Work Text:
Небо тёмно-синее, как дорогой бархат, и будто бы чуть колышется.
Больше Бадени не видит ничего, как бы ни старался. Ни одной звезды, ни даже Луны, должной сейчас укрываться затмением.
— Ну? — нетерпеливо спрашивает он. — Луна исчезает?
— Нет, господин Бадени, — отвечает тупой наёмник. — Выглядит так же, как прежде.
— Альфонсинские таблицы ошибаются? Быть не может! — злится Бадени. — Смотри, осёл, может, ты просто не смотришь?
— Я смотрю, господин Бадени. Луна не меняется. Сейчас она поднялась выше. Вы же говорили сами, что положение Марса нынче тоже отличается от этих таблиц…
Мерзавцу дарованы не только острые глаза, но и хорошая память. Надо же, не забыл про положение Марса! Чего доброго, поверишь, что неотёсанная чурка вправду интересуется движением небесных тел!
У Бадени только один глаз, и тот видит скверно. Лишённый почти всего, он прозябает в захолустье и не может даже сам наблюдать небесные светила, для этого с ним Очи. Какая же кошмарная, унизительная насмешка это его имя.
Небо колышется сильнее. Глаз горит.
— Началось, началось, господин Бадени! — в восторге кричит наёмник. — Луна становится красной!
Бадени зажигает ещё одну свечу и пишет. Хотя бы это он может. Как наивно было надеяться, что сохраннее всего те мысли, которых не доверил пергаменту! Один точный удар — и погибла не только жалкая плоть, но и знания, не переданные никому!
— Вся Луна тёмно-красная, — говорит наёмник. — А теперь с левого бока светлеет. У нас в деревне считали, что это к беде…
— Глупец, — пожимает плечами Бадени. — Небесным светилам нет дела до людей. Беды они себе приносят сами, и ты принесёшь себе беду, если продолжишь помогать мне.
— Я не могу иначе, господин Бадени, — негромко отвечает наёмник. — Беда или не беда, но я последую за вами.
Что-то больно сжимается в рёбрах. Вот дурень. Последует он.
Больно — и тепло. Чуть мягче Бадени произносит:
— Если наши наблюдения подтвердятся, можно будет говорить о том, что Альфонсинские таблицы устарели. А это значит… это значит… что видимый нами небосвод смещается.
Видимый Бадени небосвод — матовый тёмно-синий полог без единой звезды и даже без Луны. Слеза омывает глаз, и на миг становится виден неверный размытый огонёк, поглощённый затмением.
***
Небо тёмно-синее, очень холодно, Очи говорит, что Марс очень яркий, и у них в деревне считалось…
— Что это к беде?
— Именно так, господин Бадени.
— Да что же всякое явление на небе — к беде?
— Если пророчить горе, никогда не ошибёшься. Особенно в деревне.
Он наёмник, обученный только махать мечом, крестьянский сын, бестолковый простолюдин, но иногда чувствует тоньше иных образованных дворян. Если пророчить горе, никогда не ошибёшься. Так оно и есть.
— Хватит болтать, — ворчит Бадени. — Диктуй мне координаты, и скажи, если непонятно: я объясню.
Бадени пишет книгу, составляет новые таблицы синусов и тангенсов, а ещё — разговаривает с Очи. Так, — объясняет он себе, — знание точно не погибнет, Очи запомнит дословно, сможет и сам записать.
Зубы клацают от холода. Вдруг будто лето опускается сверху: это плащ, тяжёлый, тёплый, пахнущий снегом и по́том.
— Что ещё за нежности?
— Мне холод не страшен, господин Бадени, а вы можете простыть. Простите, что плащ не очень чистый.
Очи может извиняться за что угодно, включая первородный грех, будто бы сам нарезал для праматери Евы яблоко ломтиками. Раньше Бадени это раздражало. Потом смешило. Теперь он испытывает другие чувства. Какие?
— Балбес ты и есть, какая разница, чистый ли плащ, если так холодно?
В тёмно-синем небе ничего не видно, но оно немного светлеет.
***
Небо тёмно-синее, где-то вдали шумит река. Там — лошади по бабки в тёмно-синей воде — они брели долго, надеясь сбить погоню со следа и, кажется, сбили, но Бадени боится верить. От усталости глаз не видит почти совсем, он слепо тянет руку в сторону и встречает жёсткие пальцы Очи.
— С Божьей помощью мы оторвались, — шепчет он. — Однако отдыхать пока рано. Потерпите, господин Бадени.
— Сам не упади! Я знатный шляхтич, жить могу в седле!
— Так оно и есть, — отвечает Очи, и можно было бы заподозрить его в насмешке, да только эта бестолочь верит в Бадени больше, чем в Святую Деву.
Не благодаря ли этой вере они смогли всё же убежать от инквизиторов? Нет, нет, нельзя об этом даже думать, погоня ещё может догнать их, и тогда уж точно конец.
— Вперёд, Очи, вперёд, — говорит Бадени, не замечая, что впервые назвал наёмника не по имени, но по прозвищу, прилипшему куда крепче, имя он и не слышал! — Послушай, а как тебя зовут? Под каким именем крестили?
— Важно ли это, если я Очи? Это куда почётнее: быть вашими глазами.
Дыхание сбивается. Бадени, верно, очень устал, от того не может толком вдохнуть.
Там, где синева густеет, прорезается розовая полоска. Скоро рассвет.
***
Небо тёмно-синее, вокруг горы, и воздух прозрачен, и так тихо. Бадени лежит на плаще лицом вверх и не видит ни одной звезды, но это совсем не важно. Здесь они живут совсем уединённо, хоть уходи из дома, хоть не уходи.
— Сорок семь, — считает Очи. — За прошедший час упало сорок семь звёзд.
— Метеоры, — поправляет Бадени.
— Сорок семь метеоров. Вы ещё не замёрзли? Зима!
— Не мешай моим наблюдениям.
Очи посмеивается низко и бархатно, его голос кажется синим, как небо.
— Наблюдениям?
— Ты выучился от меня язвить, — удивляется Бадени, — хотя глупо думать, что ученик не переймёт у наставника всё. Да, наблюдениям, я мог бы быть вовсе слеп и закрыть свой глаз…
Тёплая ладонь осторожно ложится на веко. Очи сильный, руки огромные — руки землепашца, ею одной он может поднять Бадени.
Трепет зарождается в животе и распространяется по всему телу. Так же осторожно Бадени касается грубых пальцев, так и не усвоивших каллиграфии, пишет Очи ужасно, хотя и почти без ошибок. Гладит.
Очи вздрагивает.
— Господин Бадени?
— Ты — мои очи. Jesteś moimi oczami, — повторяет он на родном для них обоих языке, от которого они успели отвыкнуть.
— Нет ничего почётнее, — бормочет Очи. Хочет сказать ещё что-то и сбивается, когда Бадени поворачивает голову и касается его руки губами.
Не важно, за что гореть в аду, за еретические книги или за это. Может, ада и вовсе нет, и рая тоже, а только бескрайнее небо? Кто же может сказать наверное? Бадени разучился вере в Господа…
Не убирая руки, Очи склоняется над ним и целует в губы. Весь небесный свод вспыхивает перед глазами, и зрячим, и ослепшим, и сколько же на нём звёзд!
— Вы, вы, — задыхаясь, повторяет Очи.
— Что тебе снова не так? — фыркает Бадени.
— Не смел надеяться. Но надеялся.
— Отныне пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше. Скажу ещё вот что: я устал и не могу больше наблюдать метеоры. Пойдём домой.
Вера, надежда, любовь: так оно и называется, но проще цитировать апостола Иоанна, чем сказать самому.
Небо безупречно синее, и невидимые для Бадени метеоры рассекают его.