Work Text:
Из очередного кошмара Ярик выдёргивает себя, как из омута, осознав, что весь происходящий вокруг бред сумасшедшего никак не может быть реальностью, и долго лежит, глядя в потолок и пытаясь продышаться. Сердце всё ещё колотится как заполошное, и он машинально водит рукой по одеялу, пытаясь заземлиться и окончательно вырваться из липкой, словно физически осязаемой тревоги. Воспоминания медленно бледнеют, расплываясь и уходя прочь, комната вокруг тонет в сером мареве раннего утра, и часы на телефоне, больно резанув светом по глазам, безжалостно сообщают: пять сорок три. Ярик было откидывается обратно на подушку, твёрдо настроенный доспать хотя бы до минимума, но тут за стенкой что-то грохочет, заставив вздрогнуть от неожиданности. Следом прилетает едва различимое, но определенно узнаваемое ругательство, и весь Яриков долгожданный сон окончательно отправляется по указанному адресу. С минуту тоскливо помедитировав в потолок, он всё же решительно спускает ноги с кровати.
Накинуть одеяло на плечи, сунуть ноги в тапки и выйти в коридор – дело нехитрое, и вот Ярик уже стоит перед дверью в соседний номер. Тихо полустучит-скребётся, каким-то шестым чувством понимая, что даже так его услышат.
Саша открывает почти сразу, не стесняясь показаться в проёме в одной футболке и трусах, в очередной раз доказывая, что шестое чувство – оно же жопное чутьё – это особенность, которую в долгих близких отношениях люди начинают разделять.
– Что? – негромко спрашивает он, не утруждая себя приветствиями и даже не сдвигаясь с порога, чтобы дать гостю возможность зайти. Ярик внимательно разглядывает чужое лицо, и надежда на то, что Саша всего лишь неловко повернулся во сне и что-то уронил, испаряется: в глазах ни капли сонливости, круги под ними ещё на пару тонов темнее, чем вчера, меж бровей – усталая, недовольная морщинка.
– Что? – повторяет Саша с ощутимым напряжением, не дождавшись ответа, – Я тебя разбудил, что ли? Сорри, я–
– Да мне кошмар приснился. – неожиданно ляпает Ярик, ощущая себя дурацким маленьким ребёнком: даже в одеяле пришёл, только мягкой игрушки не хватает для полного образа. Впрочем, это всё равно работает ему на руку – Сашины глаза ощутимо смягчаются, и он делает шаг назад, молча приглашая за собой.
Чемодан на полу скалится полуоткрытой пастью, покрывало на застеленной кровати слегка помятое, но всё равно активно ябедничающее, что этой ночью на ней никто не спал. Саша торопливо закрывает крышку ноутбука, гася экран, но Ярик успевает разглядеть и безошибочно опознать тексты постановки даже без очков.
Кто бы сомневался.
– Казьмин, ты же понимаешь, что, если ты отъедешь от переутомления, репы тебе уже не понадобятся? – всё-таки спрашивает он. Конечно, все и всегда нервничают перед значимыми событиями, но из всей плеяды коллег и знакомых только Саша умудряется дополнительно изводить себя сам с исключительной филигранностью, – Зачем ты ночью-то сидишь?
– Чтобы не мешал никто, как вот сейчас, – неловко огрызается Саша, со вздохом обрушивается на кровать лицом вниз и всё-таки глуховато делится, – Не могу я. Не спится.
Пауза.
– Иди сюда, а?
Ярик идёт.
Саша смотрит на него, повернув голову и блестя глазами в полумраке, послушно перекатывается на бок, когда Ярик тянет из-под него покрывало, но не произносит больше ни слова, даже когда его с нарочитой грубостью пихают в плечо, чтобы подвинулся и лёг на спину, освободив место рядом. Ярик по-хозяйски укладывается головой на чужое плечо, закидывает руку на грудь, и Саша всё так же немо прижимается щекой к его макушке, щекоча лоб отросшими прядями волос. Тёмная комната моментально становится в разы уютнее, а человеческое тепло и знакомый – любимый – запах, не перебитый никакими отдушками, навевает долгожданный сон.
Саша всё равно дышит неровно, явно продолжая то ли грызть себя, то ли повторять слова (а с наибольшей вероятностью два в одном), и у Ярика внутри стягивается болезненный узел.
– Сашк, да мы же с тобой круче всех! Всех порвём! – порывистым шёпотом обещает он. Саша продолжает молчать, но, когда Ярику начинает казаться, что ответа не будет, чужие пальцы, скользнув по запястью, обхватывают его ладонь. Легонько оглаживают костяшки, сжимают в несильном пожатии – и от этой нехитрой ласки становится легче.
Ярик думает об этом, глядя как Саша, спотыкаясь, кружит по сцене, сжимая рукой окровавленную рубашку, невыносимо прекрасный в своей боли и надрыве, и чувствует, как по щекам начинают катиться слезы, а руки дрожат от невольно острого, слишком реалистичного ужаса, поднимающегося изнутри.
Ярик думает об этом, когда Саша вылетает на поклоны, грациозно разводя руки в насмешливо-изящном жесте, словно нарисованный на черной бумаге красным росчерком пера, и ловит его сияющий взгляд.
Ярик думает об этом, поддаваясь желанию и обхватывая ладонями чужие щёки, кричит «что это было?!» и восторженно смеется, слушая ответный зрительский рёв и старательно выкидывая из памяти помертвевшие глаза и колени, усыпанные клочками разорванного письма.
Ярик думает об этом, отпихивая ногой уже стоящий у выхода из номера чемодан, торопливо зацеловывая Сашино лицо везде, где может дотянуться, и ощущает, как тот с силой обнимает его в ответ, судорожно впиваясь пальцами в спину.
Они справились. Они это сделали.
Вместе.