Work Text:
В первое мгновение Оссэ словно изменяет разум: он отказывается воспринимать услышанное, не в силах поверить в то, что не может быть ничем иным, кроме как чудовищной ложью. А потом, когда он убеждается, что понял всё верно, приходит ярость, вздымается тысячефутовой волной и с грохотом обрушивается вниз, сметая всё на своём пути, оставляя после себя пустоту — ни следа от прошлых планов, мечтаний и надежд. И в этой пустоте, во влажном, ещё дрожащем от гнева стихии воздухе, рождается решение — одновременно отчаянное и холодно-рассудочное, ледяная крошка в стылой воде.
— Помоги!
И помощь приходит.
***
Мерилинор не смотрит на горизонт — всё, что занимает его сейчас, это почти поставленный парус, и враги — дико думать так о вчерашних братьях, но у него нет более подходящего слова для воров и убийц. Он сбрасывает одного из нолдор багром в море — и невольно застывает на миг, ошеломлённый открывшейся картиной. Вдалеке, где чёрное небо смыкается с чёрным морем, он видит смерч — огромная воронка из сизого дыма и багрово-золотого пламени, кое-где пронизанная сполохами молний, будто над морем распустился жуткий и прекрасный цветок.
— Не бойтесь, — Оссэ ухмыляется, пронзая гарпуном сразу двоих нолдор. — Они нам помогут.
Смерч приближается неправдоподобно быстро; нолдор ослабляют напор — перестраивают ряды в ожидании нового противника; к тому же прибрежные волны, повинуясь Уинен, не дают им подойти к кораблям. Неподалёку от судов, едва отошедших от причала, смерч распадается — огненная вершина схлопывается, будто огромный бутон, и сияющая фигура плавно опускается на борт их корабля. Золотое свечение постепенно меркнет, позволяя рассмотреть доспех искуснейшей работы, волосы цвета только что отлитой бронзы и совершенные черты — Мерилинор теряется в догадках, ведь говорили, что Валар всего пятнадцать, значит, этот айну — майа, но Мерилинор никогда не видел ни у кого из младших духов таких пламенеющих глаз, да и ростом все они уступали старшим…
Незнакомый айну поворачивается к кораблю, на котором нолдор уже поднимают своё знамя –серебряную восьмилучевую звезду. Предводители нолдор тоже замечают его. Айну почти сразу отворачивается, и на лице его Мерилинор замечает тень презрения.
— Если у вас есть тайный знак, который неизвестен вашим противникам, предупредите своих, чтобы держались крепче, — у него прекрасный голос, глубокий и звучный; говорит он на валарине, и это удивительно — все айнур Валинора обычно говорят на квенья или линдарине.
Мерилинор передаёт это распоряжение мачтовому, тот сигналит захваченному кораблю: «Шторм!» — через пару мгновений волна смывает с палубы всех, кто не успел надёжно принайтоваться, и захватчики оказываются в бушующих волнах. Когда Мерилинор поворачивается, то не видит айну на палубе — тот уже на стоит на берегу. Мерилинор берёт зрительную трубу, и мимолётная горечь сжимает сердце — это прекрасное устройство изобрёл Феанаро в те дни, когда никто и помыслить не мог о вражде между линдаи и нолдор…
Над войском нолдор будто распростёрлось низкое облако или туман — из него градом сыплются дротики — короткие, толстые, формой напоминающие наконечник копья, из какого-то белёсого металла. Каждый находит свою цель, ни один не падает в землю — и, вонзившись в голову, шею или плечо, оружие вспыхивает бледным светом, а затем раскрывается, как цветок… Нолдор падают наземь, и над их телами поднимаются воины, будто изваянные из тумана. Их облачение того же молочного цвета, что и кожа; нельзя различить никаких деталей их одежд и доспехов; глаза их пусты и тускло светятся белым; каждый вооружён копьём и коротким мечом. Они сражаются, не замечая ударов — мечи и стрелы не ранят их, проходят, как сквозь туман, но их призрачные клинки разят нолдор. Они перестраиваются, встают щитом между нолдор и линдаи в трёх местах, обороняют проходы к воде, чтобы последние из сородичей Мерилинора поднялись на корабли, а захватчики остались на берегу.
Тем временем, нолдор на подмогу приходят следующие отряды; Мерилинор различает знамёна Нолофинвэ в неверном свете факелов.
Их корабль уже готов к отплытию, все поднялись на борт. Он расправляет паруса, как птица, собирающаяся взлететь, и скользит по тёмной воде прочь от белых стен Альквалондэ. Мерилинор слышит, как другие спрашивают Ольвэ: мы навсегда покидаем этот берег? Наш дом?
— Да, — отвечает их вождь. — Валар… сочли, что месть нолдор важнее наших жизней и запретили Оссэ помогать нам. Но он пошёл против их воли и защитил нас. И привёл на помощь своих друзей. Мы возвращаемся в Эндорэ.
Это нерадостная новость, и всё же то, что Оссэ и Уинен не бросили их, утешает его, уменьшает боль и даёт надежду. Может, Ульмо тоже был против, но не решился возражать остальным? Мерилинор бросает прощальный взгляд на берег. Айну с бронзовыми волосами сражается с Нолофинвэ — два клинка мелькают с такой быстротой, что кажется, будто у каждого из них по меньшей мере три меча. Волшебные воины перегруппировались — теперь они защищают два подхода к воде, и рядом с ними — незнакомые майар: — невысокая девушка с длинными тёмными волосами, и майа в серебристом доспехе и шлеме с гребнем.
Уинен выныривает из воды.
— Поторопитесь!
Ветер почти попутный, и карту прибрежных островов и рифов каждый из них знает наизусть. Их «Поющий ветер» набирает ход и устремляется прочь от берегов Амана, словно птица, выпущенная из клетки на волю. Все корабли, кроме двух, повреждённых из-за битвы, уже снялись с якоря и постепенно нагоняют их. Мерилинор в последний раз смотрит на далёкий берег, и сердце его замирает от ужаса — воинов из тумана больше не видно, как и Нолофинвэ, и тех двух майар. Тот, первый айну, появившийся из пламени, сейчас бьётся с Тулкасом. Когда айну падает на одно колено, Мерилинор чувствует боль, словно ударили его самого. Он замирает — раньше он бы мысленно взмолился к Валар, но теперь это бесполезно. Он мог бы обратиться к Оссэ — но тот вряд ли в силах помочь. Никто из айнур не сравниться с Тулкасом в воинском искусстве и доблести, и никто не одержит над ним верх. Айну отражает следующий удар мечом и, кажется, ранит своего противника — а потом поле боя, которым стали их Гавани, скрывает густой тёмно-серый туман.
Море волнуется. Мерилинор слышит — ощущает — отголоски яростного спора: Оссэ и Уинен возражают Ульмо. Ветер меняется, то стихает, то неожиданно меняет направление. Король мира, Манвэ, должно быть очень зол на них. Думать об этом горько, так же горько и обидно, как о вероломстве нолдор, и он пытается сосредоточиться на том, что делает: на снастях и парусах, но всё это слишком привычная работа, которую руки выполняют сами по себе, и мысли его вновь возвращаются к случившемуся. Мерилинор вспоминает всё, от момента, когда Феанаро обнажает меч, и до того, как айну с бронзовыми волосами исчезает за завесой облаков…
Они почти падают на палубу, и корабль кренится набок, как от тяжести. Майэ с иссиня-чёрными перьями на тяжёлых крыльях и такими же волосами и майа, чьи глаза сияют холодным голубым светом, без шлема, но в доспехах, с серыми крыльями, поддерживают того, первого айну — глаза его горят так же ярко, нездешним пламенем, но чудесные доспехи посередине смяты, словно от удара молотом, и на щеке справа — тонкий кровоточащий порез.
Линдаи окружают их, и Ольвэ спрашивает, что они могут сделать для своих спасителей.
— Держите курс на Срединные Земли и не сбавляйте скорость, что бы ни случилось, — отвечает айну с бронзовыми волосами. — Сейчас главное — отплыть достаточно далеко от суши. Владыка Вод не станет топить корабли, но вот насчёт Веятеля я не был бы так уверен. Разберётесь с ветром? — обращается он к своим спутникам.
— Мы можем либо поддерживать силу и направление, либо сражаться со слугами Веятеля, — предупреждает серокрылый майа.
— С ними я разберусь. Я знаю, кого он пошлёт, — усмехается айну.
— Что Тулукастаз? — резко спрашивает майэ.
— Надеюсь, ещё долго будет гнаться за моим миражом и сражаться с воинами тени, — весело отвечает айну. — На море он нам не опасен.
— Можем ли мы знать имена тех, кому обязаны спасением? — спрашивает Ольвэ.
— Майрон, — представляется айну, и называет своих соратников. — Лангон. Турингвэтиль.
— Они здесь, — Турингвэтиль резко взмывает ввысь, и через мгновение Лангон следует за ней.
Посланцы валар — или погоня — действительно уже близко. Издалека все они кажутся огромными птицами, но вблизи становится видно, что кто-то из них — просто крылатые майар. Эти двое знакомы Мерилинору: Эонвэ — глашатай Манвэ, и Ильмарэ — советница и наперсница Владычицы Звёзд. Непохоже, чтобы они были настроены дружелюбно: порыв ветра от их крыл сбивает Майрона и нескольких моряков с ног. Линдаи поднимаются, Майрон — нет.
— Ильмарэ, какая неожиданная и приятная встреча, — Майрон улыбается, из пореза на щеке сочится кровь — капля за каплей, и сияющая майэ меняется в лице. — У меня нет сил взлететь, так что если хочешь меня добить, тебе придётся потопить корабль со всеми Детьми Эру — или ты благородно дашь мне сойти на каком-нибудь острове по пути?
— Я не стану… — Ильмарэ спускается ниже, парит почти над самой палубой. — Не стану убивать твоих невольных спутников. Я призываю тебя — и их — одуматься. Вернуться, попросить прощения…
— За то, что не дали себя убить? — насмешливо перебивает Майрон, не делая попыток подняться с палубы. Он полулежит на ней, будто отдыхает на траве в погожий день в час самого яркого свечения Древ.
— За побег и смуту, — хмурится Ильмарэ, кажется, не вполне уверенная в своих словах.
— Опомнись, — возражает ей Майрон твёрдо и холодно, и наконец встаёт с палубы, скрещивает руки на груди. — Вы не защитили их, — он обводит широким жестом белоснежные корабли, стайкой потревоженных лебедей качающиеся на волнах. — И запретили это делать Оссэ. Разве это не подлость, разве валар не обещали им мир, покой и безопасность?
— Это внутренние дела Детей Эру, не нам в них вмешиваться, — Эонвэ складывает крылья, будто плащ, приземляется напротив Майрона — корабль чуть качается, будто от тяжести, но потом постепенно выравнивается.
— Когда валар позвали их в Аман, разве это не было вмешательством? — парирует Майрон.
— Это было их добровольное решение, которое они приняли после того, как их предводители воочию убедились, что Аман — прекрасное место, и Валар желают им только добра! Мы лишь помогли им добраться до Амана, — отвечает Ильмарэ.
— А теперь они добровольно решили покинуть Благословенные земли и разубедились в том, что валар желают им только добра, — безмятежно, почти нараспев произносит Майрон. — Мы лишь помогаем им осуществить их желание.
— Вы убили… — начинает Эонвэ гневно.
— Нескольких убийц, — резко обрывает его Майрон. — И даже пощадили их зачинщика, если ты не заметил.
— Не нескольких! Куда больше! — злится Ильмарэ.
— Не могу сказать, что сожалею, — холодно бросает Майрон. — Посмотрите, до чего вы докатились — отстаиваете право одних Детей Эру убивать других, как будто кто-то из них — добыча, а другие — охотники.
— Мы сможем всё уладить. И примириться, — выдыхает Ильмарэ и тоже, наконец, спускается на палубу. Корабль вновь вздрагивает, качается, и снова выравнивается.
— Мы не хотим возвращаться. И мириться с Феанаро и его подданными, — Ольвэ подходит к ним, встаёт рядом с Майроном. — И мы благодарны за помощь тем, кто нас защитил.
— Вы не понимаете, что творите, — вздыхает Ильмарэ. — Думаете, Вала Мелькора волнуют ваши корабли и ваше благополучие? Ему нужны только рабы, чтобы…
— Ну что за чушь, — кривится Майрон. — При чём здесь Владыка Мелькор? Оссэ и Уинен пришли им на помощь — и заодно позвали нас. Я здесь от своего собственного имени — в отличие от вас обоих. В том и дело, что вы выбираете быть бледными подобиям собственных господ, забыв о том, в чём ваше предназначение. Вы двое хоть что-то создали за все те годы, что мы не виделись? Ильмарэ, тебе есть, чем похвастать, или ты только держишь шлейф своей звёздной госпожи?
— Я не обязана отчитываться перед тобой, — вспыхивает Ильмарэ, явно задетая. — Ты, верно, очень гордишься той жуткой магией, что убила воинов-нолдор? Это твоё предназначение и твоя гордость?
— Это одно из многих, многих моих умений. Да, я горжусь тем, что сделал — и мне есть, чем похвастать. Я не стыжусь ничего из того, что сделал и изобрёл — от оружия до украшений, от устройства крепостей до законов. То, что я не мог бы создать в Амане. Я свободен, в отличие от вас, и лучшее тому доказательство — то, что я здесь по своей воле, из любви к другу и сочувствия Детям Эру, а вы оба — по повелению своих господ.
— Вам всем лучше вернуться и примириться — и с валар, и со своими сородичами, — обращается Ильмарэ к Ольве, видимо, не найдя убедительных доводов, чтобы спорить с Майроном.
— Нет, — спокойно и твёрдо отвечает Ольвэ, и в этот момент никто из линдаи больше не сомневается в их правителе.
— Если хотите сражаться, давайте сойдём на твёрдую землю, — говорит Майрон, кладя руку на эфес меча, и в его тоне слышится усталость и сожаление.
— Нет, — Эонвэ качает головой. — Мы не будем сражаться с тобой — это было бы бесчестно, особенно сейчас.
— Знай, что ещё не поздно вернуться! Если ты передумаешь… потом… — Ильмарэ смотрит на Майрона с сожалением и надеждой.
— То же могу сказать и тебе. В Срединных Землях много удивительного и прекрасного, а Владыка Мелькор не превращает соратников в рабов. Ты могла бы создать что-то прекрасное — от своего имени, не во славу Владычицы Звёзд.
Ильмарэ и Эонвэ молча взмывают в воздух, словно огромные птицы.
— Благодарю тебя, — Ольвэ чуть склоняет голову, выпрямляется и смотрит на Майрона. Колеблется — и всё же спрашивает. — Скажи, то, что они говорили… про Мелькора… это правда?
— Что именно? — улыбается Майрон. — Что я один из его соратников — правда. Что Владыка Мелькор мечтает сделать вас своими рабами и отправить воевать с нолдор — очевидная ложь. Если бы таков был его план, он бы обратился к вам ещё в Амане. Вы позвали на помощь Оссэ, Оссэ обратился ко мне — Владыке Мелькору вы ничего не должны, как и мне, впрочем. Но вот нолдор, когда всё-таки доберутся до Средиземья, едва ли оставят вас в покое. Я могу научить вас строить крепости. И вы можете заключить военный союз с Владыкой Мелькором. Это решение необязательно принимать сейчас — времени у вас достаточно.
— Мы можем помочь тебе? Залечить твои раны? — спрашивает Элайрэ, младшая из дочерей Ольвэ.
— Едва ли у вас получится, но… можете попробовать.
Ему помогают снять доспех, поддоспешник и окровавленную рубашку. Тулкасу не удалось пробить броню, только смять, но сломанные рёбра пропороли кожу. Целители долго поют над ним, пробуют соединить кости и перевязать раны — безуспешно.
— Он сказал, что у тебя может получиться, — говорит старший целитель Мерилинору. — У самого талантливого в искусстве пения.
— Врачующие заклинания не слишком мне удаются, — вздыхает Мерилинор, но идёт к Майрону — если у него есть хоть малейший шанс облегчить его страдания, Мерилинор сделает всё, от него зависящее — и этого всё равно будет недостаточно, чтобы отплатить айну за их спасение.
Мерилинор с болью смотрит на жуткие раны, на белую-белую кожу, испятнанную синяками и засохшей кровью, на осколки костей, торчащие наружу. Майрон улыбается ему.
— Не бойся. И не кори себя, если не выйдет помочь — мы куда крепче вас, но и вылечить нас куда сложнее, если уж кому-то удалось нанести рану. Проще было бы, верно, создать тело заново, вот только это потребует времени, и сейчас, когда на нас всё ещё могут напасть, я не стану так рисковать. Сражаться я могу и так.
Мерилинор вздрагивает, но быстро берёт себя в руки.
— Я попробую.
Он поёт, но ничего не происходит — даже царапина на щеке Майрона остаётся неизменной.
— Не так, — Майрон качает головой. — Кажется, я понимаю, в чём проблема. Ты пытаешься исцелить меня, будто одного из вас. Представь, что ты чинишь… прореху в небе. Правишь горный хребет. Я покажу тебе…
Это не осанвэ, не мысленная связь — айну просто пропевает короткий мотив, но даже этого довольно — музыка пробирает до костей, пронизывает Мерилинора насквозь, как лучи света озаряют воду или прозрачные камни, проходя сквозь них, и он не просто слышит — ощущает всем своим существом рёв подземного пламени, жар, изменчивость и неистовство, и одновременно — спокойствие камня, холод и жёсткость металла, блеск драгоценных камней, безупречную гармонию невиданной красоты кристаллов.
— Я… попробую.
Он начинает петь; какое-то время ничего не происходит, а затем царапина на щеке айну медленно затягивается: темнеет и отваливается тонкая корка высохшей крови, и на месте пореза остаётся узкая белая полоса. С телом куда сложнее: это тянется долго, очень долго, но постепенно кости встают на место, осколки соединяются в правильном порядке, срастаются разорванные жилы и мышцы… Когда кожа над раной смыкается, и вокруг остаются только побледневшие синяки, силы совсем покидают Мерилинора, и он почти теряет сознание. Майрон мгновенно садится на ложе, подхватывает его под спину, не давая упасть.
— Ты что же, совсем не чувствуешь, сколько отдаёшь? — почему-то от этого упрёка Мерилинору становится так хорошо и спокойно. Кожа у Майрона горячая, руки сильные и тёплые. Мерилинора неудержимо клонит в сон. Они меняются местами: Марон укладывает его, точно ребёнка, гладит по лицу, едва касаясь.
— Ты чудесно поёшь, — это последнее, что слышит Мерилинор, засыпая.
На следующий день — хотя теперь сложно отличить день от ночи, потому что Древа больше не светят, лишь звёзды горят на тёмно-синем небосклоне — Майрон приходит его навестить. Мерилинор хочет ему сказать, что всё в порядке, но у него выходит лишь еле слышный шёпот. Он пытается снова, и Майрон качает головой, легко касается пальцами его губ.
— Напиши.
И подставляет ладонь. Руки у него нежные, словно шёлк, как будто он не искуснейший мечник и кузнец — ни мозолей, ни шрамов. Майрон благодарит его — а потом они беседуют о музыке, и Мерилинор счастлив так же, как в Благословенном краю; во время разговора он забывает об обстоятельствах, приведших их обоих на «Поющий ветер»: сейчас для него существует только музыка, сияющие глаза Майрона и тёплые руки.
Исцеление Майрона далось ему нелегко: многие дни после он может говорить лишь шёпотом и иногда; петь не получается совсем. Он ощущает слабость, но со временем она проходит; и голос возвращается к нему. Это совсем небольшая цена за радость видеть Майрона здоровым и за возможность говорить с ним.
Майрон, конечно, беседует не только с ним — он чертит множество планов — будущих крепостей, водоводов, дорог, парусного оснащения судов — все они исполнены большого изящества и мудрости, и линдаи рады у него учиться.
***
Майрон улыбается — всё прошло наилучшим образом. Глупость врага приводит к победе вернее самого хитроумно составленного плана! Валар лишились могущественных вассалов — Оссэ и Уинен, а также влияния на линдаи — да и на всех оставшихся в Срединных Землях эльфов — всех этих синдар, нандор и авари, ведь их соплеменники непременно расскажут им о вероломстве валар, о том, как те позвали их в Благословенный край, а потом пожертвовали ими, бросили на растерзание обезумевшим от жажды мести сородичам. Как удачно.
Непонятно, почему валар и даже Владыка Мелькор были так заинтересованы в нолдор. Они оказались настолько глупы, что получив отказ, попробовали захватить корабли силой — нет, чтобы для виду посокрушаться, согласиться, может даже извиниться и организовать примирительное празднество — с тем, чтобы опоить линдаи, перерезать стражу и беспрепятственно украсть корабли! Но нет, это очевидное решение оказалось слишком сложным для гениального Феанаро! Майрона откровенно утомляет восхищение Мелькора этим эльфом и его творением, граничащее с одержимостью, — алмазы как алмазы, Майрон мог бы создать не хуже! Сравнивать себя всерьёз с этой букашкой, которую по мановению руки Оссэ смыло за борт, а ум, судя по попытке украсть корабли, был невелик, Майрон, конечно, не собирается, просто слишком много суеты вокруг столь незначительной персоны.
Другая букашка, с хрустальной звездой на синем фоне — Нолофинвэ, так, кажется, его зовут, — раздражает Майрона куда сильнее. Он посмел оцарапать ему щёку — и за это умрёт в мучениях в своё время. Если бы не кто-то из его воинов, заслонивших Нолофинвэ собой, Майрон убил бы его. А вышло так, что безымянный нолдо умер вместо своего командира, а потом явился Тулкас, и Майрону стало не до эльфов…
Майрон непроизвольно касается щеки — шрам почти неощутим и неразличим — возможно, эльфы уже не могут его разглядеть. Он сам, конечно, может его почувствовать — и всё же тот постепенно сходит на нет. Его фана само восстанавливает себя — куда медленнее, чем прежде, и это злит — но всё же он не утратил ещё этой способности. Он помнит, в какую ярость и почти отчаяние пришёл недавно, когда, сбросив телесную оболочку, попытался тут же воплотиться вновь — и не смог. Тогда, наверное, он впервые почувствовал и понял, что такое страх. Беспомощность. Уязвимость. Неизвестность. Конечно, он восстановил фана, даже довольно быстро, по сравнению с другими союзниками Мелькора. Но теперь знал, что это потребует времени, и ожидание не будет приятным. Поэтому не решился сразу отбросить плоть, несмотря на серьёзные повреждения — боль он по-прежнему практически не чувствует, но его боеспособность в таком состоянии ограничена. Как кстати оказалось, что линдаи умеют исцелять!
Этот эльф, Мерилинор, и впрямь поёт хорошо — многим айнур впору завидовать силе его голоса и чувству ритма, тембру и мелодичности. А ещё он пытался исцелить раны Майрона, не думая о себе, — это неумно, но неожиданно… лестно? Приятно? Находясь среди линдаи, Майрон начинает понимать, чего так жаждет Владыка Мелькор — вот только едва ли к этому можно принудить. Повиновение и преклонение может быть следствием страха, а может — любви, и власть, зиждущаяся на страхе, может быть по-своему притягательна, но не для того, кому знаком иной тип власти — власть, основанная на восхищении и уважении. Первое проще обрести — но и потерять тоже.
Линдаи смотрят на него — и на Оссэ — с благоговением, но без страха. Пожалуй, это лучший выбор — нолдор Майрона как-то не впечатлили, воинственности, одержимости, да пары безделушек для этого недостаточно. Линдаи не так выносливы, зато более сведущи в музыке. Они быстро и охотно учатся новому, и судя по их кораблям, они действительно талантливы. Вначале, когда эльфы только пробудились, Мелькор счёл их довольно никчёмными, но стоило им набраться опыта и немного поднатореть в ремёслах — и вот они уже куда умнее и искуснее созданий Мелькора, да и сотворённых Аулезом гномов.
В замысле Создателя лишь Дети Эру способны были привести Арду к гармонии и красоте — им достался талант к более мелкой работе, чем айнур. Большинство Детей Эру, которых Майрон встречал до линдаи, были заняты чем угодно, только не созиданием: ссорами, размножением, добычей пищи, какой-то пустой суетой и бессмысленной вознёй. Возможно, стоило не пытаться переделать их, а… направить? Научить? Помочь?
Он спрашивает у Оссэ — тот довольно много времени проводил с ними. Оссэ, конечно, относится к ним предвзято — как к любимому творению, вдруг осеняет Майрона. Он гордится ими, будто они — отчасти его собственные создания… или дети. Майрон не приходит от них в такой бурный восторг, и всё же нельзя не признать — они и впрямь… неплохи. Много лучше уродливых крепышей, которых Мелькор сотворил для войны, неспособных ни на что больше.
И ещё — мысль эта приятно ласкает самолюбие — они преданы ему, Майрону. И Оссэ. Не Владыке Мелькору — к нему линдаи относятся с некоторым недоверием, и Майрон разубеждает их, конечно, но не слишком рьяно — чтобы не возбуждать лишних подозрений, и чтобы… не отдавать. В конце концов, он привёл Мелькору Оссэ и Уинен, это дорогого стоит. Линдаи — его награда. О, он научит их всему необходимому: строить неприступные крепости, воевать, создавать новые материалы и механизмы, удивительные и прекрасные вещи, и все достижения нолдор покажутся ничтожными по сравнению с тем, что сотворит его народ под его руководством.
***
Что ж, этот момент приходит — не так рано, как он опасался, но не так поздно, как он надеялся. Нолдор оказались на редкость упрямыми и злокозненными, и переход через вздыбленные льды ничуть не остудил их пыл. Нельзя не признать — они и впрямь довольно искусные воины. По сравнению с орками, конечно, — ни балрогам, ни тем более ему самому, нолдор не ровня. Лишь немногие из них могут слегка задеть майар, но нолдор, к несчастью, довольно многочисленны.
Их осадные машины совершенно не впечатляют — ужели это и есть гений Феанаро? Ну, да что взять с эльфа… Но зато они достаточно талантливо выводят Владыку Мелькора из себя. Нолофинвэ, к примеру, вызывает его на поединок — и предсказуемо погибает, но перед этим наносит достаточно тяжёлые раны. Раны, которые Мелькор не может исцелить. Майрон тогда впервые сомневается в том, так ли хорош способ обращения Мелькора с материей. И готов ли он сам, майа Майрон, заплатить такую цену за могущественное колдовство.
Он рад, что Мелькор не то из гордости, не то не принимая линдаи всерьёз, не спрашивает, может ли кто-то из них вылечить его. Майрон всеми силами ограждает их от встречи, потому что любой прямой разговор мгновенно обнаружит непримиримые различия между ними: Мелькор болезненно жаждет рабского поклонения и обожания, он хочет видеть воинов, более могучих, чем нолдор; линдаи хотят жить мирно, растить детей, петь песни, строить корабли, ковать дивной красоты серебряные украшения, перенимать у Майрона новые знания — следовать замыслу Эру, а не кого-то из маханумаз.
Довольно долго ему удаётся оттягивать неизбежное, но в конце концов Мелькор требует — без всяких оговорок — выставить войско. Майрон выторговывает только чуть более долгий срок на сборы и дорогу.
Они с Оссэ долго молчат, прежде чем начать говорить, и это нехороший знак. От этой тяжёлой тишины веет безнадёжностью.
— Если я возьму Гондолин… — наконец начинает Майрон.
Оссэ гневно вскидывается:
— Нет! Там половина синдар — они-то в чём провинились! И линдаи они родня! И нолдор… далеко не все успели стать убийцами, вот Эктелион…
Майрону совершенно всё равно, кто такой Эктелион, в чём он виновен или невиновен. Его волнуют его линдаи, но — Оссэ прав! — половина населения Гондолина приходится им родичами.
— Ты предлагаешь открыто отказать ему? Сейчас?
— Ну, сколько-то вы можете якобы задерживаться в пути… А потом — просто пропасть. Не отвечать ему на зов.
— …и за это время я должен создать достаточно прочный заслон вокруг всех городов и крепостей?
— Не ты, а мы. Возможно… какими-то придётся пожертвовать, но жителей мы успеем вывести и спрятать.
— Гондолин.
— Нет.
…Кажется, он тогда впервые проигрывает в споре с Оссэ. Кажется, ему тогда впервые становится по-настоящему страшно за других — за этих вот детей Эру, таких хрупких по сравнению с ним самим. Талантливых, немного нелепых, донельзя наивных… Самому себе он не врёт — он правда очень к ним привязался. Как и Оссэ. Значит, щит. В воздухе, на земле, под землёй. У Мелиан получилось — значит, он сделает куда лучше!
…И первый откровенный отказ.
— Нет, Владыка. Они не готовы. Они не созданы для войны.
— У тебя было достаточно времени, чтобы их подготовить!
— Мой ответ — нет. Они могут сделать оружие и осадные машины — как прежде. Больше, чем прежде. Но они не пополнят ряды твоей армии.
Майрон ждёт взрыва. Возможно, попытки себя убить или как минимум покалечить. Но Владыка Мелькор только бросает ледяным тоном, что не станет ждать больше трёх дней сверх оговорённого срока — и отпускает его. Значит, неприятности ждут Майрона чуть позже. Он воспринимает это со странным равнодушием, как досадную помеху на пути к цели. Его разочарование уже прошло, даже горечи не осталось.
До линдаи дети Эру не слишком его впечатлили. Казалось, что всем этим нелепым созданиям нужна твёрдая рука, и до установления господства Мелькора и всеобщего порядка — рукой подать. Но что-то изменилось в Разрушителе за все эти годы — или Майрон раньше не замечал, обманулся, услышал то, что хотел слышать? Мелькор жаждет власти, пусть и над выжженной пустыней. Что было создано за эти годы, что построено? Оружие и военные машины. Крепости. Тюрьмы. Кандалы. Сплошное уродство — за исключением драконов, пожалуй.
А вот линдаи за неполных пятьсот лет — коротких, по Солнцу, — сотворили множество прекрасных вещей. Города, будто продолжающие скалы и долины, вырастающие из них так же естественно, как деревья; корабли с лебедиными шеями — ещё краше прежних; а сколько новых инженерных схем, сколько новых материалов — от новых сплавов до множества разновидностей стекла и резин! Да и другие дети Эру оказались небесталанны — взять хоть гномов, создания Аулеза. С гномами у линдаи мир и торговля.
Из всех детей Эру меньше всего Создателю удались люди — они и так во всём уступают старшим детям, так ещё и проснулись поздно, ничему толком научиться не успели. Впрочем, и их можно было бы приспособить к делу — если бы не война. Для созидания нужен мир — таков основной вывод Майрона за эти годы. Тот толчок, который война даёт для совершенствования оружия и материалов, механизмов и сооружений — ничтожен по сравнению с тем, сколько сил и жизней она забирает. Такой вот парадокс.
Он, пожалуй, даже чувствует удовлетворение. Теперь всё прояснилось, и больше нет нужды изображать что-то для Владыки Мелькора. Тол-Сирион всё равно пал, и Оссэ прав — у Майрона нет желания разрушать Гондолин. Сам он там не был, видел только то, что ему показывал Оссэ: очень неплохо для нолдор. Красиво даже.
…А ведь нолдор выиграли ему драгоценное время. Нолдор и дурак-смертный, так удачно влюбившийся в саму Лютиэн, и ещё более удачно добывший сильмарилл — вся эта история какое-то время отвлекала Мелькора от Майрона, Оссэ, Уинен и линдаи. Что ж, планы щитов и заслонов они продумывали давно. Оссэ пусть предупредит гондолиндрим, может им даже помогать, если хочет — пусть войска Мелькора увязнут в войне с Гондолином.
Нужно подтвердить и укрепить союз с Дориатом. С гномами. Может, и с Тургоном заключить соглашение? Но всё это должны сделать Ольвэ и Оссэ — самого Майрона нолдор знают как союзника и вассала Мелькора, его присутствие помешает, а не поможет делу. Вот это, пожалуй, неудобно — когда что-то зависит не только от твоего желания, но и от доброй воли других. Убеждать порой бывает очень утомительно; приказывать куда проще. Но с другой стороны… Мелькор тоже так решил в какой-то момент — и куда это привело некогда самого могучего из маханумаз?
***
— Ты был прав насчёт Мелькора практически во всём, — говорит Майрон.
Ольвэ улыбается — ему не может не льстить, что Майрон отдаёт дань его прозорливости. Но глаза эльфа остаются серьёзными:
— Он теперь нападёт на нас в открытую?
— Не сможет — заслон мы с Оссэ и Уинен сделаем покрепче дориатского. Но вот за пределами этого щита придётся проявлять большую осторожность.
— Я съезжу к Эльвэ. И переговорю с вождями подгорного народа. Вместе у нас больше шансов дать отпор Тьме и организовать оборону. — Как прекрасно, Майрону даже не пришлось подталкивать его к этой мысли.
О Гондолине заговаривает Оссэ — и Ольвэ соглашается, что стоило бы заключить союз и с ними.
Сами по себе останутся сыновья Феанаро — хорошо, что они немного отвлекают Мелькора, но плохо, что вместо войны с Ангбандом пытаются проникнуть в Дориат и вернуть злосчастный сильмарилл…
Утром Майрон приходит на стрельбище и неожиданно встречает Мерилинора с его подопечными-подростками. Майрон смотрит на этих линдаи — ещё даже не взрослых, и внезапно ловит себя на мысли, что совсем не хотел бы увидеть их на войне. Кажется, общение с линдаи не прошло для него даром — вот он уже видит в них не воинов, а детей, которых необходимо защищать от опасностей. Хотя стреляют они превосходно, несмотря на возраст. И движущуюся мишень, проект которой он как-то небрежно начертил вчерне, надо же, построили и усовершенствовали — приятно посмотреть.
На язык просится что-то дурацкое, бессмысленное, что-то вроде: «Постарайся не погибнуть» или «Береги себя» — что-то такое, что сами дети Эру говорят друг другу перед войной. Мерилинор понимает его без слов, улыбается:
— Мы не любим воевать, но это не значит «не умеем». Не такие уж мы беззащитные.
Майрон невольно улыбается в ответ.
***
Прежде, чем Мелькор начинает прощупывать прочность магических заслонов вокруг поселений линдаи, Майрон получает послание. И оно как ничто другое убеждает его в правильности принятого решения.
Турингвэтиль практически падает на пол — как только у неё получилось долететь? Перья местами слиплись от крови, на локтевом сгибе левого крыла — рваная рана, обнажающая кость. Платье на ней изорвано и кое-как скреплено магией, — но он видит сквозь эту наскоро слепленную иллюзию, как сквозь дырявую сеть — кровоподтёки и глубокие царапины.
— Он… — начинает Турингвэтиль хрипло, и Майрон останавливает её — нет смысла тратить остаток сил на то, чтобы говорить очевидное.
Его охватывает гнев небывалой силы. И — еле-еле, по самому краю этой тяжёлой ярости, отблеском на кромке, отголоском прошлого, возникает понимание: Мелькор со своей стороны, вероятно, считает это огромным одолжением — причинить боль кому-то другому, не самому Майрону. Кому-то, кого Мелькор считает куда менее ценным. Майрон, пожалуй, рад, что не стал тем, кто примет этот жест за оказанную милость и попытку примирения. А потом эти второстепенные, неважные мысли уходят: ему нужно готовиться к войне.
Турингвэтиль он поручает заботам линдаи, но это лишь четверть дела, даже меньше: они могут исцелить её тело, но не могут избавить её душу от чужого влияния. Мелькор щедро одарил своих слуг, наделил их частью собственных сил, и эти заёмные силы, его воля и его магия, оплетают их души изнутри, пронизывают, как корни — землю, душат, словно щупальца гигантского спрута… Оссэ и Уинен проще всего — они меньше всего получили от Мелькора и сама их природа такова, что вымыть, выполоскать всё лишнее, чуждое, грязное для них не составляет труда. Да и с Уллубозом они как-то продолжали общаться всё это время, лишь для вида разыгрывая противостояние.
Турингвэтиль повезло куда меньше — Мелькор вложил в неё достаточно, и сама она слишком глубоко погрузилась во Тьму, чтобы самостоятельно выскрести, смотать и уничтожить липкую паутину, опутавшую её изнутри.
В своей душе Майрон загодя воздвиг заслон, отказавшись от части своих сил, и такой ценой отгородившись от чужой власти. Но Турингвэтиль… В ней тьма слишком глубоко пустила корни, и он не знает способа избавиться от неё, не навредив майэ, не разорвав её душу в клочья.
…И тогда он в первый раз в жизни обращается за помощью. К чести Ильмарэ, она не отказывает. Спрашивает, может ли привести ещё кого-то, но он возражает: Турингвэтиль явно не хотела бы, чтобы об этом знал кто-то ещё. Она и на участие Ильмарэ согласилась из безысходности, потому что ни она сама, ни Майрон с этим не справятся.
— Мне нужно слышать её тему неизменённой, неискажённой, — объясняет Ильмарэ.
— Камертон, — кивает Майрон.
— Да. А я попробую… это вытянуть.
Тьма отчаянно вцепляется в добычу, меняет облик — чёрные корни становятся чернильными струйками, ускользающими прочь, неуловимыми, потом пытаются стать туманом, раствориться, заполнить собой, пропитать… Долгое время кажется, что их затея почти безнадёжна — сколько там смехотворно маленьких клочков Тьмы удалось выковырять Ильмарэ из чужой души, а сколько их ещё осталось… Но Ильмарэ оказывается очень терпеливой. Раз за разом она пробует новые способы — свет имеет не меньше форм, чем темнота. Яркие лучи сменяет рассеянное, мягкое свечение — и мало-помалу всё чуждое, заёмное, ненужное либо выжигается, либо извлекается и помещается в сосуд. Турингвэтиль несколько раз меняет фана — в первый раз восстанавливает новое очень нескоро и с трудом, потом- всё легче и легче. Почти целую луну они втроём освобождают её от влияния Мелькора — и Майрону чем дальше, тем больше не нравится думать о том, что совсем скоро ему предстоит то же самое сделать с собой — он обойдётся без посторонней помощи, но будет очень нелегко.
Наконец, Ильмарэ заканчивает. Турингвэтиль в последний раз меняет обличье — за считанные мгновения, и Майрон чувствует лёгкий укол зависти.
— Спасибо, — говорит Турингвэтиль. Она больше не выглядит измученной — наоборот, бодра и полна сил. Её глаза и перья на её крыльях отливают пронзительной синевой.
— Пожалуйста, — отвечает Ильмарэ.
И ни полсловом не упрекает Майрона за всё, что он сказал ей тогда на палубе. Хотя, конечно, могла бы — спросить ехидно, уверен ли Майрон, что она впустую растрачивает время и не способна создать что-то своё. Ильмарэ спрашивает, не станет ли он препятствовать её беседе с Ольвэ — и Майрон не отказывает. Он теперь гораздо лучше понимает её — она сожалеет, что тогда, в Гаванях, вышло так, как вышло. И не только она — Высочайшая, должно быть, тоже горюет.
Когда Ильмарэ улетает, он дважды проверяет прочность воздвигнутых вокруг сладений линдаи щитов. Дети Эру иногда пытаются отсрочить неизбежный ужас — и он не без негодования понимает, что почти готов сделать то же самое: найти предлог, чтобы отложить встречу с самим собой. И этот гнев и уязвлённая гордость придают ему решимости. Тогда он впервые узнаёт, что такое «больно». Нолдор, верно, порадовались бы, если бы узнали. Найти чужое в себе не так и сложно — благодаря Ильмарэ, он насмотрелся, как это происходит. А дальше… дальше он выжигает это самым надёжным из известных ему способов, будто выплавляет дурное болотное железо. Все вредные, ненужные примеси можно выжечь огнём и расплющить молотом — и железо всегда пело в его руках, под ударами его молота радостно и чисто, становясь сильнее. Если проделать это с собственной душой — это радостно, конечно. А ещё — очень больно. Огонь никогда не причинял ему вреда — он может смять раскалённый металл рукой, искупаться в лаве — но вот изжить в своей песне чужой мотив, выкорчевать и выжечь — дело другое. Тьма ядом растекается по венам, оплетает и окутывает, шепчет и вскрикивает — старую ложь про небывалое могущество, про то, что самое ценное — всегда заперто и запретно, самое желанное — принадлежит другим, но может стать твоим, если только… Удары молота, наконец, заглушают этот голос. Он чувствует себя странно — так, будто впервые облёкся плотью и шагнул в мир сущего, и мир этот ещё так юн, и искажение его не коснулось…
Ничего. Он всё исправит со временем.
***
…На деле всё оказывается далеко не так радужно. Создать колдовское плетение, надёжно укрывающее, защищающее обширные земли — задача не такая уж простая, зря он посмеивался над Мелиан — а ведь она свою завесу соткала в одиночку! Им проще — они создают заслоны вдвоём с Оссэ, и всё же на это уходит довольно много сил и времени. Чересчур много сил.
Мелькора их уход повергает в ярость — не в ту бессильную злобу, на которую Майрон надеялся — гнев тёмного Вала страшен, он обрушивается на них, будто извержение подземного огня. Всё, что они могут — уйти в глухую оборону. Их заслоны выдерживают, но за их пределами воцаряется хаос и смерть. Дороги становятся совсем небезопасны, торговля стихает. Гондолин они так и не спасли, хоть и помогли сбежать оттуда чуть больше, чем половине жителей.
Среди Детей Эру тоже царит раздор и война: семена зла и лжи, посеянные Мелькором, щедро удобряются горестями и слезами. В изобильные, беспечные, безопасные годы дружба, великодушие и доверие процветают; во время великих бедствий растут недоверие, взаимная злоба, то и дело вспыхивают распри и на чужаков глядят как на врагов. Эльфы замыкаются в своём высокомерии, гномов сводит с ума и губит алчность, людей — похоть. Сыновья Феанаро воюют с собственными сородичами, пытаясь вернуть то, на что утратили право, — ну, от них Майрон и не ждёт ни разумности, ни благородства. Тьма сгущается.
И в самый чёрный час из-за моря приходит помощь.
***
Когда Эонвэ созывает на жителей Эндорэ на битву, Майрон откликается с неохотой. Расстались они не друзьями, и всё же… Сейчас не до личной неприязни. Удивительно, что войском командует Эонвэ, а не Аулез — единственный из всех Маханумаз, прибывший в Эндорэ. Он не ищет с Майроном встречи; его, кажется, занимают только созданные им гномы. Те, конечно, безмерно счастливы: на призыв откликнулись все, кто способен держать оружие, и их полки чуть ли не превосходят по численности войско Старших Детей Эру — и тех, что прибыли с Эонвэ, и тех, что присоединились к ним в Эндорэ. Он колеблется какую-то крохотную долю мгновения — это новое, странное чувство. Ему… жаль. Жаль несбывшихся надежд, мечты о гармоничном и прекрасном творении, где всё стройно, сообразно, соразмерно, не вразнобой… Жаль, что Мелькор, могущественнейший из Сил превратился в жалкую тень самого себя.
Именно в этот момент Майрон предаёт Мелькора — и несмотря на правильность этого решения, чувствует призрачную горечь. До этого, возражая Мелькору, порывая с ним, воздвигая завесу и защищая от него линдаи, он не чувствовал себя предателем. Он отказывается от него теперь, вычерчивая карту подземелий Ангбанда, рисуя схему внешних укреплений — он сам отстроил чуть ли не половину крепости. Ему не жаль своего творения — оно вышло довольно уродливым, хоть и добротным, функциональным, и не жаль обитателей замка. Они все сделали выбор. Майрон — свой, Лангон — свой.
В бою он не чувствует ни сожалений, ни страха, ни упоения — он оберегает линдаи и сосредотачивается на этом. Как и следовало ожидать, сражение выходит долгим и кровопролитным, но в конце концов они одерживают верх.
Как и следовало ожидать, сыновья Феанаро — те двое, что уцелели — крадут Камни. Они так и не поняли, и уже не поймут никогда, что всё, что случилось и случится было предпето, что никто не в силах изменить изначальный замысел. Не в частностях — в самой его сути.
Камни очень удачно падают — один в море, другой в жерло вулкана. С их помощью им, вероятно, удастся очистить Эндорэ от того Искажения, что внёс в эти земли Мелькор.
— Да, но ведь для этого, вероятно, придётся разрушить Камни, — Эонвэ озабоченно хмурится. — Сами по себе они не очищают всё вокруг, Мелькор — самое явное тому доказательство. Феанаро создал их из прочнейшего материала, и едва ли…
— С этим не должно быть проблем — разрушению я учился у лучших! — смеётся Майрон. — Может, не сразу, но со временем я найду способ. Мы с Оссэ позаботимся о течении лавы и вод, чтобы неискажённый свет пронизал землю и толщу океана, проник во все потаённые уголки…
…Но прежде у него есть более насущные заботы. После битвы на месте Ангбанда и вокруг него царит ужасающий разгром, и Майрону неприятно смотреть на горы, наполовину срытые, разрушенные, выжженные пламенем. Не ему одному — они встречаются на середине восстановленной горной гряды, и прокидывают перевал между соседними горами так естественно и точно, так гармонично, будто всё это время работали вместе.
— Славная работа, — говорит ему Аулез, кивая на обновлённые, поднятые из пепла горы и долину внизу. Так, будто они говорили в последний раз друг с другом не тысячи лет назад, а позавчера; так, словно они до сих пор работают в соседних мастерских. И сейчас Майрон не слышит в его голосе унизительного снисхождения — только уважение и признание.
— То же самое хотел сказать о гномах, — с некоторым усилием произносит Майрон. — Прими моё восхищение.