Chapter Text
Красивые слова «дар» или «долг». В еще большем почете — быть избранным, «суженым лесного бога». Но вот тут исподволь тлеет конфликт в истоках самого этого понятия «суженый» — не судьба, а суд. Потому что, если не блуждать в пышных иносказаниях, да и вовсе убрать из расчета нарочно сглаженные метафоры, то Юнги предстояло отвезти другого человека в лес, чтобы принести его в жертву.
Называя это традициями, честью и оберегом для остальных, каждому из тех, кто провожает их в путь, плевать, как осененного «божественной милостью» доставят на место и что с ними будет после. За прожитые годы Юнги доводилось видеть, как «священное подношение» перекидывают через седло, будто обычного козла, загнанную дичь или мешок с припасами. Слепая, бездушная, давно устаревшая традиция волочила за собой хвост дурно пахнущих слухов, что с таким «подношением», отправленным в последний путь, могло приключиться в дороге еще. Об этом, выпив больше, чем следует, изредка проговаривались те, кто участвовал в сопровождении и возвращался. Разумеется, подобное не поощрялось, но и всерьез никто не преследовал, как если бы не за что. Почему-то пренебрегая тем фактом, что согласно их же «священным» обычаям, «суженого» надлежало преподносить богу нетронутым.
Сам Юнги возвращаться не планировал. Он и выбрал-то эту роль, чтобы на прощание вдоволь насмотреться на рожи горожан, осененные их лицемерием. Чтоб до тошноты, и дороги назад не было раз и навсегда — Юнги сыт ими сполна. Он сам для себя решил: лучше сгинуть одному где-то там в лесах, чем продолжать «соответствовать» людям, рядом с которыми ему даже находиться было тошно. Да, место, где родиться, он не выбирал, но умирать здесь уж точно не собирался.
Неоспоримым плюсом в этой ситуации было то, что в такую поездку ему с лихвой насыпают огнива, провизии и стрел. Это же ритуал, это же для них двоих (и прочих провожающих) «священный путь» — все должно выглядеть красиво. Минус — Юнги злит то, что ему приходится быть частью этого чудовищного представления. А еще больше злит, что он ничего не может с собой поделать и злится. Его бы воля, он всадил бы по стреле в глаз каждого, кто в толпе подмигивает ему напоследок «с пониманием».
Но стрелы сейчас на вес золота. Без золота в его затее Юнги мог бы обойтись с легкостью — некому им платить в глухом лесу. А вот без стрел, станется, можно скоро найти свою смерть от голода или дикого зверя. Юнги нужно отойти как можно дальше от их поселения, чтобы разыскать место под дом, еще лучше — перевалить горы на горизонте. И сколько на это уйдет дней пути, он не точно знает. Поэтому стрелы, как и лук, остаются ждать своего часа. А «дару» он протягивает навстречу руку, затянутую в грубую кожаную перчатку, немного сожалея, что надел ее раньше времени.
«Дар», не поднимая глаз, принимает ее и без труда взлетает в седло за спиной.
— Со всеми попрощался? — вполголоса спрашивает Юнги, пока его конь, чувствуя желание хозяина сбежать, сорваться с места, нервно взбивает копытом землю.
Однако «дар» молчит, лишь коротко оглаживая Юнги ладонью по броне. Юнги находит вторую его руку, замявшуюся у бедра, и плотно прижимает обе на животе вместе.
— Держись крепче. До ночи нам нужно успеть добраться до леса, чтобы не ночевать в полях, на виду. А значит, я поеду быстро. Выдержишь?
Вместо ответа «дар» прижимается к спине всем собой, это даже больше похоже на объятие. Юнги вовсе не против, если это сыграет на руку им обоим.
— Ты еще и соблюдаешь обет молчания, глупый ребенок? — бормочет он себе под нос и вздыхает, дергая поводья. — Надеюсь, тебя утешает то, во что ты веришь…
В лес они въезжают на закате. У Юнги звенят мышцы от напряжения, стягивая тело жестким корсетом на манер второго слоя брони. На миг ему даже становится совестно, что «дару» долгий перегон дался и того тяжелее.
Однако когда Юнги снимает его с седла, тот слегка бледен и да, его слегка ведет на твердой земле, так что приходится придерживать за пояс, но в ответ смотрит без обвинений, ясно и даже как будто ободряюще.
— Прости, я прослушал, как тебя зовут, — вырывается у Юнги, пока он, застыв, разглядывает вблизи глаза удивительно синего цвета. — А теперь…
Чимин мягко дергает уголком рта и тянет от себя одну из его рук. Юнги думает, что он так хочет высвободиться, да и стоит Юнги слишком близко, можно сказать — угрожающе близко. Впрочем, «дар», не отходит, а переворачивает его руку ладонью кверху и пишет на ней пальцем «Чи-мин», без фамилии.
— Ты и правда решил молчать до конца?
Чимин чуть мешкает и все же кивает.
— Тебе хоть восемнадцать успело исполниться, ребенок?
На это Чимин трясет головой более настойчиво.
— Да уж… — Юнги наконец отступает от него и отворачивается якобы, чтобы оглядеть поляну, где они решили устроить ночевку. — Успел пожить, ничего не скажешь…
Юнги врет, вернее, преувеличивает намеренно — Чимин не ребенок. Ростом он почти не уступает Юнги. Может, телосложением легче, но выглядит основательным и ловким, а не хрупким и немощным.
Всему виной его белые, как лебяжий пух, волосы, выбившиеся из длинной косы, свежая, будто расцелованная солнцем кожа, юркие любопытные пальцы и ярко синие, как бывает только у младенцев, глаза. Картину еще больше усугубляет его ослепительно белый, закрытый, почти демонстративно строгий, похожий на венчальный наряд с золотой вышивкой и такие же золотые ленты, заколки, мазки на лице и тихо-шуршащие колокольчики, вплетенные в волосы. Ни дать ни взять, божество, сбежавшее из царства снов.
— И как тебя такого отдали вообще? — продолжает размышлять Юнги себе под нос. — Неужели совсем никто не позарился на такую красоту…
Его грех в том, что он привык проводить время наедине с собой и разговаривать сам с собой тоже привык, в мыслях или вслух. До него лишь через несколько мгновений доходит, что на этот раз все иначе и тот, о ком идет речь, стал свидетелем его некрасивых рассуждений. Юнги с не сорвавшимся с губ извинением оборачивается и застает Чимина все на том же месте, мягко поглаживающим шею его коня.
«Я один», — показывает Чимин на себя и в воздух. Понятно без слов. Это значит, что отдавать было некому. Как и защитить, если бы позарился кто-то, кому так просто не откажешь.
— Непорченный? — тихо уточняет Юнги.
Чимин опускает взгляд и качает головой. Это одновременно дает чувство облегчения и захлестывает Юнги непонятным разочарованием.
— Может… Не нужно тебе ни к какому лесному богу? Хочешь, я отвезу тебя до ближайшего поселения…
Чимин снова дергает уголком рта и снова, как в трансе, качает головой. «Все в порядке, это мой выбор», — говорят его глаза, когда он вновь поднимает их. И наклоняет голову к плечу уже не так скованно, с маленькими ласковыми искорками на дне: «Тебе помочь с чем-то?»
Он не боится — вот, что помимо прочего поражает в нем и завораживает Юнги. Юнги крепче и жестче, его движения порой резкие, а слова — необдуманные, потому что нет такой привычки — говорить не по делу с кем-то.
В отличие от Чимина, Юнги не красит ни его шрам поперек глаза, ни грубые ладони, ни волосы, наспех затянутые в растрепанный хвост. Он как чудище, сбежавшее из леса, которое хочет вернуться теперь в него обратно. Как волк без стаи, обреченный на одинокий вой по ночам.
А еще Юнги невольно чувствует себя своего рода надзирателем для Чимина, которым быть вовсе не желает. Поэтому Юнги старается лишний раз не прикасаться к нему, близко не подходить и ничем не ограничивать. И Чимин тоже держится поодаль, будто соглашаясь с таким порядком вещей.
Пока Юнги не замечает, как он мелко дрожит, даже сидя вблизи от костра.
— Эй, — зовет его Юнги, немного подумав.
Чимин, встрепенувшись, переводит вопросительный взгляд, а сам тянет к огню руки, так близко, словно не чувствует жара.
— Под этим хоть что-нибудь еще есть? — буркает Юнги, кивая на чужое светлое платье.
Чимин отгибает краешек подола, и под ним виднеются свободные, такие же легкие на вид штаны. А всем известно, что золотые вышивки не греют.
— О боги… — мычит Юнги. — Совсем они тебя не берегут.
Он достает из подседельной сумки свою утепленную рубаху с капюшоном и более подходящие для верховой езды брюки с завязками у щиколоток, чтобы не путались в траве и не цеплялись за корни.
— Возьмешь? — показывает он и то и другое Чимину. — Или это тоже не по правилам и переодеваться ты не будешь?
Но Чимин будет, еще как будет. В одежде с чужого плеча и со спрятанной за ворот косой он выглядит в точности как подросток, младший брат, старший сын, пусть и с расписанным золотом лицом. Уже не столь эфемерный, такой, словно к нему можно прикасаться. И, странное дело, как кто-то очень знакомый, чтобы забрать его с собой вопреки запретам и сопротивлению.
Юнги жует травинку в губах и упрямо осаживает себя — нельзя. Это решение Чимина, и не Юнги учить его чему-то или переубеждать.
— Ты, если не говоришь, то хоть показывай, если что-то не так.
Чимин замирает на полпути к своему месту, вся его поза на какое-то время выражает сомнение и колебания, а затем как-то неопределенно тычет в бревно по соседству с Юнги.
— Сядешь рядом? Не боишься? — отвечает тот и сразу с досадой трет лоб, потому что опять сплоховал.
Чимин тихо фыркает. И, воспользовавшись моментом, пока Юнги замер, прислушиваясь к этому звуку, ныряет не просто к нему рядом, а сразу под руку. Вот так легко — сам приподнимает ее, сам накидывает себе на плечи и прижимается к боку, тоже сам. Почесывая растопыренными пальцами по предплечьям, мол, «холодно». И не понятно — врет, преувеличивает или кокетничает… Хотя куда ему, лицо открытое и довольное ужасно, что наконец… тепло?
— Точно не боишься? — повторяет Юнги и гладит по загривку, так удобно уместившемуся под ладонью.
Чимин елозит головой, больше трется об Юнги, чем отвечает, и подбирает к груди ноги, чуть наваливаясь и напирая, как добродушный ласковый пес.
— И все еще уверен, что тебе нужно к лесному богу?
Чимин молчит и не шевелится, но спорить с его тишиной дальше желания нет.