Chapter Text
Возвращение с той стороны давалось всегда тяжко. Юра не удержался на ногах, стёк по стене, почти упал на задницу, глотая душный, пыльный какой-то воздух. Вроде февраль, вроде зима, а — пыль.
Выбросило его в какие-то совсем жуткие дворы, глухие стены, бетонный кусочек неба наверху, сперва даже посомневался: может быть, переход не сработал? Словно отвечая, где-то на улице посигналила машина, гавкнула собака. Вернулся, значит. На той стороне нет ни машин, ни собак.
Поводок уже нагревался, тянул, и пришлось подняться.
Твари в себе не вольны.
Хмурова мусолила сигару, пускала кольцами густой, приторный, гвоздичный какой-то дым, от которого у Юры шла кругом голова: подтягивала поводок сильнее.
— Нет, дорогой, отсутствие результата — не результат. Нам нужно знать, откуда эта зараза ползёт в город. Она не с нашей стороны.
— Ещё пойду, — сипло ответил Юра, — но отдохнуть надо. Я хоть и тварь, но живой.
— Пока что, дорогой. Пока что.
В столовой всегда видно было, кто где, люди с тварями рядом не садятся, инстинктивно шарахаются, даже если точно не знают, даже если прямо не видят. Один стол в углу был исключением — там Федька с Костей сидел, этих двоих и смерть бы до конца не растащила. А Гром, дурак, и счастья своего не ведал, так же скалился на Федьку и кидался, как на всех других, одно слово — волколак.
Твари друг с другом тоже не дружны, оттого и подмяты под себя людьми, слабыми, но способными собираться в крепкие муравейники.
Иного места не было, и Юра пошёл к ним, балансируя липким подносом. Борщ плескал по краям тарелки, оставляя красные следы, рожки слипались на глазах, образуя монолит с серой котлетой.
Всё жратва, однако. Нечего харчами перебирать.
Костя нюхнул воздух, показал желтоватые крепкие зубы:
— Мяса в этой котлетке примерно как в куске хлеба.
— Б-без разницы мне, — отмахнулся Юра. После возвращения речь давалась ему с особенным трудом, мир казался очень медленным, цеплючим, раздражающим, нестерпимо хотелось рвать и крутить что-нибудь в руках.
Ходоки-колдуны не звери и птицы, как оборотни, не порождения воды и земли, как русалки и лешие, просто были когда-то людьми и не до конца умерли. Так и тянет их туда-сюда, так и мотает, и нет покоя, ни жизни, ни смерти, ничего. Юра по юности просто так гулял, бродил по бурым курганам, искал чужие костры, и тогда же узнал, что многие ходоки находят, как нажиться, носят с той стороны злую бирюзовую воду, золу от костей лес-зверя, метёлки кровавой полыни, и для обычных людей эти вещи похуже любой наркоты. Зависимость не прекратится и после смерти, сам попадёшь на ту сторону, переродишься лес-зверем, зашумишь кровавой полынью, чтобы и твой пепел потом какой-нибудь бедняга вдохнул…
— Чего приуныл? — спросил Костя. — Проигрался, что ли?
Юра встряхнулся, надел на лицо улыбку, махнул рукой, едва не сбивая со стола стакан с компотом:
— З-забегался, в-вот и всё.
Игра… что Костя мог знать об игре? Азарт помогал ненадолго почувствовать себя живым и настоящим.
Сигарета тоже была как пылью набитая, безвкусная. Юра с завистью покосился на Костю: тому уж точно приятно было, затягивался жадно, сглатывал слюну, двигая острым кадыком.
— Т-ты же зверь. Нюх не п-попортишь?
— Я специально, — спокойно ответил Костя. — Чтобы портить. Не хочу знать, кто что ел, когда ебался и сколько не мылся. Уж лучше табаком дышать. В лес бы мне…
В лес бы ему, серолапому, и Юре бы — на волю, но поводок не отпустит, все они на сворке в генеральской руке, все они твари, нет воли и покоя тоже нет.
А всё же Косте лучше, у него и Федька есть, который, как хозяин с собакой, возится, и тварёныш маленький, продолжение, значит. Стая. Стайка.
А всё же Косте хуже, поводок не только его за горло держит, но и Федьку, и тварёныша.
Нет смысла мериться.
Юра бегал-бегал, искал-искал, с каждым прыжком на ту сторону немного умирал снова и с каждым возвращением воскресал. Тому, кто сказал бы, что это приятно, голыми зубами глотку бы передрал, не хуже Кости-волколака.
Во снах его бродили лес-звери, и с утра Юра находил рыжие иголки на подушке.
Смерти он не боялся, кто боится, если постоянно умирает, кто боится, если давится от затянутого поводка? Побежал за Костей — помочь так помочь, рядом лечь так рядом лечь, и едва не рехнулся от злости, когда понял, что за маской Анубиса, за пеплом кровавой полыни стояла та же Хмурова, что заставляла его рыскать по несуществующим следам! Выстрелил в неё — и не жалел, разве что о том, что сдохла быстро.
— Зачем убил? — мрачно спросил Костя, пошатываясь. — Будет другая. Другой. Поводков нам не снять.
— Мы можем, — сказал Юра горячо и жадно, — вот пока она лежит, остывает, и никому полномочий не передала. Давай сдохнем. Сам знаешь, что мы умеем не насовсем. Убежим. В лес. А?
— У меня сын, — по-собачьи скульнул Костя. — Какой лес? Куда?
— Сыну твоему тот же поводок светит! Или что, ты к Федьке ластишься, чтобы потом этот поводок добрые руки держали? Да? Да? Какой из тебя волк, псина ты!
— Что-то поменяется. Меняется уже. Нельзя. Что несёшь ты, Юрка, сам, что ли, этой розовой пылью обдолбался?
— У меня эта пыль в крови, — невесело усмехнулся Юра. — Думай, ну.
— Папа, давай уходить.
Щенок, тварëныш, уже отбрасывающий хвостатую тень, выскользнул из тени — вот проныра!
— Не хочу я ни в какой Диснейленд, пап. Я и так в нём каждый день. Как игрушка. Только живая.
Заплывший синяком глаз говорил об этом более чем ясно.
Здесь Костя сломался.
Явно, заметно.
У них было минут десять, не больше, чтобы договориться, сказать щенку, что делать и куда потом бежать, и едва не подраться, потому что Костя отказывался оставлять в неведении Федьку.
— Он человек, — шипел Юра.
— Он ста… семья! — возражал Костя.
Пришлось сделать опасное: поверить.
— Поехали, — прохрипел Юра. — Тогда… стреляй. Малой, отвернись, некрасиво будет.
Того, кто однажды умер, просто так не убить.
Волколака прикончит только серебряная пуля.
Пальцы давили на спуск, в шею впивались жëсткие пальцы, и неуместное, лютое возбуждение терзало через смертную тоску…
На третью ночь Юра выбрался на воздух, закидал землёй могилу, натыкал цветов как было, подивился — надо же, сколько натащили!
Из-под соседней оградки лез грязный-прегрязный волчара, скаля слюнявую пасть.
За воротами ждала «Волга», Федька сидел за рулëм, на заднем сиденье вертелся щенок.
— До Свири довезу. Дальше сами, там леса глухие, потеряетесь. Захотите весточку подать, так найдëте, как.
— Дядь Федь, — подал голос щенок, — а вас не спросят, куда я девался?
— Ты перекинулся и удрал, Игорëк. Никто не усомнится.
— Я вернусь, — по-взрослому заявил щенок. — Я вернусь и сделаю всё, чтобы это изменить.
— Вырастешь — разберёшься, — вздохнул Костя.
Он сидел позади Юры, опершись на подголовник, и перемазанной глиной ручищей касался плеча. Как будто обещал что-то.
В эти обещания, пожалуй, получалось поверить.
***
От Лодейного Поля ехали куда глаза глядят, подальше, тыча пальцами в купленную в «Союзпечати» карту, и последний дряхлый автобус привёз их на какой-то поворот в никуда, на лесную дорогу, наезженную в две колеи. По ней они шли, ориентируясь на полустёртые указатели и запах жилья, разок присели перекусить тушёнкой и хлебом, которые оставил Федька, и спустя сутки пути добрались до заброшенной деревни. Место было плоховатое, нечистое: кое-где белели остовы печей, мелкая речка закручивалась под берегом омутом, разрушенная церковь торчала из-за берёз, но это нестрашно было: твари с тварями договорятся, а люди от такого места будут бегать.
Выбор доверили щенку: у малых чутьё пока не сбитое, острое. Игорь сновал по сугробам, вертя головой, и указал на почерневшую от времени избу:
— Здесь.
Дом-пятистенок на высоком подклете предназначался когда-то для большой семьи с хорошим хозяйством, а теперь готов был умереть, брошенный. Однако стëкла в окнах уцелели, баня на самом берегу была крепкая, и внутри нашлась кое-какая мебель, на вид — довоенная, как бы не дореволюционная.
Кроме игорева рюкзака с книжками и какими-то носильными вещами, у них ничего не было. Юра заначил, конечно, порядочно хмуровских долларов, бесполезных в этой глуши, да Федька сколько-то смятых бумажек сунул, но пока предстояло справляться так. Костя велел щенку:
— Перекинься, чтобы не замëрзнуть, и спать ложись. Мы сейчас тоже. Тут и печь не стопить — ни топора, ни дров, завтра решим, что делать.
От дыхания поднимался пар, и ветхое покрывало на широкой кровати сморозилось твëрдыми складками. Юра приткнулся к мохнатому боку щенка, рядом устроился Костя, здоровенный, как пони, и стало славно, тепло. Опять же, и так бы от холода не подох, однако человечья тушка всегда знает, как приятнее.
Поводок не дëргал.
Поводка не было.
С утра в одном из домов они разыскали топор, разобрали на дрова развалившийся сарай по соседству, затопили наконец-то печь и поставили на огонь отчищенный снегом и песком чугунок с водой. Тогда же, унюхав, видимо, дым, явилась гостья.
Бабка была человеком, но непростым, такая любую тварь в бараний рог скрутит. Ведьма.
— Поздорову вам, — неторопливо, тягуче сказала она. — Каторжные?
— Не каторжные, но беглые, — ответил Костя. — Здравствуйте.
— Двести лет я здесь живу, деточки, и сдаётся мне, что всё же каторжные. Однако неважно. Нам здесь твари нужны.
— На поводке или на цепи? — с горькой иронией спросил Юра.
— В добрых соседях, — отрезала бабка. — Стара я стала за мелкой нежитью бегать и лес беречь, а вам бы в самый раз сталось. Тогда и бумаги вам выправлю, какие надо, и малец ваш в школу пойдёт — до нас тут столичные новости не доходят и порядки столичные не держатся. Ну как, договоримся, али гнать вас отсюда, пока не прижились?
— Не тем ли мы в городе занимались, — усмехнулся Костя.
Старую Хильму им, конечно, не то небеса послали, не то кто-нибудь ещё сочувствующий, так бы, может, одичали в лесу, сорванные с резьбы, лишëнные дела.
Жизнь в деревне тяжела, когда не в новомодном коттедже с мраморными полами, а по-честному. Дров наруби, воды натаскай, печку натопи, еды на дровяной плите сообрази, постирушку в бане наведи… везти этот быт было как телегу на себе тащить. А куда денешься, хочешь-не хочешь, а надо.
Юра сидел на крыльце, смолил вонючую «Яву» — приличных городских сигарет в сельмаг не возили, да и туда поди дотопай, пятнадцать километров по лесу! Чаще Костя бегал, волку сподручнее получалось, и следовало бы, конечно, завести какую-нибудь машину.
— Чего скис?
— Да ничего, — Юра пожал плечами. — Привыкаю. Сам-то как?
— Сам я городской, — сухо хмыкнул Костя. — С видом на Исаакий вырос. Вот и подумай, как. Зверю хорошо, так я не зверь, я тварь…
Он присел рядом, тоже закурил.
Солнце, уже вполне весеннее, грело, из-под застрех капала вода.
***
На ту сторону Юра ходил теперь реже. Здесь, у разваленной церкви, у старого кладбища, где могилки ставили домиками, как колодцы, миры соприкасались ближе, и не так звала к себе изнанка. По просьбе Хильмы он приносил иногда сон-траву и чешую камнерыбы — на какие-то зелья. Кровавой полыни она не просила — и ладно, и пусть, и хорошо.
Было ему тяжко не меньше, чем Косте: легко ли спрятаться в глуши, где ничего и никого нет? Порадуешься, что выжил, а потом подумаешь — для чего? С местными лешими драться и мелких кровососов вылавливать?
С такими мыслями Юра добыл в селе самогона и нажрался, как свинья, сам не вспомнил, что творил по пьянке, проснувшись в дровнике на промёрзших поленьях.
Старая ведьма, конечно, явилась в тот же день и ядовито похмыкала:
— Что, уже не в радость тебе в лесу жить, каторжный?
— Сами мы не местные, — слабо ухмыльнулся Юра.
— Зачем вы не ушли дальше? На перекрёсток? Или забоялись, что не приживётесь?
— На какой такой перекрёсток?
— Ты ходок — и не знаешь? Или никогда не забирался дальше пустоши?
— Кто бы учил меня, — со злостью бросил Юра. — А что там? И какой смысл?
— Ничего, ничего не знаешь, — покачала головой Хильма. — Что ж, я расскажу тебе, а что делать дальше, решайте сами.
Юра слушал её и не верил; получалось так, что та сторона, которую он знал — и не сторона вовсе, а так, сени, предбанник, подсобное помещение, дальше есть множество разных мест, куда можно войти, если добраться до перекрёстка, и там можно остаться. В предбаннике-то нельзя, сутки, много — трое, и уже никогда не вернёшься, растворишься между мирами, не привязанными ни к чему. А с перекрёстка, по словам Хильмы, было можно.
— Что сама не ушла, если там так славно?
— Так у меня, каторжный, тоже свой договор есть, и жизнь моя, и смерть в этом лесу.
Всё, что узнал, Юра до копеечки рассказал Косте. Пускай тоже думает. Малой слушал, от избытка чувств перекинувшись уже не в щенка: в длиннолапого переярка.
— Мне нужно время, — сказал Костя. — Гвоздь к носу прикинуть. Ещё Федьку я давно не видел, надо выбраться хоть до Волхова, а лучше, конечно, и в самый Питер. Нет, Игорь, тебе нельзя.
Малой потешно вздохнул, опустил морду.
Гвоздь к носу прикидывал и Юра: уходить — это уходить, рвать себя с корнями из этого мира, а что там? Как там? Не утерпел, конечно, и, когда Костя уехал, шагнул вслед, но не вслед, а на ту сторону, и побежал через пустошь, пока хватало дыхания. Надо было поторапливаться, времени хватило бы еле-еле, и то если скрадывать путь, как научила Хильма.
За пустошью, за вонючей речкой — не та ли самая Смородина? — за ельником, стоявшим как толпа долгополых укоризненных попов, открылась ему аккуратно мощёная дорога, городская стена и город. То ли Вильнюс, то ли Прага, то ли тот же самый Питер, только чище и сказочней, что ли. По улицам ходили троллейбусы и трамваи, народ шнырял в кафе и магазины, всё как дома, только тот народ был и рогат, и хвостат, и чешуйчат, и вовсе не во плоти. Девица с розовыми бабочкиными крыльями и фасеточными глазами присмотрелась к нему и окликнула:
— Гость, тебе бы сперва в мэрию, там всё расскажут.
— Я пока так, турист, — отмолвился Юра.
— Там и для туристов полезно, — хихикнула она, как хихикают все на свете девицы, хоть с крыльями, хоть с когтями, хоть без этого всего.
Что ж, Юра пошёл, и его странно успокаивало, что чешуйчатые горожане одеты обычно, в джинсы, платья и пиджаки, а в мэрии на него совершенно буквально нагавкали, прежде чем выдать номерок для ожидания, и сортир в конце коридора оказался забитый. Не сказка, значит, а жизнь, просто другая.
Лысый мужик вполне обычного вида выслушал его, кивнул, что понял, и проговорил:
— Жить у нас можно. Если вас город примет, то сам отрастит для вас жильё, какое сочтёт нужным, узнаете. Денег никаких не держим, однако плата за всё нужна. Разная: где сказками, где песнями, где руками поработать, а где и на ту сторону сходить. Не все могут, а многим надо. Ещё скажу, что ходить туда-сюда вы сможете, как раньше, а насовсем, надолго уйти — только раз, перекрёсток даёт только один шанс.
— Нам захочется уйти?
— Кто же знает. Иным кажется, здесь рай, а это не рай и не ад, а только место, и не всем оно по вкусу, но пожалеть и воротиться уже никак.
Выйдя из кабинета, Юра перевёл дух и пустился в обратный путь, как только мог, быстро: время поджимало.
Успел, но при последнем издыхании уже, и долго лежал на снегу во дворе, пока встревоженный малой, для которого прошло двое суток, бегал вокруг, приносил воду и кубики рафинада.
Как ему будет лучше: тут, в сельской школе, где в восьмом классе три ученика, а десятого нет вовсе? Или на перекрёстке, где не люди живут? Сами они — люди ли?
Назавтра вернулся Костя, злой, пахнущий перегаром, помотал немытой головой:
— Худо там стало. Новое начальство решило, что вся беда из-за тварей, из-за той стороны, и поводки теперь крепче прежнего. Только высунь нос из леса — тут же на сворку попадёшь.
Заикаясь, чего с ним уже давно не случалось, Юра ответил:
— Т-тогда, раз т-терять нечего, можно и на п-перекрёсток. М-малой…
Игорь устало, по-мужски сложил на коленях ободранные то ли в драке, то ли в домашней работе руки, посмотрел из-под волос точно как отец и пробормотал:
— Тут делать нечего и всё равно скучно. Я хочу домой. А дома, что, нет ведь больше? Вот и пофиг. Мы так и так нигде не люди.
На ту сторону Костя его раньше не пускал, не разрешал: мало ли охотников на бестолковых щенят? Теперь вполголоса бубнил, объяснял, как, пока Юра складывал немногие их вещи, писал записку для Хильмы, клал на стол, прижав прощальным подарком: когтем лес-зверя, не взятым силой, а сброшенным и найденным.
Вышли во двор, отошли подальше, волки перекинулись, и все вместе шагнули в дряблую закатную тень.
Сейчас не было нужды экономить время, но всё равно торопились, сворачивали путь, чтобы миновать любые опасные места. На той стороне день выдался ветреным, глаза забивало пылью, небо стояло низко, распустив шерстяное брюхо: по-настоящему это никакое и не небо было, а огромный спящий зверь, приютивший под боком пустошь. У Юры чесалась спина, ныли зубы, крутило желудок, и всё не по правде, всё от нервов. Настоящий побег в настоящее неведомое никуда, вот что это было, и хотелось уже повернуть назад, купить в деревне самогона да напиться, чтобы забыть о странном городе на перекрёстке.
Перешли реку, миновали ельник, добрались по мостовой до ворот и вступили в город. Волки превратились обратно, и Юра предложил:
— Что ж, малой, как и в тот раз, ищи, где наш дом. Сказано было, что он сам собой появится.
— Ну пойдёмте, — согласился Игорь, заметно возгордившись оказанным доверием.
Шли долго, сворачивали туда и сюда, пока не отыскали дом — скорее, домик, флигелёк, притулившийся к боку большого здания вроде университета, а может, библиотеки, Юра не заметил вывески.
— По-моему, сюда, — сказал Игорь и открыл дверь. Она подалась легко, приветливо даже.
Внутри было вполне цивильно: большая комната и кухня внизу, наверху чердак, разлапистая старая мебель, ванна на драконьих лапах и нормальный унитаз, который Юра от избытка чувств чуть в бачок не чмокнул. Деревенский кабинет задумчивости, где в жопу либо поддувает, либо мухи кусают, надоел ему до невозможности.
Игорь тут же взялся обустраиваться, радостно вопя, что нашёл набор для опытов, ракушки, как дома, и какие-то книги. Фыркая, Юра тоже осматривался, лазил по кухонным шкафам, обследовал полки. Самый пикантный момент дошёл до него не сразу, потому что спальный угол был выгорожен расписной, как мамкин халат, ширмой.
Кровать под круглым окном была одна.
Широченная такая, с двумя подушками, с толстым одеялом.
— Игорёшке этот дом даже химию наладил, — промолвил Костя, жуя незажжённую сигарету. — А нам, получается, одну кровать отвёл. Почему бы так, Юрка?
И подмигнул светящимся звериным глазом.
Юра смутился, посмотрел в сторону, на стену, завешенную ковром. Думал такие мысли он давно, ещё в совсем прошлой жизни, когда и не задумывался, что сможет уйти с поводка. Думать думал, а вслух не говорил, потому что голубой — тоже как тварь, нерукопожатный.
— Умный дом-то. Ты что, ну, разве не против такого?
— Я никогда не пробовал, — ответил Костя. — Но что врать: думал об этом. И ты, Юрка?
— И я. Ну… чего там… разберёмся… и так живём, как муж с женой почти!
— С женой мне было не сильно весело, — отмахнулся Костя. — Давай лучше как два мужа, бывает так?
Пока не до того было, но Юра поймал его руку и сжал в своей.
С грохотом сбежал с лестницы малой, довольно объявил:
— Как что будет, не знаю, а устроено всё точно лучше, чем в деревне! Ещё, пока мы шли, на народ смотрел, кого только нету, точно будем не хуже других! А дальше что? А магазин где? А школа? А кино есть?
— Знаю только, что денег нет, — отозвался Юра. — Пойдёмте, поглядим, что да как, на какую валюту здесь купить кофе и есть ли он тут вообще!
За размашистым садом, состоящим из самых разных деревьев и кустов, в том числе Юре совсем не известных, была узкая горбатая улочка. Вывески на домах выглядели многообещающе: прачечная, чайная, танцевальный зал… продукты!
Магазин напоминал лавку колониальных товаров из кино. Высокие дубовые шкафы, полированный прилавок, застеклённый холодильник уже из другого фильма. Было на полках знакомое — чай, сахар, макароны, — а было и совсем неведомое вроде длинных фиолетовых листьев, запаянных в пакеты.
— Доброго вечерочка, — сказал продавец, самый что ни на есть обычный мужичок, только с витыми чёрными рогами. — Никак приезжие?
— Мы да, — ответил Костя. — Сегодня только. Ничего ещё не…
— А почему у вас вывески все по-русски? — встрял малой.
— Так это вы на каком говорите, — фыркнул продавец. — Язык на свете один, просто понимают его все с разных сторон, я вашу русску не видал никогда, однако, если письмо напишете, на моём языке прочитаю!
— Бывает, — степенно, как бывало с ним только в моменты большого удивления, проговорил Костя. — А кофе есть?
— Эта отрава везде есть. Но и стоит дорого, три стиха за пачку, и без повторов чтобы в следующий раз!
— Сочинить, что ли? — испугался Юра.
— Свои дороже, — покачал головой продавец, — сочиняешь, так прибереги, на это можно проездной на месяц купить или там кресло… не, чужие сойдут, но наизусть и с выражением!
Опять у малого звёздный час случился: вытянувшись, как у доски, прочитал сперва Пушкина про голубку дряхлую, потом Есенина про воробышков, а на закуску Берггольц про блокаду.
— Новенькие, — причмокнул продавец, — не слыхал, хорошо! Берите кофе. Можете ещё печенья: на сдачу.
В домике на кухне имелись кое-какие продукты, наверное, на первое время, поэтому больше стихов вспоминать не стали, распрощались с продавцом и дальше пошли гулять.
***
Костя ругался, но так, не по-серьёзному. Несмотря на всю сказочность, устроен был перекрёсток обыкновенно: запиши дитё в школу, зарегистрируйся в мэрии, заполни такую бумажку и сякую. Юра от этой обыкновенности, как дурак, продолжал тащиться, охотно соглашался сбегать в управу за тем и этим, зайти к директору школы, и добегался до того, что в один прекрасный момент стал обладателем очередной бумажки, из которой следовало, что Игорю они с Костей оба родители.
— А что, так можно было? — спросил он у чиновницы, выше пояса имеющей вид суровой дамы в круглых очках, а ниже — жёлто-полосатой змеищи.
— Почему нельзя? — осведомилась чиновница. — Вы только что подписались, что оба считаете себя совершеннолетними разумными существами!
— И верно, — вздохнул Юра.
Свадьба, значит, случилась, или как минимум регистрация, но до брачной ночи у них так и не дошло, как будто боязно было, что ли, хотя не с юриным опытом, так сказать, и стажем было чего-то там бояться.
Тем временем Игорь благополучно пошёл в местную школу, где не учили правописанию и литературе — такое, мол, дома учат, — а осваивали первичные способы починки реальности, взаимодействие с пространством и ноосферой и прочую чертовщину. Был и особенный спецкурс для способных на прогулки на ту сторону; Юра, почитав игоревы конспекты, узнал, что можно двигаться в сотнях разных направлений, включая и время, и пространство, и развилки собственной жизни. Попробовал — и шагнул в Питер к своей двери, увидел свою же ссутуленную спину в длинном плаще, мокрый февраль за подъездным окном. Испугался страшно, решил пробовать позже, когда не будет так колбасить, а может, и никогда. Всё равно исправлять было нельзя, только смотреть, а кому же захочется второй раз на всё это смотреть…
Вернулся — Костя был дома один, готовился на службу идти. Здесь он работал по самой что ни на есть специальности, то есть собакой, обходил улицы, ища разные магические неполадки по запаху, искал потерявшихся детишек и пропавшие вещи, и имел уважение. Разнообразные жители перекрёстка далеко не все умели в кого-нибудь превращаться, но для них это громовское умение было интересным дивом, а не признаком поганой твари.
Юра вернулся, всё ещё дрожа от холода из прошлого, бросился — как в воду — к Косте, приник, обнимая, а Костя гладил по голове, перебирал волосы, потом положил руку на загривок и поцеловал. Юра и не подозревал, что он умеет вот так — нежно, мягко, ласково, чтобы чувствовать себя хрустальным; Юра и не подозревал, что это ему так нужно.
Доцеловались до того, что весь мир вокруг померк, и, свалившись на диван, даже толком ничего интересного не сделали, только притёрлись друг к другу — и кончили оба, как несмышлёные подростки, и точно так же потом смущённо хохотали, обнявшись.
Не беда это совсем, не обида — напротив, сладко, а ещё слаще было знать, что можно потом сколько угодно раз…
— Всё же пойду, — досмеявшись, сказал Костя. — Пора мне. Но вернусь к ночи.
— И я куда-нибудь пойду, — согласился Юра.
На перекрёстке можно было прожить и без какого-либо занятия, расплачиваясь где стихами, где сказками, где добычей с пустоши, где и вовсе по-простому: починкой крыши или помывкой окон. Однако в голове прочно сидело, что нужен какой-нибудь постоянный труд, и Юра такого труда искал, обходя улицы, присматриваясь, кто чем занят.
Дело нашло его само, и такое было дело, что будто бы стыдное.
Мастерица сидела под навесом из цветущей лозы и низала бусы, перемежая местные туманные кораллы, огнекамни из пустоши и крохотные деревянные фигурки. Юра, как зачарованный, смотрел на развал бусин, чувствовал себя малышом перед бабушкиной шкатулкой с пуговицами, и пальцы у него чесались, так хотелось потрогать эти сокровища.
— Испробуй, — предложила мастерица, качнув увенчанной белыми перьями головой.
От соблазна Юра не удержался, неловко подхватил вощёную нить, взял деревянную бусину, потом костяную, потом янтарную… и остановился только когда уже низать было некуда.
— А теперь сделай про тишину.
Тишина? — задумался он. — Какова она? Разная ведь, бывает и тяжёлая, и печальная, и хорошая; дома вот по утрам бывала очень хорошая, когда все ещё спали, и только солнечный свет запрыгивал зайчиками через мозаичное окно. Переступая по цветным бликам, Юра босиком шёл к плите, чтобы сварить кофе, бросал в турку гвоздику, одолень-траву и прозрачный сахар, увлекался и никогда не замечал, как Костя бесшумно подбирался к нему, обнимал сзади, и никогда от этой внезапности не было страшно, разве что — страшно упустить кофе.
Прыгали в пальцах цветные стекляшки, кусочки отполированных морем коряг и залитые лаком зёрнышки.
— Славная у тебя, дружок, тишина, всякий захочет такую. — Мастерица усмехнулась весело, немигающие глаза с вертикальным зрачком заглянули глубже души. — В ученики пойдёшь?
Юра хотел сказать, что нет, разве это дело — бусы плести? В нём глубоко сидело то, что годами вдалбливали: про мужские и немужские дела, достойную и недостойную работу… но отказаться он не сумел. Закивал.
Своим дома сказал, что отыскал работу, но не сказал, какую, отмахивался и отмалчивался, пока вездесущий Игорь в компании приятелей не наткнулся на него на улице — как раз под навесом, за плетением, наставница показывала, как сделать витой жгут. Стыд кипятком залил по уши, а ребятня заохала, радостно заверещала, взялись расспрашивать, что да как и сколько стоит пёстрая висюлька, оберег от дурного глаза.
— Хороший сон рассказать.
Само вырвалось, потому что вдруг понял, что с этими снами делать и как выплетать из них новую красоту. Значит, точно дело его нашло, настоящее, здешнее — и хоть плачь!
Игорь, конечно, рассказал дома, и Костя не понял, отчего Юре не по себе. Утешать у него никогда не выходило толком, но сказал он так:
— Любое лучше, чем тварью на поводке.
Юра надулся, стал доказывать, что не любое, и делать побрякушки — ещё не самое простое и глупое, и не сразу понял, отчего Костя хохочет, да всё громче.
Ночью, потихоньку, говорили они о том, что с перекрёстка тяжко вернуться в знакомый им мир, и вряд ли после местной школы Игорь поступит в какой угодно вуз; о том, что надо признать — чужой мир им теперь ближе своего, а тот, родной, становится уже вроде пустоши. Многое связывало с ним — от могилок на кладбищах до квадратных метров в квартирах, от лучших друзей до бывших любовников, и больно, больно было осознавать, что со многим приходится проститься, и проститься навсегда. Сколько ни гостюй, ни навещай — отрезанный ты уже ломоть даже Федьке. А Костя ведь ходил, не забывал, и забывать не собирался!
— Иногда не где родился, там и пригодился, — вздохнул Юра. — Там-то я и вовсе умер, человеком — умер, пять минут вовсе не дышал, нету человека!
— Мы будем жить здесь, и похер мне на всё, от Эрмитажа до Техноложки. — Костя насупился. — Пусть их, родные пепелища. У тебя, Юрка, тут глаза блестят, а Игорёшка целую толпу друзей назаводил и без синяков ходит. Пусть их, пепелища. Давай-ка завтра лучше в пустошь за некусай-лишайником сходим, за воду платить пора!
— Угу, — подтвердил Юра сразу всё и лёг головой Косте на колени. Ласковые жёсткие пальцы чесали за ухом, как кота.
Сердце билось спокойно.