Work Text:
— Сожми крепче, — выдыхает Рамон в волосы Хулио, зарываясь носом в туго собранные пряди.
Они неудобно зажимаются у стены; мундиры расстёгнуты, рубашки смяты, штаны спущены. Напряжённый член Рамона зажат между бёдер Хулио, трётся о поросшую жёсткими волосками горячую кожу промежности и яиц. Приятно, но недостаточно, чтобы кончить.
— Что за издевательство, альмиранте, — в голосе Хулио клокочет злость, разочарование, желание. Полумер он не признаёт, а от похоти быстро теряет голову.
— Что за капризы, Салина, — отвечает Рамон в тон ему. И добавляет почти умоляюще: — Иначе никак, сам знаешь, ничего нет.
Ни масла, ни времени, только накатившее, будто шквал, неуместное желание. Наваждение какое-то. Им, похоже, вовсе нельзя оставаться наедине, а то как два сроду не ебавшихся малька, которые наконец дорвались.
— Давай оближу, — предлагает Хулио таким страшным голосом, словно собирается отгрызть, и пытается обернуться.
Рамон надавливает на его плечо, заставляя замереть.
— Не говори ерунды, не поможет. Если только наоборот.
Он готов подставиться под Хулио всеми местами, хотя отыметь его хочется сильнее.
— Я могу считать это предложение оскорблением своему мужскому достоинству? — с сомнением тянет Хулио, не оставляя попыток вывернуться и сделать по-своему.
— Меня твоё достоинство устраивает.
Более чем. И Рамону будет зверски больно, если Хулио выебет его по слюне, но так есть шанс удовлетворить вспыхнувшее желание привычным способом, не покалечившись. А Хулио не из тех, кто будет сомневаться в своём достоинстве — ему в принципе не свойственно в себе сомневаться, — так что всё это пустые отговорки и желание посучиться. Рамону начинает надоедать.
— Да стой ты спокойно!
Вероятно, он прикладывает Хулио об стену сильнее, чем собирался, но это действует лучше уговоров. Тот с возмущением шипит, коротко ругается и наконец уступает, крепко стискивая член Рамона между ног.
Рамон довольно прикусывает его взмокшую шею над раздёрганным воротом рубашки и начинает двигаться. Бёдра Хулио, сильные, горячие и влажные от выступившего пота, не сравнятся с его же жаркой тесной дыркой — с ней не сравнится ничто, даже его бесстыдный рот, — однако так тоже хорошо.
Так — нелепо согнувшись, в стесняющей движения одежде, одной рукой прижимая Хулио к себе крепче, а другой пытаясь дрочить ему в том же неровном ритме, в каком двигается сам. Подобной бестолковой возни Рамон не припоминает со времён Лаик. Но в Лаик не было настолько сладко и нужно, каждый глоток пыльного затхлого воздуха каморки не опьянял запахом лезущих в лицо волос, и не хотелось отчаянно вгрызаться зубами в чью-то потную шею… Однако вскоре перестаёт иметь значение даже то, кому эта шея принадлежит, остаётся только животное удовольствие и огненный обрыв впереди, который становится всё ближе с каждым соударением тел.
Рамон кончает под разочарованный стон и проклятия Хулио. Отдышавшись и торопливо поцеловав искусанный загривок, он разворачивает того лицом к себе и опускается на колени. Вымазывает два пальца в своём семени и без лишних нежностей вставляет их Хулио в задницу, заставив охнуть от боли — и от удовольствия тоже. Рамон облизывает крепко стоящий член, забирает в рот, насколько получается, старается расслабить горло — и с удовлетворением ощущает, как жёсткие пальцы вцепляются в волосы, оттягивают хвост.
Благоразумие и жалость Хулио неведомы, но Рамон в них и не нуждается.