Work Text:
Алмагот сидел на краю телеги, и ветер трепал зажатую у него в зубах соломинку. Над дорогой катилось к закату совсем уже не гревшее солнце, одолженный у Прешвирры конь (такой же огненный и своенравный, как и хозяйка) нетерпеливо переступал копытами по дорожной пыли. За спиной в телеге, свернувшись клубочком между мешками с добровольными пожертвованиями от деревни, дремала убаюканная дорогой Ингвэр, и было тихо-тихо — только кузнечики поздние стрекотали в траве по обе стороны дороги, да низко и гулко пел что-то Ютион.
В десяти шагах от дороги под старым, могучим дубом, сейчас уже совсем жёлтым, но ещё не облетевшим, высился такой же древний круг камней. И хоть ветер и доносил далёкий колокольный звон вечери, каменный круг не казался заброшенным, и Ютион в центре этого круга не выглядел чужаком, зашедшим в давно оставленное богами и людьми место. Разведя руки в стороны и глядя в испещрённое реденькими облаками небо, он молился, и Алмагот физически ощущал разливавшуюся от камней силу.
Прикрыв ладонью глаза, он посмотрел в сторону заката, прикидывая, сколько времени в запасе у них есть, прежде чем придётся останавливаться на ночлег, и успеют ли они добраться до Старицы, пока не стемнеет окончательно. Если бы с ними не напросилась Ингвэр — заночевали бы прямо посреди дороги. Отогнали бы телегу за деревья, устроились в ней бок о бок, греясь теплом тел друг друга, и с рассветом снова были бы готовы в путь. Но спать рядом с Ютионом и жаться к нему сквозь сон в присутствии дочери Алмагот находил несколько неуместным.
Заметив отблеск стали, Алмагот дёрнулся было, но тут же снова выдохнул, засмотревшись невольно на то, как Ютион, крутанув на пальце жертвенный нож, вспорол горло прихваченному из деревни как раз на такой случай цыплёнку, щедро разливая его жиденькую птичью кровь на камни. Алмаготу даже показалось, что кровь впиталась в серые и нагретые солнцем валуны, как в скомканную тряпицу. Другой кто и вскрикнул бы, но Алмагот за свои сорок с вершком лет жизни и сердца человеческие в руках держал, ещё бьющиеся, и кости перепиливал, и крови навидался столько, так что на алые потёки на камнях смотрел лишь походя, больше глядя на Ютиона.
Любуясь…
Тот, закончив свою молитву, земно поклонился камням, постоял ещё немного — два или три удара сердца — и, развернувшись, лёгкой походкой отправился обратно к телеге. Вытер руки о протянутый Алмаготом рушник, а для ножа сорвал пыльный и изжелтевший с краёв лопух, а потом устроился на козлах рядом с Алмаготом. Потянулся ещё — и прямо зубами перехватил соломинку, которую тот жевал, усмехнулся только, блеснув глазами и взялся за вожжи, причмокнув губами.
Покосившись на сонно сопящую среди мешков Ингвэр, Алмагот чуть подвинулся на козлах, прижимаясь к Ютиону боком, и голову ему на плечо склонил, почувствовав мимолётно, как тот голову повернул, тронув губами заметную в чёрных волосах седую прядь.
— О чём просил? — помолчав, спросил Алмагот, вслушиваясь в мерный скрип колёс и ровное дыхание Ютиона, а тот пожал одним плечом — не тем, к которому Алмагот прижимался:
— Мир деревне, и чтобы злые люди дорогу к нам не находили.
— Да, только добрые, — скривил рот Алмагот, хмыкая. — То-то никто к нам и не захаживает уже давно. Злых-то людей на Руси-матушке поболе будет…
Ютион не ответил, но руки его с зажатыми в них кожаными ремешками едва заметно сжались, но тут же снова расслабились, чтобы коня не пугать и не дёргать лишний раз.
— Велес бог щедрый, — знакомой присказкой отозвался он, будто не услышав едкую ремарку Алмагота (как и многие другие едкие ремарки, которые он за время жизни с Алмаготом бок о бок так же успешно игнорировал). — Будет и у нас в деревне добрый гость.
— И почему же ты так в этом уверен? — Алмагот, может, и не хотел бы, чтобы его голос звучал так сварливо, но сдержаться не смог, а Ютион только улыбнулся обезоруживающе:
— Белка рыжая на дубе сидела, вот ровно на раздваивающейся ветке, а скакнула правильно. Куда надо скакнула белочка, к добру…
Алмагот только поджал губы, но следующую резкую фразу оставил при себе (как и многие другие резкие фразы, которые он так и не произнёс вслух за время жизни с Ютионом бок о бок). Он выпрямился, перекинул косу на грудь, теребя перевязанный заговоренной ленточкой кончик, и невольно через плечо обернулся, будто мог сейчас за деревьями и целым днём пути разглядеть ставшие уже родными крыши Шушилкиных Поскакушек.
Уезжал он с неспокойным сердцем. Обычно из деревни он, если и выбирался, чтобы помочь в сложном медицинском случае, то один: так и шагалось проще, и, оставив дом под присмотром Ютиона, можно было быть уверенным, что ничего плохого не случится. Да и объятия его после долгой разлуки только слаще казались…
Но в этот раз отец Пётр, с которым Алмагот последний год переписывался, обмениваясь долгими и толстенными письмами о целительной силе молитвы (тут Алмагот стоял непреклонно и предпочитал травы и отточенный скальпель), методах лечения подагры и сложных переломов (тут отец Пётр всё-таки прислушался к его советам, тот пасечник, на которого медведь по весне вышел, выжил и теперь должен был Шушилкиным Поскакушкам минимум три горшочка с мёдом) и природе божественного, оказался слишком уж настойчивым. Вот и пришлось ехать вдвоём, да ещё и Ингвэр упросила взять с собой, чтобы посмотреть на настоящие — не овечьи какие-нибудь! — роды, к тому же сложные. Роженица, по словам отца Петра, уже дважды выкидывала на поздних сроках, и тут упёрлась, что одной божьей помощью можно и не справиться…
На колено Алмагота легла широкая и тёплая ладонь, заземляя и успокаивая, и он встрепенулся, но хмуриться не перестал.
— Фобариз справится, — проговорил Ютион, огладив не только колено, но и скользнув по внутреннему шву на штанине выше, отвлекая от тревожных мыслей. — Зверей отвадит, злых людей, если по дороге придут, прогонит, за обормотами нашими всеми тре… — он запнулся, покосился назад, на телегу, и поправился: — За двумя обормотами присмотрит, Тивериуса придержит, где надо. Хорошо всё будет, не веришь?
— Тебе — да, а вот белочке, что хорошо по ветке скакнула, — не очень, — проворчал Алмагот, но уже почти беззлобно, и сам рукой накрыл ладонь Ютиона на своём бедре, сплетая их пальцы. — Ох, надеюсь, роженица в срок разродится, и мы сможем быстро вернуться обратно.
О лекциях по зашиванию особенно глубоких ран, которые он отцу Петру неосмотрительно пообещал прочитать его братии, думать и вовсе не хотелось, но на них дня два уйти должны были, не больше. Вздохнув, он уставился на стелющуюся коню под ноги дорогу, зябко повёл плечами в остывающем под вечер воздухе, и Ютион, кинув вожжи на колени, снял с себя куртку, накинув её, нагретую теплом тела, Алмаготу на плечи.
Уже совсем в сумерках Алмаготу сквозь ресницы померещилось, что дорога будто бы дрогнула, словно сам Велес, бог дорог, её — точно струну — пальцем тронул. Он бы и не запомнил, списав это на усталость, но Ютион рядом с ним хмыкнул довольно и пальцем указал на что-то впереди.
Прищурившись, Алмагот вгляделся и тоже увидел метнувшуюся через широкую, накатанную к монастырю-то, дорогу белку.
Рыженькую, как Ютион и рассказывал.