доброй воле, явился в Багерлее. Ну и дурак! Сон, видите ли, приснился… Неужто не понял еще, что от Алвы следует держаться подальше? Но нет, полез — сам полез в петлю. Хорош убийца короля, ничего не скажешь!

Ричард почувствовал, как изнутри рвется смех, и расхохотался, согнувшись в поясе, а потом и вовсе упал на колени. Он смеялся долго, сотрясаясь всем телом, выплескивая боль, и отчаяние, и страх перед завтрашним днем, в котором больше не будет Золотой Анаксии. И ничего не будет.

Когда его заперли, он что было силы колотил в дверь кулаками, выкрикивал оскорбления и проклятия, но только сбил костяшки в кровь и охрип. Потом долго прислушивался к тому, что происходит в коридоре, но толстые стены гасили все звуки. Он метался по комнатам, ожидая, когда Алва и предатели-южане уберутся восвояси, а его, Ричарда, выпустят. Наконец, обессиленный, присел на край кровати, давая отдых гудящим ногам. Никто так и не пришел.

На губах стало солоно, и Ричард понял, что плачет. Попытался успокоиться — и сделалось еще хуже. Он скрутился в комок, обхватив руками колени, и дал волю злым слезам.

Каменный пол вытягивал тепло, все тело затекло, и у Ричарда не осталось ни сил, ни желаний, ни связных мыслей. Он заставил себя подняться, заполз на кровать и теперь неподвижно лежал поверх пыльного покрывала, уставившись в пустоту.

А потом он уснул, и до самого утра ему ничего не снилось.

Открывать глаза отчаянно не хотелось. Ричард перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку. Пахло сыростью и пылью. Пахло домом. Не особняком на улице Мимоз, где он провел последний год, а Надором.

Камины топили жарко, но к концу долгой ночи дрова прогорали в сизую золу. Камни, которыми грели постель, — их держали в кухонной печи, пока готовили ужин, а после заворачивали в тряпицы и укладывали под одеяла — остывали, и под утро не камни согревали спящего, а спящий делился теплом с камнями. Было в этом что-то древнее, из той поры, когда титул Повелителя Скал не был пустым звуком.

Вылезти из-под одеяла утром требовало воистину героических усилий: одежда за ночь отсыревала, вода в тазу для умывания покрывалась тонкой коркой льда, и Ричард стучал зубами, и грел пальцы над свечой, и мечтал о лете.

Он почти позабыл об этом, привыкнув к роскоши особняка Алвы. А сейчас отдал бы что угодно, чтобы оказаться дома.

Мать будет смотреть, скорбно поджав губы: «Вы позорите память отца, Ричард».

Ему нечего будет возразить.

Ричард сел и огляделся. Помещение, в котором его заперли, безусловно, предназначалось для высокородных заключенных. Обстановка была далека от роскошной, однако на узилище покои, состоящие из передней и спальни, походили мало. У кровати даже имелся бархатный балдахин, правда, порядком измятый и пыльный. В плетеной корзине подле камина лежали дрова, светильники заправили маслом, но их нечем было зажечь. Медный кувшин для умывания был пуст. Ричарда здесь не ждали.

В горле пересохло. Когда он пил в последний раз? Кажется, вчера у Робера.

Ричард подошел к двери и прислушался. В коридоре было тихо.

— Эй! — окликнул он. — Есть тут кто-нибудь?

Никто не ответил, и Ричард запаниковал. Без еды он продержится какое-то время, но без воды? Что, если никто не придет — ни сегодня, ни завтра, ни через неделю? Караульные говорили про крыс… Рано или поздно он ослабнет, и мерзкие твари накинутся, как падальщики. Однажды Ричард едва не лишился руки из-за крысы. Он предпочитал не думать, кому обязан своим спасением.

Схватив медный кувшин, Ричард что было сил забарабанил им по двери. Металлические полосы, скрепляющие доски, многократно усиливали грохот. Ричард не услышал скрежета засова и едва не угодил кувшином по носу опешившему от такого приема караульному.

— Чего шумим? — сурово осведомился он. — Или горит что?

Почти сразу на лице караульного отразилась озадаченность. Он уставился на Ричарда, почесал кончик носа, оглушительно чихнул и вошел, прикрыв за собой дверь.

— Гастон Бужье я, стал быть, — представился он и сдержанно поклонился.

— Я герцог Ричард Окделл, — надменно произнес Ричард, — и я требую проводить меня к коменданту.

Бужье почесал затылок, приводя в еще больший беспорядок темные, тронутые сединой вихры.

— Херцог? Это, стал быть, десять суанов в месяц к жалованию… — проговорил он мечтательно.

— Вы слышали? — возмутился Ричард, которого сейчас меньше всего интересовали заработки караульных. — Проведите меня к генералу Морену! Я герцог Окделл, и меня удерживают здесь незаконно.

Бужье пожал плечами и философски заметил:

— Законно или незаконно, мое дело маленькое. Скажут сторожить, я и сторожу. А херцог, граф ли, все едино. Хотя херцог — это хорошо, за херцогов плотют больше.

— Господин… как вас там? Бужье? Немедленно доложите генералу Морену…

— Так нет его, ваш светлость! — радостно сообщил караульный.

— Когда он вернется? — терпеливо спросил Ричард, стараясь не сорваться на крик.

Бужье посмотрел на него как на умалишенного.

— Создатель с вами, ваш светлость. Накличете еще, и явится ваш Морен, холодный да с дырой во лбу, — он сделал отвращающий знак.

— Что значит — с дырой?

Караульный переступил с ноги на ногу, опасливо глянул на кувшин, который Ричард по-прежнему сжимал в руке, и пояснил:

— Я и говорю. Вчера как раз опосля обеда заявился сам Первый маршал, не нынешний, а прежний, хотя, получается, он теперь опять нынешний? Сам Ворон явился, подавайте мне господина Оллара, говорит. Вот уж где хороший был заключенный, господин Оллар, ни слова плохого никому не сказал, и платили за него солидно… — наверное, во взгляде Ричарда прочиталось желание придушить рассказчика, потому что Бужье осекся и продолжил: — Сам я не видел, мне Рыжий Жан, который в привратницкой служит, расказывал, что больно злой вчера комендант был, будто съел что несвежее, взыскания раздавал направо и налево, как с цепи сорвался. А может на погоду его так. Мне тоже спину вот скрутило — не разогнуться… Ну вот Жан и говорит: приносют после обеда, значит, бумагу от коменданта, чтоб впустили личную охрану Первого маршала, не того, который у нас сидел, а который при нынешнем-то короле. А Жан что, его дело маленькое. Приказали впустить — он и впустил. А они скоро назад возвращаются. С Первым маршалом, не с тем, что при нынешнем короле, а с настоящим, Вороном, стало быть, и с Величеством, не теперешним, что во дворце сидит, а тем, который у нас сидел. Вот же хороший человек, храни его Создатель…

— Дальше! — процедил Ричард сквозь зубы. Голова шла кругом от Первых маршалов и величеств.

— Так я и сказываю, — продолжил караульный, ни мало не обижаясь. — Выходят они в привратницкую. У господина коменданта лицо такое, будто он уксусу напился. Господина Оллара в карету усадили, а Ворон на прощание обернулся и говорит: «Я хоть и не Человек Чести, но долги всегда отдаю ». И стрельнул не глядя. Прямо промеж глаз.

— Морен мертв?

— Так мертвее не бывает! — хохотнул Бужье.

Ричард поставил кувшин на стол, руки тряслись.

— И кто теперь тут главный?

Бужье расплылся в улыбке:

— Так Пети, чтоб его!

В другое время подобная фамильярность удивила бы Ричарда, но сейчас было не до того.

— Извольте проводить меня к генералу Пети, — приказал он.

Караульный сдавленно булькнул, лицо его покраснело, и он громко и раскатисто расхохотался.

— Генерал! Скажете тоже, вашсветлость, — выдавил он наконец. — Да он такой же генерал, как я барон! А что это вы тут в холоде сидите-то? Я мигом-то огонь разведу. Вы, чай, недавно у нас? Время нынче смутное, тут много благородных перебывало, одни приходят, другие уходят.

— Гастон Бужье, — произнес Ричард в склонившуюся над камином спину. — Вы немедленно отведете меня к коменданту Пети либо вызовете его сюда. Я не намерен тратить свое время…

Господин Бужье чихнул и потер нос, оставляя на кончике жирные следы сажи, посмотрел снизу вверх и примирительно сообщил:

— Отчего ж не позвать, позову. Токмо занят он очень, комендант-то. Первый день, чай, голова кругом.

— Я подожду, — заверил Ричард, уселся в ветхое кресло и вцепился пальцами в подлокотники. Не хватало еще накинуться с кулаками на караульного. С Бужье он справится, но сам ведь видел, как охраняют винтовую лестницу.

Бужье раздул огонь, покряхтел и встал, схватившись за спину, обвел взглядом помещение.

— Ишь ты, разгильдяи, даже комнаты не подготовили, — сказал он осуждающе. — Сейчас быстро все поправим, вашсветлость, не извольте беспокоиться. И завтрак какой-никакой сообразим.

Ричард промолчал. Вступать в дальнейшие разговоры он не намеревался. Комендант Пети, кто бы он ни был, обязан предъявить ему обвинения или же отпустить. Что станет делать, выйдя из Багерлее, Ричард представлял смутно. Но об этом можно было подумать и на свободе.

Когда послышался лязг засова, Ричард встрепенулся, но его ждало разочарование. Комендант не торопился на зов герцога Окделла. Вместо этого дверь впустила молчаливого человека, который водрузил на стол поднос с тарелками и кувшином и принялся сервировать завтрак. На вопрос о господине Пети он пожал плечами и, не потрудившись ответить, удалился.

С минуту Ричард всерьез думал отказаться от еды, пока его требование не выполнят, но вести с комендантом беседы, пока живот выводит рулады, было бы по меньшей мере глупо. Ричард с отвращением погрузил ложку в тарелку с кашей.

Тот же молчаливый прислужник унес пустые тарелки, зажег лампы и подбросил дров в камин. Забрал медный кувшин, а когда вернулся, наполнил таз для умывания водой, положил рядом полотенце и брусок серого мыла. Ричард следил за всеми этими манипуляциями с тревогой: задерживаться он тут не собирался, и эти хлопоты нервировали. Он пододвинул кресло к камину, налил себе сухого вина и устроился у огня. Положительно, ужасы Багерлее сильно преувеличены. Новый комендант, должно быть, принимает дела, но он обязательно придет.

К обеду Ричард, утоливший утром голод, не притронулся. Прислужник, серой тенью скользя по комнатам, поправил лампы, равнодушно собрал тарелки и, по-прежнему не отвечая на расспросы, исчез за дверью.

За окном сгустились сумерки, а по окну забарабанил дождь. Снег на склоне рва подтаял и оплавился грязными разводами. На внешний подоконник, укрываясь от льющейся с неба воды, уселась черная птица. Ричард постучал в стекло. Ворон бросил на него уничижительный взгляд и поднялся в воздух, оставив на мокром карнизе зеленовато-белое пятно.

Комендант Пети так и не соизволил навестить герцога Окделла.

Всю ночь Ричард ворочался с боку на бок, опасаясь, что сон принесет кошмары, лишь под утро, измотанный до предела, провалился в полузабытье.

— Я требую встречи с комендантом Пети! — заявил он прислужнику, который расставлял на столе приборы для завтрака. С таким же успехом он мог обращаться и к вареному всмятку яйцу. — Отвечайте, Леворукий вас побери!

— Не положено, — буркнул тот, сосредоточенно протирая вилку. На секунду оторвался от своего занятия, посмотрел на Ричарда и добавил: — Занят он.

Затем забрал поднос и ретировался, чтобы избежать новых вопросов.

Бужье появился ближе к вечеру. С одобрением осмотрел комнаты, которые приобрели более обжитой вид.

— Гляжу, понемногу обустраиваетесь, вашсветлость, — жизнерадостно объявил он, потирая покрасневший нос. — Просьбу вашу я передал, не извольте беспокоиться, Гастон Бужье завсегда поможет. Сегодня заключенный, а завтра, глядишь — и снова Величество, так отчего ж хорошему человеку не подсобить? Только занят он, наш Пети. Чудные дела творятся, я вам доложу.

Изголодавшийся по новостям Ричард жестом предложил Бужье присесть и сам налил ему вина.

— Не положено нам, — с сомнением проговорил тот, но бокал взял. Отпил и откинулся на спинку стула с видом довольного жизнью человека.

— Так вы говорили… — осторожно напомнил Ричард.

— Дела чудные, — тут же подхватил Бужье. — Нынче не тюрьма у нас, а дом свиданий. В канцелярии перья точить измучились, чернила все извели. Что ни час, то новых постояльцев привозят. А старых — кого на волю, кого на виселицу. Пети, шельмец, совсем с ног сбился, да оно и понятно. При таком-то раскладе самому голову б не потерять.

— А кого привозят? — спросил Ричард, стараясь не показывать интереса.

— Да разве ж мне докладывают? — изумился Бужье. — Только рук уж не хватает, пока всех устроишь. Я вот посижу чуток, да побегу дальше, уж спасибо, вашсветлость, что приветили.

— А… что слышно в городе? — спросил Ричард, в общем-то не надеясь на ответ.

Глаза его собеседника загорелись, он вскочил на ноги, не в силах усидеть на месте.

— Чудные дела! — завел он свою песню. — Ходют слухи, что Ракана убили. Врать не буду, точно не знаю, но что бегут, как мыши от кота, это да. Еще ночью бывшего цивильного коменданта привезли. Говорят, чуть скрутили. Прям в казармах и повязали.

— А Фердинанд? — спросил Ричард, обмирая.

— Его Величество Фердинанд, да хранит его Создатель, снова вернулся к своим осиротевшим подданным, да пребудет он в добром здравии. — Бужье растроганно шмыгнул носом, сел и выпил. — А та-Ракану, скажу я вам, туда и дорога, уж сколько он крови попил из простого люду, упырь.

— Выйдите вон, — деревянным голосом приказал Ричард.

Бужье мгновенно поднялся со стула:

— Вы уж простите, коли что лишнее сболтнул, — в голосе его звучало искреннее раскаяние. Он с достоинством поклонился и убрался с глаз.

Хотелось выть от тоски, но время слез прошло. Ричард выйдет из Багерлее. И отомстит. Не только Алва умеет отдавать долги.

— Господин комендант занят.

Ричард готов был швырнуть тарелку с кашей в лицо прислужнику, который изо дня в день твердил одно и то же. Словоохотливый Бужье не появлялся, и Ричард не получал вестей.

Что происходит в городе? От скольких Людей Чести успел избавиться Алва? Неужели о Ричарде так никто и не вспомнил? Рокслей? Борн? Айрис? Эпинэ, наконец? Если Катарина спросит о нем у Робера, что он ей ответит? Что Ричард скрылся? Сбежал, бросив своих людей? В этой неразберихе так легко потерять человека — потерять и забыть.

Даже Алве обещали справедливый суд. Ричард на подобное не рассчитывал. Он почти смирился с мыслью, что он проведет остаток жизни в этих стенах, каждый день будет ждать коменданта, а видеть лишь опостылевшее лицо молчаливого слуги, и совсем ничего не узнает о том, что творится за стенами Багерлее — пока не разобьет от тоски голову о стену.

Ричард потребовал прислать духовника, и его просьбу немедленно удовлетворили, уточнив, желает ли он видеть служителя олларианской или эсператистской церкви. О душах и желудках высокородных заключенных тут пеклись одинаково хорошо.

Серый человек в серой мантии с эсперой на груди протянул ему неожиданно розовую ручку, и Ричард, преклонив колено, коснулся ее губами.

— Тебе требуется утешение, сын мой? — спросил святой отец участливо.

— Мне требуется помощь, — ответил Ричард вполголоса.

— Вознеси молитву Создателю, — ласково посоветовал святой отец, — и исполнятся чаяния твои, четырежды превзойдя желаемое, если помыслы твои чисты, а поступки благочестивы.

— Меня удерживают тут незаконно. Мне не дают встретиться с комендантом, а между тем, вина моя не установлена.

— Лишь Создатель рассудит правых и виноватых, сын мой, — на доброе лицо священника легла тень печали. — Бытие земное есть лишь ожидание... Покайся в грехах, и да пребудет с тобой…

— Вы не понимаете! — вспылил Ричард, но тут же опомнился, схватил священника за розовую руку, сбивчиво зашептал: — Я герцог Ричард Окделл, мой отец отдал жизнь за истинную веру. Мой предок Алан Окделл…

— Гордыня, сын мой, есть грех тяжкий, — духовник поджал губы. — Вижу, что обуян ты ею, а это, как гласит святая Эсператия, самый короткий путь к Вратам Закатным. Смири сердце свое, читай молитвы ежеутренне и ежевечерне, и исполнишься ты благодати, и не в тягость будет тебе заключение, ибо страждущие телом очищают душу.

Ричард скрипнул зубами, но покорно склонил голову под благословение, чтобы скорее закончить эту бессмысленную беседу. Наверное, он повредился в уме, если решил, что духовник поможет передать весточку Роберу…

Каждый новый день был неотличим от предыдущего. За окном, не переставая, лил дождь. Утренние сумерки сменялись вечерними, и Ричард сидел у камина, оттягивая момент, когда нужно будет идти спать. Впрочем, если ему и снилось что-то, при пробуждении он не мог этого вспомнить.

Устав от безделья, он сбрасывал колет и рубашку и изматывал себя физическими упражнениями, с воображаемой шпагой в руке оттачивая удары и контрудары. Представлял, что стоит напротив Алвы, или предателя Робера, или недомерка Карваля, или безликого коменданта Пети — и бил, колол, рубил, пока от напряжения не сводило руку. Рухнув на кровать, он укрывался одеялом и проваливался в сон без сновидений.

Потом кошмары вернулись.

Ричард только-только закрыл глаза, как в уши ввинтился пронзительный, захлебывающийся плач.

— Прогооооо... нииииии…

Плакала женщина, тонко и надрывно.

Ричард вскочил и бросился в переднюю. Камин дымил, будто на уголья плеснули воды, и белые непрозрачные клубы заполнили все вокруг, хотя запаха горелого не ощущалось вовсе. Ричард повернулся, чтобы открыть окно, и непостижимым образом оказался в просторном полутемном помещении: бесконечные ряды белых колонн, мраморные статуи на пыльных постаментах, мозаичный пол, едва проглядывающий из-под грязи. Храм Октавии.

Снова послышался плач, Ричард обернулся на звук — и оказался в склепе. В самом центре, расколотая на две части, лежала надгробная мраморная плита, на ней, поджав босые ноги и ссутулившись, сидела щуплая фигурка, и плечи ее мелко тряслись. Не женщина — ребенок.

— …ууууустииииииии… — плач метался по храму, заполнял собой все пространство, царапал по оголенным нервам, словно кто-то со скрежетом водил ногтями по стеклу.

Ричард зажал уши, не в силах терпеть.

— Прекрати! — закричал он, опасаясь, что еще минута — и он сойдет с ума. — Перестань немедленно!

Плач мгновенно прекратился. Ребенок обернулся, отнял от лица дрожащие ладони, и Ричард понял, что уже видел эту некрасивую девочку. Маленькая ювелирша смотрела на него исподлобья, и ее глаза были сухими. Она обвиняюще ткнула в его сторону пальцем и прошипела:

— Ты! Зачем ты впустил это?

— Что впустил? — Ричард, оторопев, смотрел на перекошенное злобой лицо.

— Впустиииил! — завыла девочка, соскочила с плиты и, скрючив пальцы, сделала к нему шаг, второй, словно намеревалась выцарапать глаза.

Ричард отступил. Меньше всего ему хотелось иметь дело с полоумной девчонкой. Скрутить бы малявку да отходить как следует пониже пояса! Девочка вдруг взвизгнула и вновь вскарабкалась на плиту. Неужели испугалась? Лицо ее исказилось, и она зарыдала снова, на этот раз по-настоящему, размазывая пальцами слезы по чумазому лицу:

— Прогоооо… нииии… Больноооооо!..

Но ведь он даже пальцем… Ричард присмотрелся. На ногах девочки вздувались водянистые волдыри, как от сильного ожога, В некоторых местах кожа лопнула, обнажая мертвенно-белую плоть.

— Зачеееем впустииил? Прогониии! — девочка кричала от боли, и хотелось ей помочь. Но как?

— Что прогнать? — спросил Ричард беспомощно. — Я никого не впускал… Тут нет никого.

— Дурак! — завопила ювелирша, срываясь на визг. — Дурень! Смотрит и не видит! Прогони! Ты можешь, я знаю! Не хооочешь?! Сам впустил! Ты и твой та-Ракан!

Шипя от боли, она поползла по наклоненной плите, словно пыталась спрятаться от невидимой Ричарду угрозы, забралась на самый верх и протяжно завыла, наморщив и без того некрасивое зареванное лицо:

— Прогонииии…

Ричард всмотрелся и словно прозрел. Мраморную плиту окружал уже знакомый ему зеленоватый туман. Клочья его липли к мозаичному полу, но на мрамор, где укрылась маленькая ювелирша, они взбираться не спешили, клубились вокруг, подстерегая напуганную добычу. Ричард понял, что его вот-вот вывернет: по словам девчонки выходило, будто он впустил эту мерзость.

— …ооогооооо … нииииии… — в ее крике не осталось ничего человеческого.

Не давая себе времени на размышления, Ричард бросился вперед, перескочил через ядовитую зелень, чудом не соскользнул с отполированной плиты. Девочка прижалась к нему, дрожа, обхватила руками за пояс, спрятала лицо у него на груди. Он неловко приобнял ее за спину, чувствуя, как ходят под ладонями лопатки.

— Ты поможешь, да? — спросила она тоненько, сквозь всхлипы.

— Помогу, — обреченно пообещал Ричард, хотя не представлял, что и как он может сделать.

Девочка подняла на него опухшее от слез лицо и быстро зашептала:

— Прогони ее, ты можешь, я знаю. Я тебе за это вот что дам!

Она отстранилась, и Ричард почувствовал прикосновение к ладони — холодное и скользкое — будто мертвую рыбину потрогал. В руку ткнулось что-то маленькое, твердое, мраморная плита пошла трещинами и рассыпалась на мелкие осколки. Туман взметнулся хищными щупальцами, девочка завизжала так, что Ричард на мгновение оглох.

И проснулся. Рубашка промокла от холодного пота, его колотило, а в ушах звенело. Он с трудом разжал стиснутые кулаки. На левой ладони лежал карас. Тот самый, что маленькая ювелирша утащила в Октавианскую ночь.

Дни тянулись бесконечно; периоды беспросветной апатии сменялись приступами ярости и желанием крушить и убивать. Карас издевательски поблескивал, самим своим существованием заставляя усомниться в здравости рассудка. Если карас здесь, в его руке, возможно ли, что это был и не сон вовсе? Или напротив: Ричард долго, очень долго пребывает в горячечном бреду, а смерть Альдо, предательство Робера, маленькая ювелирша, зеленая мерзость и его собственное заключение — всего лишь ему снятся? Но тогда... Однажды утром Ричард очнется в собственной спальне и поймет, что ничего не было. Он даже расскажет Альдо об этом кошмаре, и они вместе посмеются...

Смеяться совершенно не хотелось.

Иногда Ричард испытывал гадкое чувство облегчения из-за того, что выбора ему не оставили. Что бы он стал делать за стенами Багерлее? Наблюдать, как в одночасье рухнуло все то, о чем они с Альдо мечтали? Такие мысли он гнал, заливаясь краской стыда.

Дождь за окном не прекращался, унылый, как жизнь Ричарда. Ров за крепостной стеной наполнился через край, превратился в мутную реку. Каждое утро Ричард заставлял себя подниматься с постели, съедал принесенный завтрак, не чувствуя вкуса, подставлял щеки и подбородок угрюмому цирюльнику, писал очередное письмо коменданту и требовал встречи, на которую, в общем-то, больше не надеялся.

Просьбу принести книгу тут же удовлетворили. Объявившийся Бужье молча грохнул на стол Эсператию и толстый том про похождения славного рыцаря Эдмунда в Багряных Землях. Чтение утомляло и совершенно не занимало мысли.

— Ричард?

На этот раз засов отодвинули по-другому, словно впопыхах. Ричард почти не удивился, услышав знакомый голос. Сжав кулаки, он поднялся из кресла навстречу Роберу. Тот выглядел плохо: усталый, осунувшийся, постаревший на добрый десяток лет, он смотрел виновато, стоял на пороге, словно не решаясь войти. За плечом Робера маячил дынеобразный теньент в парадном мундире, который сидел на нем, как маршальская перевязь — на пивном бочонке.

— Герцог Эпинэ, — сказал Ричард и холодно поклонился, сохраняя спокойствие, как и подобает Повелителю Скал. — Я готов выслушать выдвигаемые против меня обвинения.

Робер поморщился, вид у него был виноватый. Этого следовало ожидать: Ричарда осудили заочно и даже успели вынести приговор, но Роберу хотя бы достало совести сообщить об этом лично. Благодарности Ричард не испытывал.

Разряженный теньент, проявив неожиданную прыть, выступил вперед.

— Произошла ошибка, герцог Окделл, — промямлил он. — Вы можете покинуть Багерлее, когда вам будет угодно.

— Что? — Ричарду показалось, он ослышался.

— Вы свободны, — теньент энергично кивнул и щелкнул каблуками. — Приношу извинения за причиненные неудобства!

— Что? — переспросил Ричард снова. Он все слышал, но понять не мог.

— Благодарю вас, господин комендант, — сказал Робер. — Буду весьма признателен, если вы оставите меня наедине с герцогом Окделлом.

— Что? — повторил Ричард тупо. Все другие слова испарились из памяти.

Теньент, который непостижимым образом оказался комендантом Пети, прикрыл за собой дверь, и Робер, не дожидаясь приглашения, со вздохом сел на стул. Вытянул перед собой ноги. Провел ладонями по лицу. Ричард продолжил стоять. Стук дождевых капель по стеклу и треск дров в камине заглушали мысли, а внутри все подобралось, как перед падением с отвесной скалы: в Варасте на тренировке ему довелось испытать чувство полета — пока страховочная веревка не впилась в живот и подмышки. Пожалуй, на этот раз подхватить его будет некому.

— Никакого приговора нет, — сказал Робер устало. — И обвинения нет. Тебя вообще тут не должно было быть, — добавил он, и на лице его проступило смущение.

Ричард прикусил язык, с которого рвалось очередное «что?». Впрочем, Робер понял без слов. Поморщился, вновь провел рукой по лицу до отвращения знакомым жестом.

— Я думал, ты уехал. Вернулся в Надор или еще куда подался. В первые дни творилась полная неразбериха, многие удирали из Олларии. Я посылал в особняк Алвы, но мне сказали, что слуги разбежались, а ты не появлялся.

— Это было бы весьма затруднительно, — выдавил из себя Ричард.

Робер кивнул.

— Я только сегодня вернулся к себе домой, — он не пытался оправдываться, а просто излагал события. — Видишь ли, нужно было удостовериться, что Фердинанд и Катарина в безопасности, пока Алва наводит порядок. Да и Альдо…

— Что с Альдо? — выдохнул Ричард, обмирая от глупой надежды.

— Ты разве… не помнишь?

Ногти до боли впились в ладони.

— Помню, — сказал Ричард с ненавистью. Тихо сказал, а надо было заорать, вцепиться в горло предателю, который посмел заявиться сюда и смотрит на него с сочувствием. — Я все помню. Что с ним сделали?

— Матильда хотела увезти тело в Алат, но на дорогах сделалось слишком неспокойно. Похоронили в Тарнике — тайно. Ричард, прости. Я только сегодня увидел, что Сона все еще в моей конюшне, и понял: ты не оставил бы лошадь и фамильное оружие. Я расспросил Карваля, и он вспомнил, что по приказу Алвы запер тебя на время… А этот идиот комендант и не подумал сообщить…

Его что же, просто забыли?! И все это время Ричард терзался неизвестностью, цепенел от страха провести в Багерлее остаток жизни — а его просто забыли? Как ненужную вещь?

— Я могу уехать в Надор? — Что будет делать дома, он не представлял, но ничего лучше прямо сейчас придумать не мог.

— Нет.

— Мне показалось, вы, герцог Эпинэ, сказали, что меня ни в чем не обвиняют, — вскинулся Ричард. — И что я могу покинуть Олларию.

— Багерлее. Ты можешь покинуть Багерлее, но из Олларии выехать можно лишь по специальному разрешению герцога Алвы, — Робер запустил руку в волосы, будто пытался унять боль в затылке. — И это не только к тебе относится, — добавил он, заметив, как переменилось лицо Ричарда. — Я думал, ты пока поживешь у меня.

— Я не приму помощь от предателя, — прошипел Ричард сквозь зубы. — Когда я могу получить свое оружие?

Робер медленно поднялся со стула.

— Когда вам будет угодно, — сказал он. — Сона ждет у ворот.

Щербатые ступени винтовой лестницы, коридоры, низкие своды, запах сырости и мокрой шерсти, чад факелов — путь на свободу слился в одно смазанное воспоминание. Если когда-нибудь у Ричарда спросят — как там, в Багерлее, — он едва ли впечатлит собеседника холодящим кровь рассказом. И все же он сдерживался, чтобы не перейти с размеренного шага на бег.

В тюремном дворе их поджидал комендант Пети, протянул Роберу бумаги, которые тот отказался брать. Ричард не смотрел в их сторону, шагнул под дождь, запрокинул голову и вздохнул полной грудью. Пахло конским навозом, гарью и раскисшей землей. На лоб брякнулась холодная капля. Сверху каркнул ворон.

— Не смел… Передайте его Высокопревосходи… то есть Светлости… в лучшем виде…

Ричард не вслушивался, он не мог отвести взгляда от дверей, которые отделяли его от свободы.

Сона встретила его радостным ржанием, и пришлось прятать лицо во влажной гриве — ровно на четыре секунды, чтобы перевести дыхание. Ричард протянул руку и распустил ремешки, удерживающие у седла продолговатый сверток из рогожи. Прохладный эфес привычно лег в ладонь.

— Дикон, — негромко окликнул Робер, и Ричард с неохотой обернулся. — В Олларии комендантский час. На улицах опасно. А двери моего дома всегда для тебя открыты. Куда ты пойдешь?

— Вас это никоим образом не касается, герцог Эпинэ, — высокомерно процедил Ричард и вскочил в седло.

Данар нес мутные воды за ближайший мост, к берегу прибило обгоревшее бревно. Разбухшее, наполовину скрытое зарослями камыша, оно напоминало утопленника. От вездесущего запаха гари саднило горло, и Ричард в раздражении сплюнул.

Он ожидал, что Робер отрядит за ним соглядатаев, но улица позади была пуста. Ричард ехал без цели, просто хотел убраться подальше от Багерлее. В седельной сумке нашелся увесистый кошель — напоминание о недавней беззаботной жизни, когда можно было тратить, не считая монет.

Город казался вымершим. Дождь прекратился, но водяная взвесь размывала очертания домов за унылыми заборами. На колокольне трижды прозвонил колокол.

Робер говорил что-то о комендантском часе — пожалуй, следовало поторапливаться, и Ричард задумался, что будет делать дальше. Разумеется, о возвращении в особняк на улице Мимоз не могло быть и речи, да и во дворце едва ли ему обрадуются. Кто из друзей остался в городе? Живы ли они? На человеколюбие Алвы рассчитывать не приходилось — покойный Морен был тому наглядным примером.

Обычно людная, площадь перед Воротами Роз выглядела как разоренная войной деревня. Телеги с обломанными оглоблями. Скарб в грязи и лужах. Глиняные черепки. Обгоревший дом за вывороченной оградой. И — вооруженные лиловые гвардейцы, десятка два, если не три. Мокрые всклокоченные вороны в полной тишине копошились во внутренностях не то крупной собаки, не то козы.

Ричард сделал вид, что поправляет подпругу, а сам раздумывал, стоит ли приближаться к воротам. Мрачные лица и черное горло пушки, развернутое в сторону площади, явно демонстрировали, какой прием окажут ему гвардейцы, и Ричард почел за лучшее ретироваться.

Оллария пребывала в странном оцепенении. Чашу фонтана посреди рыночной площади засыпало бурыми листьями и мусором, вода едва сочилась изо рта огромной рыбины. Лавки и торговые ряды ощерились засовами и навесными замками. Ледяной ветер кидался в лицо, норовил укусить за щеки. К высокому столбу посреди площади был приколочен пергамент с вылинявшими от дождя чернилами, он хлопал на ветру, будто тщился покинуть отведенное ему место, но гвозди держали крепко.

«По приказу Первого маршала… Его Величества Фердинанда… дома без необходимости … избегать людных мест… Запрещается… и иные увеселения. …ворота закрыты, стрелять… лодки топить… до особого распоряжения… Круга Скал…»

Подобные объявления развешивали, когда в городах свирепствовала Черная Смерть. Неужто?.. Но нет, разлагающихся тел видно не было, да и кто-нибудь ещё в Багерлее обмолвился бы, постигни Олларию мор.

Сона нетерпеливо переступила с ноги на ногу — ей тут не нравилось. В животе громко заурчало. Дело шло к вечеру, и следовало позаботиться об ужине и ночлеге. Ричард поежился от холода, поплотнее запахнул плащ и свернул на узкую улочку, бегущую вдоль городской стены. Здесь легко можно было отыскать гостиный двор, где останавливались на постой приезжие торговцы и мелкие дворяне, у которых не водилось лишних денег и которые, как рассудил Ричард, едва ли узнают в лицо герцога Окделла.

Спустя час блужданий Ричард убедился, что стучать в запертые двери бесполезно. Кто-то громко советовал поискать ночлег в другом месте, кто-то и вовсе не отзывался. Редкие прохожие жались к оградам и ускоряли шаг, стоило к ним обратиться с вопросом. Мрачный день быстро сменился вечерней тьмой, фонарщики не торопились зажигать огни, и Ричарду становилось все неуютнее. Улочка резко повела влево, мостовая закончилась, и под копытами Соны зачавкала грязь; дома по обеим сторонам пошли поплоше: вместо садовых деревьев и укутанных на зиму розовых кустов за хилыми заборами все чаще виднелись разоренные огороды.

Под ноги Соне с громким тявканьем бросилась коротколапая дворняга. Отскочила на безопасное расстояние и залаяла. Хвост ее ходил из стороны в сторону, совершенно вразрез с выказываемой враждебностью.

— Киии-са! — послышался отчаянный голос. — Киса, иди сюда!

Ричард пригляделся и за низким забором, сколоченным из разномастных досок, обнаружил худенькую девчушку лет пяти. Собака с кошачьим именем продолжала облаивать всадника и на хозяйку не обращала внимания.

— Киса! — пискнула девочка еще раз, вскарабкалась на поперечную жердину, сверзилась и самозабвенно разревелась от обиды. Из дома выглянула молодая женщина, одарила Ричарда испуганным взглядом, схватила дочь за руку и в сердцах отвесила ей звучный шлепок пониже спины.

Собака озадаченно замолчала, когда улицу затопил вой:

— Ыыыыы… Ааааа! Кии-саааа!

— Помогиии! — в голове у него заплакала маленькая ювелирша.

Ричард спешился и присел на корточки.

— Ну, иди сюда.

Дворняга повела носом, заинтересованно посмотрела на протянутую ладонь, вильнула хвостом, ткнулась в перчатку влажным носом и осуждающе посмотрела на Ричарда, не обнаружив угощения. А он подхватил ее на руки и протянул над забором хозяйке.

— Кисааа! — радостно завопила девочка, вырываясь от матери.

— Ланка, — только охнула та, а зареванная девица уже сжимала в объятиях собаку. — Немедленно иди в дом!

Ланка шмыгнула в приотворенную дверь, а Ричард понял, что вот-вот останется один.

— Я ищу ночлег, — громко сказал он в спину женщине. Она неохотно обернулась. — Я заплачу, — добавил он и тут же по сжавшимся губам понял, что это не поможет. — Я… мне некуда идти, — признался он тихо, наконец позволив безнадежному отчаянию выплеснуться в голос.

Данка — Данара, несколькими годами старше Ричарда — сперва смотрела с опаской, а потом оттаяла. Вместе с мужем они держали небольшой постоялый двор, где прежде за пару суанов можно было переночевать и постоловаться без особых изысков (какие уж тут изыски, когда та-Раканьи приспешники гребли что видели). А когда началось, немногочисленные постояльцы засобирались и уехали от беды подальше. Успели из города выбраться или нет, Данка не знала, но назад никто не воротился. А Жанно, муж, вывеску рогожей замотал и ворота запер на засов. Жизнь — она дороже будет, чем пара монет. К тому же и с припасами совсем худо стало. Так и живут за запертыми воротами, людей пришлых опасаясь.

Их предместье волнения пока обходили. Но в Кузнечной Слободе, что на северной стороне, только вчера целая улица выгорела — одни уголья остались. В городе, говорят, гвардейцы порядок навели, но нет-нет да и вспыхнет…

— А что происходит, госпожа Данара? — спросил Ричард. Данка зарделась от учтивого обращения, а потом всплеснула руками.

— Неужто не слыхали? — изумилась она.

— Я… долго болел, — соврал Ричард.

Данка посмотрела с сочувствием, села на краешек скамьи напротив, пододвинула ему кружку с горячим травяным отваром. Ричард из вежливости пригубил.

Когда вернулся Его Величество Фердинанд, да продлит Создатель его дни, а поганый та-Ракан отправился в Закат (Ричард скрипнул зубами, но промолчал), радости не было предела. Чужаки побежали, только пятки засверкали, а кто не побежал, того гвардейцы — не та-Раканьи, а настоящие, черно-белые, — враз скрутили. И поделом! Отродясь такого не было, чтобы в дома честных талигойцев вламываться и без спросу брать, что глянется. Вот к ним месяца два назад налетели цивильники, все при оружии, лучший стол заняли, вина потребовали и жаркое. Данка скрепя сердце подала заказанное, хоть и понимала — не заплатят. А опосля, напившись до синих ызаргов, саму Данку возжелали, прямо на столе разложили да под юбку полезли. И не отбилась бы вовек, но Жанно подоспел. И Жанно бы тоже досталось, и ничего не доказали бы, но выручили лиловые.

Она все плакала и боялась, как бы муж не прибил кого: за каждого солдата Ракана четверых казнили. На соседней улице вышел один такой нужду справить, споткнулся и на вилы насадился. Так и разбираться не стали, повязали и хозяина, и троих сынов, а младшему только-только тринадцать исполнилось. Повесили прямо во дворе на груше, и тела снимать запретили — в назидание. Баска, хозяйка, умом тронулась — оно и понятно, кто ж выдержит, когда на твоих глазах у кровиночек вороны лица расклевывают… И это еще хорошо, что обычный солдат, а не офицер какой, тут уж бы и соседям горе — шестнадцать жизней за одну никчемную.

Ричарда передернуло. Разумеется, Альдо не мог знать, что вытворяли цивильники, да и горожане тоже хороши: неизвестно, сам ли на вилы напоролся... Но Данка бесхитростно смотрела прямо ему в глаза, и врать ей было совершенно незачем. Он опустил взгляд, чтобы скрыть смущение, ковырнул ложкой кашу.

— Невкусно? — тут же огорченно спросила Данка. — Простите, ваша милость, молока и масла нынче не достать. Жанно принесет, когда от кузины вернется, она корову держит. И кур спасти удалось, только чем их всю зиму кормить — ума не приложит, а резать жалко…

— А дальше что было? — напомнил Ричард. Судьба кузининых кур его мало заботила.

Когда та-Раканыши побежали, казни и грабежи закончились. Его Величество Фердинанд, да благословит его Создатель на долгую жизнь, вернулся во дворец из Багерлее. Горожане возликовали, всем миром бросились помогать правильным, королевским, гвардейцам — отлавливать неправильных, белоштанных. И что уж греха таить, иногда слишком усердствовали: по пути щедро платили за убитых сыновей, отцов и мужей, изнасилованных жен и дочерей, за разграбленные дома. Лицо Данары сделалось упрямым: мол, правильно делали. Она украдкой глянула в угол, где Ланка возилась с Кисой, укладывая ту спать в корзину с ветошью, а у Ричарда язык не повернулся возразить. Если бы Альдо знал о чинимых безобразиях… Наль говорил что-то такое, но Ричард не стал слушать...

А потом был праздник. Больших гуляний устраивать не собирались — провизии на зиму не хватало, — но люди сами потянулись на улицы и в храмы. Возносили молитвы Создателю за здоровье короля и королевы (говаривали, что на сносях она). Кто не молился — грелись у костров: все ж не лето, да и темнело рано. Плясали и радовались, что скоро вернутся к привычной жизни. Их Величества на балкон дворцовый вышли, и Первый маршал, сам Рокэ Алва, тоже — красивый, страсть. Сама Данара не видела, дочка как раз приболела, но соседка…

На Рыночную площадь телегами доставили бочки с вином. Наверняка те, что запасли к коронации Альдо, подумалось Ричарду. С чего все началось, никто и не понял. Может, по пьяни, а может, и правда обидели кого. Только вдруг парочка безумцев голыми руками вытащили поленья из костров и швырнули в толпу, воя будто звери, громче, чем скрипки уличных музыкантов. От огня занялась солома на возах, люди отпрянули. Лошади испугались и понесли, роняя с телег пустые бочки. Кто был ближе, бросились врассыпную, спасаясь от сумасшедших, копыт и колес. Стражники попытались навести порядок, но протолкнуться через человеческое море оказалось непросто. Крик все усиливался. Безумие охватывало женщин, мужчин, детей. С перекошенными лицами и пустыми глазами они шли прямо в огонь, хватали, что под руку попадется, вопили от боли и кидались в толпу, как живые факелы.

— Как твари закатные, — Данара давно понизила голос, чтобы на ночь глядя не пугать Ланку страшными историями.

Люди бежали кто куда, солдаты стрельнули поверх голов, но свалка лишь усилилась. Визжали женщины, кого-то сбили с ног и затоптали, огонь перекинулся на полотняные навесы лавок и дальше — на крыши домов.

Все заметались. Давили, топтали, падали, ломали, напарывались на обломки досок, которые еще недавно были столами и скамьями в торговых рядах. Ночь осветилась заревом пожарищ. Толпа хлынула в примыкающие улочки, спасаясь. Покрытые волдырями, с прожженной до костей плотью, безумцы кричали и шли следом, пока билось сердце. А потом падали на покрытую копотью, кровью и трупами мостовую, чтобы уже не подняться. Вот только меньше их не становилось: там, где валился один, вставали двое. Сумасшествие оказалось заразным.

Солдаты из городского гарнизона попытались урезонить зачинщиков. Но стражники, что были на площади, схватились за оружие и пошли кромсать направо и налево — до кого дотягивались. Тогда отдали приказ — стрелять.

— Много людей тогда полегло — в огне, под пулями и просто в давке. К площади еще неделю подойти нельзя было — так паленым смердело. После решили, что та-раканьи выкормыши напоследок смуту поднять вздумали. Тому, кто на зачинщиков укажет, награду обещали, но так и не нашли никого. А через несколько дней опять беда приключилась.

Это Данка видела уже своими глазами. В храме святого мученика Гермина заканчивалась вечерняя проповедь. Священник взывал к смирению и твердости перед лицом невзгод, которые Создатель посылает, чтобы определить достойных занять место в Рассветных Садах. Прислужники в опущенных на лицо серых капюшонах обходили паству, принимая скромные подношения. Данара сунула Ланке медяки, которые та, подпрыгивая на месте от нетерпения, бросила в плетеную корзину. Ухватив дочку за руку, Данка потихоньку стала пробираться к выходу, чтобы потом не маяться в толкучке.

Послышался вскрик, и прислужник, который собирал подаяния, упал, а монеты из его корзины со звоном рассыпались по каменному полу. Священник умолк, и в тишине прозвучал разъяренный вопль:

— Бей вора!

Прислужник попытался подняться, ему даже удалось встать на четвереньки. Данара заметила распахнутые в ужасе глаза, идущую носом кровь, не красную — черную. А потом…

— Они накинулись на него и разорвали на части. Все — мужчины, женщины, дети. — Данку передернуло, и она сделала оберегающий знак. — А когда нечего было рвать, принялись друг за друга. Нам удалось выскочить, хвала Создателю. Говорят, когда появились стражники, разнимать там было некого. Кто не выбежал сразу, все там остались.

По спине Ричарда катился холодный пот, хотя печка еще не остыла. Жутким было не только то, что Данара рассказывала, но и то, как она говорила об этом — будто давно привыкла.

Когда безумные, беспричинные побоища стали происходить в разных частях города — всегда при большом скоплении народа,— власти ввели комендантский час и наложили запрет на собрания, в том числе и на службы в храмах. Не сказать, чтобы это помогало. Бывало, соседи замечали, что в доме тихо, и звали городскую стражу. То, что находили за запертыми дверями, заставляло бледнеть даже самых крепких. Вывороченные внутренности, зловоние и смрад. Дома горели один за другим, несмотря на затяжные дожди.

К городским воротам потянулись целые обозы — богачи паковали скарб и со всеми домочадцами бежали из ставшего опасным города. У ворот их встречали заслоны и приказ Первого маршала, гласящий, что отныне покинуть Олларию можно лишь с его личного разрешения. Кто-то пробивался силой. Солдаты выкатили пушки. Говорили, что топили даже барки и лодки, везущие беглецов по Данару.

Люди перестали выходить на улицу и чужаков впускать побаивались — а ну как принесет в дом неведомую заразу? Тут Данка бросила на Ричарда настороженный взгляд — не иначе, припомнила как он говорил, что болел.

Жанно ушел к кузине вчера утром, а ей строго наказал никуда не высовываться. Данара и сама не собиралась: перед глазами стояло лицо прислужника за миг до того, как толпа его… К вечеру муж не объявился, и Данка решила, что остался ночевать у родственников, чтобы не возвращаться затемно. Но уже второй вечер на дворе, а Жанно все нет, и она сама не своя от беспокойства.

— В городе спокойно, — уверил Ричард. — Пока я ехал, ничего не заметил страшного. Вернется Жанно.

— И то верно, — улыбнулась Данара через силу. — Уж я ему задам, если он вздумал по кружечке с Жаком пропустить… Да что ж это я все болтаю. Вы, небось, с ног валитесь-то. Пойдемте, устрою вас, комнаты все прибраны, протопить только…

Как ни странно, Ричард уснул, стоило коснуться головой подушки, и кошмары его не тревожили.

А утром выяснилось, что Жанно так и не вернулся.

За окном было темно, будто утро раздумало наступать вовсе, но Ричард проснулся отдохнувшим, забыв про необходимость что-то решать и делать. Он не отказался бы провести весь день под теплым шерстяным одеялом, но совершенно некстати захотелось пить. Стараясь не шуметь, он оделся и спустился в кухню.

Данара сидела за столом у печи, положив голову на руки. При виде Ричарда она поспешно утерла глаза тыльной стороной ладони и вскочила хлопотать над булькающим горшком — очевидно, старалась скрыть слезы.

— Госпожа Данара, — окликнул ее Ричард. — У вас все в порядке?

Крышка со звоном выскользнула из ее пальцев, зашипела выплеснувшаяся в огонь вода, а плечи Данки мелко задрожали.

— Госпожа Данара, — Ричард никогда не умел утешать плачущих женщин.

— Жанно… — всхлипнула Данка, оставив в покое кипящую похлебку, опустилась на скамью и спрятала лицо в складках передника.

Ричард схватил со стола кружку, наполнил ее водой из кувшина, всунул в похолодевшие пальцы Данары и почти силком заставил выпить. Женщина на пару секунд умолкла и снова зашлась рыданиями, из которых Ричард с трудом разобрал, что муж так и не вернулся и что пошла бы искать, да дочку одну не оставишь…

— Где живет кузина? — решительно спросил Ричард. Данара вскинула на него покрасневшие глаза, и он добавил: — Я съезжу, расспрошу.

На Данкином лице поочередно отразились недоверие, облегчение и тревога.

— Недалеко, на Ткацкой, что в Нижнем предместье, это как раз вдоль Старого парка и через Гусиный мост налево. Кузина там мастерскую держит и лавку — Мадлен Нувель ее зовут. Дом приметный, с рябиной у ворот, а в этом году ягод — страсть много, быть холодной зиме.

Данара повеселела, оживилась, завозилась у пузырящегося горшка, поставила перед Ричардом миску с разваристой кашей и положила в полотняной тряпице два толстых ломтя хлеба, еще теплого. Завтрак Ричард проглотил с удовольствием. Он испытывал что-то сродни благодарности за то, что предстоит выполнить несложную и вполне конкретную задачу: разыскать кузину, найти Жанно, загулявшего у родственников, и вернуть его к жене, тем самым отплатив за Данкину доброту.

Ужасы, описанные хозяйкой, утром виделись пустыми россказнями. Стоило, пожалуй, расспросить Робера, уж тот точно знает, что происходит. Городские ворота наверняка закрыли не для того, чтобы помешать распространению «заразы», а потому, что Алва методично избавляется от преданных Альдо людей.

— Вы уж возвращайтесь, — жалобно попросила Данка на прощание и вложила в руку Ричарда что-то маленькое и колкое. — Вот, возьмите. На удачу.

Оказалось — соломенная эспера с лучами, перехваченными яркими шерстяными нитками. В Надоре тоже такие делали. Ричард убрал подарок за пазуху, чувствуя, как он согревает сердце, и направил Сону к воротам.

Как и вчера, улицы были безлюдны. Дождя не было, но сырость оседала на лице холодной изморосью. По обе стороны вновь тянулись набухшие от влаги заборы, запертые ставни, занавешенные вывески. Ричард пустил Сону в галоп по пустым улицам, намереваясь как можно скорее отыскать Жанно и порадовать Данару.

Город изменился, или Ричард успел позабыть расположение улиц, но в какой-то момент ему показалось, что он заблудился. Почти сразу он признал кованую ограду — Старый Парк. Голые ветки деревьев поскрипывали, хотя внизу ветра не ощущалось. Вдали шумела вода. Улочка, выстланная прелыми листьями и обломками ветвей, вывела к реке и шаткому деревянному мосту. По ту сторону виднелось аббатство с колокольней и пологий склон с одноэтажными домишками — Нижнее предместье.

Посреди проулка, куда Ричард свернул от моста, сидел ребенок. В одной рубашонке, весь в грязи. Мальчик это или девочка, сказать было сложно — он сидел отвернувшись, всецело поглощенный своим занятием. Ричард направил Сону по широкой дуге, чтобы не напугать ненароком.

— Где живет… — слова комом встали у него в горле, а рот наполнился горечью. Мальчик (это оказался мальчик, худой, точно кузнечик, его распухшие пальцы покрывали серо-зеленые волдыри) даже не повернул головы на голос. Он сосредоточенно грыз человеческую руку, обрубленную по локоть и уже посиневшую.

Сона нервно всхрапнула: рука и ребенок ей не нравились, как и Ричарду. Он пришпорил лошадь и свернул на первую же улицу. Та вильнула, изгибаясь, и в нос ударил отвратительный запах — крови, испражнений и почти осязаемого безумия.

Рябина с ярко-красными гроздьями росла у двухэтажного каменного дома под оранжевой черепичной крышей. Ворота были выломаны, в одной из створок застрял топор, весь в бурых разводах. В глубокой луже лицом вниз лежал человек с раскроенным черепом. Чуть поодаль еще один — женщина с бесстыдно задранной юбкой. Руки у женщины не было: остались только ошметки кожи и белый обломок кости. Ричард едва успел свеситься с седла, и его вывернуло. Отплевываясь, стараясь не смотреть на тела, он не спешился — сполз с лошади и вытащил шпагу из ножен. Вокруг было тихо.

Ступеньки на крыльце прогнили и покрылись плесенью. В нос шибал землистый смрад. Ричард носком сапога тронул доску, и та провалилась, переломившись посередине. Дверь, вся в щербинах от ударов, снизу подточенная той же плесенью, была заперта. Сверху, в абсолютной тишине, послышался скрип.

В доме определенно кто-то был. Испытывая острое желание вскочить в седло и как можно скорее убраться прочь, Ричард отступил, чтобы его было лучше видно, и прокричал:

— Меня зовут Ричард Окделл. Я ищу Мадлен Нувель! Или Жанно… — только тут он понял, что не знает фамилии Данариного мужа. Сверху не донеслось ни звука, и Ричард с опаской огляделся. Если убийцы не успели уйти далеко, то криком он привлекает к себе ненужное внимание. — Я пришел по просьбе госпожи Данары!

Вскоре ставни на втором этаже распахнулись, послышалось злое «Сам знаю!», и из окна высунулся рослый мужчина.

— Я Жанно, — крикнул он. — Что с Данкой?

Ответить Ричард не успел. За спиной раздался грохот подков, и на пустовавшей до сих пор улице появился отряд всадников, человек десять, все в лиловых мундирах. Спруты. В иной ситуации и в иное время их появление не вызвало бы у Ричарда ничего, кроме брезгливой настороженности. Сейчас он был почти рад им.

Несколько всадников остановились возле жуткого ребенка, но не спешились, кружили рядом, оценивая обстановку. Остальные растянулись вдоль улицы; заметив лошадь Ричарда, завернули во двор. Угрюмый сержант оглядел трупы на земле, а потом с подозрением уставился на Ричарда.

— Твоя работа? — неприветливо спросил он, поднял руку с пистолетом, целясь Ричарду промеж глаз.

Дверь распахнулась, и на крыльце появился Жанно. Помянул Леворукого, когда под ногой проломилась доска.

— Не он это, — заявил он уверенно. — Он только вот приехал, а эти… — Жанно не глядя кивнул в сторону тел, — еще вчера с вечера набежали.

— И друг друга порешили? — поинтересовался сержант, без особого, впрочем, удивления.

— Так бесноватые, — ответил Жанно, словно это все объясняло. — Сперва в дом втроем ломились. Мужик топором орудовал, а баба с дитем прямо руками голыми доски отдирали, злющие — страх! Мы изнутри загородились и сидели, как мыши под метлой, вот им скоро и наскучило. Баба с когтями на мужика-то полезла, он ее в охапку да об землю приложил, юбку на голову задрал. Только пристроился, как малой за топор возьмись, да по черепу. А после — бабе по руке, по локоть оттяпал. Ох, как она выла! А малой топор отшвырнул, за руку вцепился и тикать. Тут бы выйти да прикончить бабу эту по-доброму, но больно страшно было. Пару часов, почитай, визжала, а потом успокоилась. Но мы из дома выходить все равно боялись: а ну как малой с рукой появится? И откуда силища у него взялась?

— Этот? — спросил сержант спокойно, будто ему только что рассказали о краже кошелька с тремя суанами. Лиловые вели мальчишку, худого, грязного и, кажется, не вполне осознающего, что происходит. Он крепко прижимал к груди отрубленную руку и смотрел себе под ноги, словно видел там что-то занятное.

— Этот, — выдохнул Жанно и попятился. — Вы бы поосторожнее с ним…

Будто в воду глядел. Бесноватый — называть это существо человеком язык не поворачивался — закричал, так громко, что на секунду Ричард оглох. Мальчишка прыгнул вперед, швырнул руку в солдат. Оказался рядом с Ричардом, и тот впервые смог рассмотреть его глаза: ввалившиеся, подернутые клубящимся зеленым мраком. Жанно что-то кричал, но Ричард видел лишь болотисто-зеленый туман, который лился из гробницы на грязные от талого снега плиты храма; преследовал его по темным коридорам Багерлее; до волдырей разъедал кожу на ногах маленькой ювелирши.

Левую руку опалило болью, и Ричард с отстраненным удивлением отметил, что существу удалось оцарапать его запястье. Кровь пропитала манжету, и бесноватый завизжал еще громче, еще пронзительней, отскочил от Ричарда, словно обжегшись. А потом раздался выстрел, и морок исчез.

Нервно ржали кони; Жанно, согнувшись, шумно опорожнял желудок. Солдаты имели бледный до синевы вид. Бесноватый лежал в грязи, раскинув руки и открыв в немом крике рот. Глаза его — обычные карие глаза — остекленели, а из развороченной головы текла кровь, от которой поднимался зеленоватый пар.

— Вы… видите? — спросил Ричард сержанта, не в силах отвести взгляд от тела.

— Ехал бы ты домой, парень, — сказал тот устало. — Скоро стемнеет. Да и руку не мешало бы перевязать.

Робера дома не оказалось. Но Ричард назвался привратнику, и его пропустили без лишних расспросов, провели в зимнюю гостиную. Слуга подал вино и закуски и оставил его одного.

Ричард не сразу решился приехать сюда, с неделю квартировал у Данки и Жанно, которые приняли его как родного. Вечерами, когда Ланка с Кисой засыпали, Жанно с азартом рассказывал, как пережил осаду бесноватых. Данка ахала,прижималась к мужу, будто тот в любой момент мог вновь исчезнуть.

Днем Ричард ездил по городу, осматривался, чтобы убедиться, что не сошел с ума. Вглядывался в лица редких прохожих, страшась и надеясь увидеть зеленую тьму в их глазах.

Над Олларией витал стойкий запах обреченности. Предзимье вымыло из города краски; темнело рано, окна прятались за глухими ставнями, а фонарщики хоронились по домам, оставляя улицы неосвещенными.

Ричард видел, как обычные люди сходят вдруг с ума, кидаются на окружающих, хватают что под руку подвернется и крушат — окна, двери, головы. И тогда рана на руке Ричарда неизменно начинала кровоточить.

Ричард смотрел.

… Из запертого дома выносили целую семью: голые, с изорванной в лоскуты кожей, выдранными кусками плоти, переломанными конечностями, взрослые и дети. Ричард не поручился бы, что они не пытались грызть друг друга живьем — некоторые раны слишком напоминали укусы.

… Прохожий в узком грязном проулке, который вел от Данара в сторону Королевского дворца, жался к стене дома. Стоило с ним поравняться, как он прыгнул и схватил Ричарда за ногу, норовя стащить с лошади. Ричард выстрелил, не раздумывая. Нападавший упал, и вместе с кровью на припорошенную негом землю хлынула зеленоватая клубящаяся мерзость.

… Старухи за волосы вытащили на улицу девушку, молодую и красивую, напуганную до смерти. Ее привязали к дереву, и старухи кричали, что она — ведьма, и творящееся в городе — ее рук дело. Они трясли узелком, из которого при особенно сильном взмахе вылетела засушенная голова ящерицы и прядь светлых волос — не иначе, приворожить кого-то пыталась. Девушка плакала, во взгляде ее не было ни капли прозелени, только бесконечный ужас. Старухи, визжа как закатные твари, схватились за камни из разрушенной ограды. Снова пришлось стрелять.

…Горожане, одетые лишь в исподнее, плясали вокруг статуи неизвестного Ричарду святого. Сперва их было немного, но, привлеченные барабанным ритмом и истерически фальшивящей скрипкой, подтянулись и другие. Они присоединялись к танцу, дергались, как марионетки в руках неумелого кукловода, сплетались в пары, хватали друг друга за волосы, скрюченными пальцами пытались выцарапать друг другу глаза. А потом один за другим валились на землю с кровавой пеной у рта.

Ричард долго оттягивал этот момент: боялся убедиться, что прав в своих предположениях, и не хотел верить, что все это — последствия того самого дня. Он пытался внушить себе, что бесноватые заслужили свое безумие. Хороших людей оно не могло коснуться. Но память услужливо подбрасывала образ мальчика,который баюкал у груди откромсанную руку. Ночами Ричард просыпался от тонкого жалобного крика: «Помогиииии!»

Старый парк встретил его железным скрипом приотворенных ворот и темными силуэтами деревьев на фоне мутно-серого неба, которое грозило вот-вот просыпаться то ли колючим снегом, то ли мелким назойливым дождем. Кусты вдоль парковой аллеи ощетинились ломкими ветками. В глубине мерещились движущиеся тени. Ричард проверил оружие.

Издалека донесся колокольный звон, глухой и неуверенный, словно у звонаря не достало сил дернуть за веревку как следует. Под гравием на дорожке чавкала грязь,а стволы деревьев покрывал изумрудно-зеленый мох. Нет, понял Ричард, не мох — плесень, осклизлая и густая. Она стекала на землю, чуть подрагивала, дышала. Сона нервно всхрапнула. Под рукавом стало горячо.

«Знаете, вскрывать себе вены без кинжала — то еще удовольствие, — голос Алвы прозвучал в голове так ясно, что Ричард невольно обернулся. — Зато, окропленная кровью, эта дрянь убралась».

Но ведь это был просто сон? Зелень под копытами лошади наводила на мысль, что какая-то часть горячечного бреда могла оказаться правдой.

…Тело к телу, кожа к коже, прохладные губы на его губах.

Ричард содрогнулся. Видение было едва ли не страшнее мерзости под ногами. Вот это точно не могло быть правдой! Он попытался взять себя в руки. Рана запульсировала, отдавая в локоть тянущей болью, словно напоминала о себе. Ричард, морщась, снял перчатку, закатал рукав, уже успевший пропитаться кровью, смочил в пальцы и — на пробу — стряхнул несколько капель прямо на подступающую зелень.

Зеленый туман взметнулся десятком щупалец, будто хотел вцепиться Ричарду в горло, а затем опал, скукожился, прыснул в стороны и скрылся за набухшими от дождя стволами. Не ушел совсем, затаился. Ричард зажал рану пальцами — не хватало еще лишиться чувств от кровопотери. Он с тоской всмотрелся в темную неприветливую аллею. Ехать не хотелось. Не ехать было нельзя.

Он тронул поводья, и Сона сделала шаг, другой, опасливо глядя под ноги, словно тоже могла видеть эту мерзость. В голову пришла совершенно безумная мысль, и Ричард не дал себе времени на раздумья. Спешился, смочил пальцы левой руки в собственной крови и измазал ею копыта лошади. А дальше… Дальше все было так, как Ричард и опасался.

— Ричард?

Робер появился спустя пару часов. К тому времени Ричард, быстро захмелев от тепла и хорошего вина, задремал, вытянув к камину ноги — последние дни он мерз постоянно. Роберу, судя по его осунувшемуся лицу и воспаленным глазам, тоже не помешало бы поспать.

— Нужно поговорить.

Расстались они не то чтобы очень хорошо, но личные обиды могли подождать. Крик «Помогиии!» преследовал Ричарда каждую ночь, а Робер хотя бы мог выслушать.

Робер устало опустился в кресло, налил себе вина, выпил залпом, наполнил бокал снова. Седых волос у него порядком прибавилось.

— Я тебя слушаю, — Робер с трудом подавил зевок и потер глаза знакомым, перенятым у Алвы, жестом.

— Ты знаешь, что происходит в городе? — Вопрос был глупым. Разумеется, знал. И Ричард поспешно добавил: — Почему это происходит?

Робер посмотрел на него внимательно и будто впервые за этот вечер увидел по-настоящему:

— Ты неважно выглядишь, Ричард. С тобой все в порядке?

— Да!.. Нет… Эти побоища, все эти бесноватые — откуда они взялись?

— Я не знаю, — голос Робера звучал устало. Словно он примирился. Словно надежды не было. — Никто не знает.

— А… Алва? — вопрос вырвался против воли, но Робер не удивился.

— Рокэ пытается спасти то, что еще можно спасти. И не допустить распространения заразы.

— Что с… ее величеством?

— Король и королева с детьми находятся в Нохе. С ними остаются лишь самые приближенные люди, а стража имеет приказ стрелять в любого — даже в ее величество, при первых признаках безумия.

Ричард содрогнулся.

— Но это… измена!

Робер пожал плечами:

— Это личное пожелание Катарины. Она не хотела бы навредить детям. Бесноватые лишаются всего человеческого и способны разорвать собственного ребенка голыми руками. Я… — Робер сглотнул, — собственными глазами видел…

— Что вы собираетесь делать?

Робер откинулся на спинку кресла и пожал плечами.

— То же, что и сейчас. Тушить пожары. Отстреливать бесноватых. Не допускать распространения. Молиться всем богам, Создателю или Леворукому, чтобы эта зараза исчезла так же, как возникла.

Ричард встал.

— Я знаю… — слова не шли. Одно дело было догадываться и гнать от себя дурные мысли, совсем другое — знать наверняка.

— Что?

— Я знаю, откуда оно взялось.

Ричард рассказывал, сбиваясь, перескакивая с одной мысли на другую: про то, как вскрывали гробницу, про скверный туман, про людей с зеленью во взгляде, про Старый парк и храм с прогнившими насквозь дверями.

— Оно все еще там. Я ходил туда сегодня. Эта мерзость валит из-под земли, течет не переставая. Если это не остановить, она заполонит весь город…

— Ричард… — во взгляде Робера читалось беспокойство. — Я был там в тот день. В храме Октавии. Не было ничего! Ты был болен, и тебе показалось…

«Он не верит», — подумал Ричард. И никто не поверит. Все решат, что он сошел с ума. Но сдаться так легко он не мог. Не имел права.

— Твое запястье, — он схватил Робера за руку, потянул за манжет, под которым обнаружилась тугая повязка. — Оно не заживает, верно? Кровь Повелителей обладает определенными свойствами — скверна не переносит ее!

Робер отдернул руку, тяжело вздохнул.

— Даже если на мгновение допустить, что ты прав… Что именно ты предлагаешь?

На этот вопрос у Ричарда не было ответа. На что он надеялся? Что расскажет Роберу, и тот предложит готовое решение? Дурак.

— Я пойду, — Ричард поднял с подлокотника брошенный там плащ. — Я думал, вам стоит знать.

— Ты можешь остаться.

Ричард отрицательно помотал головой. В доме Эпинэ ему не было места.

— Ланкаааа!

Ричард услышал плач Данары еще с улицы и пришпорил Сону. Жанно, бледный как смерть, держал жену, которая рвалась из его рук и рыдала не переставая.

— Ланкааа!

Дверь дома, запертая снаружи на большой амбарный замок, изнутри сотрясалась от ударов. По ней разрасталась знакомая Ричарду плесень.

— Куда?! Ее не спасешь и себя погубишь! — кричал Жанно.

— Что случилось?

— Ланкааа!

Удары в дверь прекратились, и на двор обрушилась тишина. Данара хватала воздух ртом, Жанно тяжело дышал, в доме было тихо. Потом в окно на первом этаже врезалось что-то тяжелое, посыпались стекла.

— Ланкааа!

Данара рванулась изо всех сил, муж едва успел схватить ее за подол. Ткань затрещала, но выдержала. Из окна показалась голова. Ланка обвела двор невидящим взглядом и перекинула ногу через подоконник, ухватилась рукой за раму с торчащими из нее осколками. Хлынула кровь. Языки зеленого тумана колыхались, отвешивая Ричарду издевательские поклоны.

Ланка прижимала к груди заляпанный кровью комок шерсти. Она ступила на землю, босая, полураздетая. Улыбнулась широко, обнажая заострившиеся будто зубы.

— Кииииссссаааа! — прошипела она довольно и бросила под ноги Ричарду то, что недавно было собакой.

— Ланка… — всхлипнула Данара.

Ричард сжал пальцы на рукоятке кинжала.

«Ты ведь поможешь?» — тоненько спросила маленькая ювелирша.

Ланка приближалась. Он шагнул ей навстречу.

— Иди ко мне, — позвал он ласково. — Иди.

Девочка бросилась на зов, и Ричард протянул к ней руки, словно желая заключить в объятия. Но еще прежде полоснул кинжалом по запястью.

Ланка прыгнула, опрокинула его на спину, и они покатились по земле. Почуяв запах крови Повелителя Скал, она заскулила и попыталась отпрянуть, но Ричард не позволил. Подмял под себя и поднес кровоточащее запястье к губам.

Ланка визжала, Данара плакала, а Жанно накинулся сзади, одновременно оттаскивая Ричарда и отгоняя жену. Ричард не ослаблял хватки, пока девочка не захлебнулась, глотнула и закашлялась. Зеленый туман полился из ее глаз и исчез, впитавшись в землю.

— Все, — выдохнул он и откатился в сторону. Лег на спину, пытаясь отдышаться. Колючие звезды над головой кружились, собираясь в гигантскую воронку.

— Мама? — тоненько позвала Ланка и заплакала. — Больно! Где Киса?

У него не осталось сил. Он замерз и устал. Данара обнимала дочь и отрывала полосу ткани от подола, чтобы перебинтовать ей руки.

Темный силуэт заслонил звезды, и небо ненадолго перестало колыхаться.

— Слышь, парень, — хрипло окликнул Жанно. — Не знаю, что ты сделал, но… шел бы ты отсюда.

И Ричард пошел.

Он оставил Сону у ограды. Привязывать не стал — не желал, чтобы она, беспомощная, попалась на глаза бесноватым.

— Помогиииии! — плакала некрасивая маленькая ювелирша.

— Ланкаааа! — вторила ей Данара.

— Что именно ты предлагаешь? — спросил Робер тихо.

— Окропленная кровью, эта дрянь убралась, — шепнул Алва из его сна.

Ричард плотнее запахнул плащ и поежился. Звездная воронка над головой медленно вращалась. Заплаканная луна запуталась в ветвях деревьев, на которых распустилась зеленая плесень. Кровь из запястья капала под ноги, распугивала подбирающийся туман. Ричард сильнее сжал пальцы, сдавливая края раны. Нельзя лишиться чувств, он еще не дошел.

В храме было пусто и гулко. Пахло гнилой водой и пылью. Из гробницы, пульсируя, как кровь из перебитой артерии, вываливалась зеленая мгла.

Никто не поверит. Никто не сможет — или не захочет — остановить это такой ценой. Они с Альдо выпустили скверну наружу. Но Альдо мертв. А Робер не поверил. За деревьями послышался пронзительный плач, он приближался и становился все громче. Хоть кто-то его оплакивает, хорошо.

Ричард ступил на лестницу, ведущую вниз. Зеленая мгла заколыхалась, отпрянула — и попыталась накинуться, но кровь закапала на мраморные ступени, и проход освободился. Жизнь вытекала из него с каждым ударом сердца. Губы пересохли и похолодели, каждый шаг давался с трудом. Но Ричард дошел.

Надгробная мраморная плита была расколота надвое. Ее вернули на прежнее место, на могилу Октавии, но две части прилегали друг к другу плохо, и темная трещина была источником, который питал творящиеся наверху безумства.

Ричард сбросил плащ и вскарабкался на плиту. Протянул руку, позволяя крови стечь прямо в разлом. Зелень зашипела, качнулась и спряталась под камень. Ричард зло рассмеялся, вытащил кинжал. Рукоять все норовила выскользнуть из окровавленных пальцев, и пришлось зажать ее в зубах — для надежности.

Катарина просила стрелять в нее, если ее коснется безумие. Чтобы защитить детей. А кто защитит Катарину? Ланку?

Боли он не почувствовал. Порез лег на второе запястье как обручальный браслет. Ричард лег на живот, прижался к неожиданно теплому мрамору щекой и раскинул руки вдоль трещины, закрывая собой разлом и то зло, что хотело заполнить весь мир.

В небе сияла круглая луна. Ее свет обтекал крестовину окна и ложился Ричарду прямо на лицо. Он полежал некоторое время, пытаясь вспомнить, как оказался в своей спальне в Надоре.

Со двора донесся скрип — точно от несмазанных дверных петель. Ричард сбросил одеяло и спустил босые ноги на пол. Подошел к двери, открыл ее и оказался на улице, сразу за замковой стеной у кривой яблони, что росла тут, сколько Ричард себя помнил. К толстой ветке были привязаны веревочные качели, на них сидела девочка в поношенной ночной рубашке. Она раскачивалась вперед-назад, а яблоня натужно скрипела. По склону стелился туман. Не зеленый — самый обычный.

— Ланка? — окликнул Ричард, и сразу же понял, что ошибся.

— Дурак, — беззлобно сказала маленькая ювелирша и показала ему язык. При каждом взлете подол ее рубашки задирался до колен, и было видно страшные водянистые ожоги. — Дыру заткнул, а молоко сбежало.

— Какое молоко? — спросил Ричард, и в самом деле чувствуя себя дураком.

— Которое прокисло, да прогоркло, да плесенью покрылось, — объяснила девочка, раскачиваясь все сильнее. Ветка хрустнула, и Ричард испугался, что она отломится вовсе. — Один хорош, но качели подтолкнуть надобно. Всю кровь изведешь, а толку — чуть! Дурак и есть!

Раздался громкий треск, девчонка тоненько взвизгнула и — рассыпалась стаей черных птиц. С пронзительным карканьем они растворились в темноте. Запястья обожгло болью, и Ричард увидел, что снег вокруг красный. Колени подогнулись, и он упал. Рядом приземлился ворон. Посмотрел на Ричарда, склонив голову.

— Рик-каррдо! — изрек он важно и превратился в Рокэ Алву.

«Это конец?» — подумал Ричард. Спросить вслух он уже не мог — губы отказывались шевелиться.

— Вы слишком торопитесь покинуть этот мир, юноша, — проговорил Алва беззлобно и погладил его по волосам. — Клятвы крови так просто не отпускают. А потому…

Тьма навалилась, баюкая, даря долгожданный покой, избавляя от боли, тревог и мыслей. Звезды закружили быстрее, потащили его за собой; откуда-то послышался переливчатый звук флейты.

— Ричард! Ричард! — голос вклинился в мелодию тьмы. — Юноша, проснитесь!

Его затрясли за плечи, отпугивая вожделенное забытье. Веки налились свинцовой тяжестью. Он хотел спать. Ему не позволили. Щеку опалила пощечина.

— Рокэ, осторожнее!

Робер? Что тут делает Робер? Ричард все же открыл глаза.

На лице Алвы читалось недовольство. Он несколько мгновений смотрел на Ричарда, потом ругнулся сквозь зубы и принялся перематывать ему запястья. Перед глазами все плыло, голова кружилась и, кажется, норовила скатиться с плеч.

— Когда перестанете изображать из себя обморочную барышню, — прошипел Алва, — извольте объяснить, что за ритуальное самоубийство вы тут устроили. И что это за туман, о котором вы поведали герцогу Эпинэ?

Ричард вспомнил. Оглянулся на разлом в плите, измазанный кровью. Зеленый туман больше не вытекал оттуда.

— Дыру заткнул, а молоко сбежало, — хихикнула маленькая ювелирша и показала ему язык.

— Я… — голос не желал возвращаться, но Ричард откашлялся и сказал: — Я расскажу.