Work Text:
1
В двенадцать лет Олег походил на херувимчика. Подслушал, как одна воспитка говорила об этом другой, озадаченно хмыкнул, задержался перед зеркалом около гардероба и побежал спрашивать Серёжу. Серёжа вообще все знал: знал, наверное, и про херувимов. То есть Олег их и сам в учебнике видел, на картине какого-то замшелого художника, но прекрасно понимал, что упитанного кудрявого младенца не напоминает никаким местом.
– Серый! – он нашел Серёжу на турнике. Тот все еще болтался на перекладине, как червяк на крючке, но уже чуть-чуть подкачанный червяк. – Серый, скажи, похож я на херувима?
Серёжа рухнул с турника на задницу, вдумчиво потер копчик и разглядывал Олега неуютно долго: захотелось не то волосы пригладить, не то дать леща.
– Разве что на ветхозаветного, – в конце концов авторитетно заключил он.
Олег такое слово знал, но и только. Оглядевшись, он подобрал с травы Сережину тетрадку с картинками и велел:
– Ну-ка изобрази.
Серёжа изображал целую вечность, прикрываясь рукой и бурча: «Не лезь под локоть». А потом зачем-то хрюкнул и удрал. Но он всегда странненький был, ругался с воздухом, на воображаемых друзей жаловался, так что Олег удивляться не стал, а поднял перевернувшуюся в падении тетрадь и посмотрел.
Рисунок тоже на него посмотрел – туевой хучей глаз. Глаза торчали в мешанине колец, крыльев и будто по случайности выглядывающих оттуда звериных, птичьих и людских морд и ног.
М-да.
Каких бы небесных созданий ни видели в нем взрослые, в двенадцать лет Олег походил на дворового котенка. Он был маленьким, худеньким, с довольно длинными волосами и острой мордочкой. Запросто и как бы играючи бросался на обидчиков, целя в глаза, а на разборе полетов – собственными уже глазами, большими, светло-голубыми, бесконечно невинными – смотрел так, что даже у самой грозной воспитки сердце таяло, точно шоколадка на солнышке.
Олег был обаятельным задирой, мог бы стать душой компании и ребячьим атаманом, но дети обходили его стороной. Что-то подозревали, наверное. Один Серёжа прилип с первого знакомства, и ничего его не смущало: видать, до Олега водил компанию с чем-то похуже.
***
Потом Серёжа сжег старших пацанов в сарае. Точнее не Серёжа – Серёжа рыдал и просил Олега поверить, что это не он, Олег обнимал его и говорил, что верит. Он правда верил: разве мог Серёжа – его добрый, ранимый, неуклюжий, странный Серёженька – кого-то сжечь? Вот Олег бы смог. Если б не подсуетилась Сережина неведома зверюшка, он бы сам тех гадов за то, что избили Серёжу, нашел, сунул в горящий сарай и сплясал бы на пепелище. Прежде выковырял бы им гляделки, а после на угли ножку задрал.
Настроение у Олега было взвинченное, боевое, взять на себя вину показалось совсем несложно: в мыслях он так жестоко расправлялся с Сережиными обидчиками, что почувствовал себя немного причастным, и потом, в заведении для преступников Серёже не место, ему там не выжить, а он, Олег, если всем кусающим зубы не повыбивает, то хотя бы потрепыхается.
Стоя черным дождливым вечером под черным зонтом недалеко от красивой черной машины, которая напоминала скорее о фильмах про бандитов, чем о заурядной спецшколе, Олег не плакал. Это Серёжа снова рыдал, но ему можно, а Олегу предстояло отправиться туда – куда именно, он представлял слабо – где такой роскоши не позволено. Поэтому Олег ободряюще улыбнулся и крепко пожал Серёже руку, притворяясь, что ни капельки ни переживает. Только сердце в груди грохотало так, что заглушало Сережины всхлипы.
В последующие дни, месяцы и годы сердце трудилось на пределе: стучало, как барабан, уходило в пятки, замирало на миг, а после колотило в ребра взбесившимся отбойным молотком, рвалось из груди так, что едва не выскакивало. Олег мог вылепить из своего лица равнодушную маску, мог стиснуть зубы, чтоб не пропустили ни звука, мог застыть и перетерпеть, но сердце громко билось – когда бежал, когда бил и принимал удары, когда подтягивался и стрелял, когда иглы входили в плоть и ремни стирали кожу. Когда в редкие свободные минуты задумывался: а что там Серёжа?
В шестнадцать лет Олег походил на волчонка. Он был тощим, жилистым и лохматым, со сжатыми в нитку губами и сосредоточенным до стеклянности взглядом. Он знал, как работает мир: или ты, или тебя, он крепко усвоил, что слабость равна смерти, и очень хорошо распробовал, какова на вкус кровь.
Но сердце билось. Когда отжимался и бежал, стрелял и взрывал, допрашивал и молчал, падал и поднимался, лез на грязно-белые стены, корчился на грязно-белых койках, грыз чужие глотки и собственные запястья. О Серёже думалось редко: даже его полустертому образу здесь было не место.
Сердце утомилось, стучало слабее и слабее.
Пока не выбилось из сил.
И внутри сразу сделалось тихо.
В тридцать лет Олег походил на чудовище. Он давно закончил обучение, завербовался в «Отряд мертвецов» и нанимался к тем, кто платил больше. Проценты текли в «Братство» – за кров, стол и науку. Олег был сухим и подтянутым, оброс бородой и заново научился улыбаться, но улыбка – волчий оскал – приводила в ужас других и не радовала его самого. Его вообще мало что радовало: бронированная шкура обтянула мышцы, потроха и душу, пропуская исключительно злость, азарт и голод.
Олег был веселым, злым и вечно голодным. Голод не стихал ни на секунду, будто все эти годы «Братство» потрошило и выскабливало его, резало и выкидывало признанное лишним, покуда не остались огромная зубастая пасть и ненасытное волчье брюхо. И больше ничего.
В тридцать лет Олег не походил на чудовище – он чудовищем являлся, буквально, и на это ему было с высокой колокольни на-пле-вать.
Пока в Петербурге он не встретил Серёжу.
2
Освободившись от опеки «Братства» и получив возможность самостоятельно распоряжаться телевизором и компьютером, Олег Серёжу нашел. Это было несложно: друг детства из города не уехал, уже в студенчестве начал мелькать в новостях, а после прочно обосновался в репортажах, рекламе и на сайтах. Выходить на связь Олег не собирался, просто сухо отметил: жив, цел, кажется, доволен. Олег ему – в теперешнем своем виде – был не нужен.
Олег для него – в теперешнем своем виде – был опасен.
Серёжа морозил зад на бетонном парапете, беззаботно повернувшись спиной к набережной. Олег, держась в тени, тщательно изучил окрестности: Серёжа – известный человек, наверняка поблизости бдят телохранители, не мог ведь он…
М-да. Похоже, он мог.
Олег пытался убедить себя развернуться и уйти, однако рыжее каре тянуло как магнит. Олег не знал, что собирается делать с грядущим вторым «первым знакомством», но подошел, остановился у Серёжи за спиной и негромко проговорил:
– Привет, Серый. Это я, Олег.
Серёжа рывком повернул голову на угол, сто процентов обеспечивший ему ломоту в шее. На лице проступило недоумение. Олег улыбнулся – как умел. Серёжа округлил глаза, попытался отшатнуться сидя, опасно покачнулся и…
Олег поймал его за куртку и дернул на себя. В последний момент он попытался придержать силу, но тщетно: оба все равно отлетели назад и грудой рухнули на асфальт.
Серёжа оказался сверху. Олега роль страховочного мата вполне устроила: Серёжа не почувствует себя в западне. Олег как раз в западне себя почувствовал, не по его было под кем-то валяться, но ради такого случая можно было перетерпеть.
Заставив непослушные лицевые мышцы сложиться в выражение помягче, он поймал ошарашенный взгляд синих глаз и повторил:
– Привет, Серый. Это же я, Олег. Волков. Забыл, что ли?
Мог и забыть. Детская психика гибкая, она легко способна выкорчевать из памяти болезненное событие вместе со всем к нему прилагающимся. Возможно, Серёжа давно не помнит, что в детстве пару лет дружил с мальчиком по имени Олег, и теперь недоумевает, с какой радости к нему прицепился стремный бородатый тип и ведет себя так, будто они знакомы.
– Олег, – ломко произнес Серёжа.
Синева подернулась переливчатой пленкой. В детдоме он частенько распускал нюни – внезапно вспомнилось. Такой уж плакса.
Олег улыбался изо всех сил.
***
Они зашли в ближайшее кафе. Олег сел так, чтобы видеть вход, и, почти не глядя, заказал бизнес-ланч, где перечислялось больше позиций. Серёжа взял кофе и нахохлился над чашкой, отводя взгляд. Он вообще выглядел каким-то нервным, дерганым: прятал глаза, тряс то ногой, то плечом. Вроде раньше он таким не был. Хотя Олег не мог ручаться за правдивость воспоминаний: странно, что он в принципе что-то помнил. Недавно детский образ Серёжи лишь колыхался размытым облаком да будил неясное удовлетворение внутри. Им было хорошо вместе. Когда-то им было хорошо вместе. Умом Олег не хотел бередить прошлое, но его тянуло к Серёже, как тянет к дому одичавшую собаку, выброшенную на улицу в щенячестве. Собака не помнит ни хозяина, ни миску с едой, ни мягкий ковер, но смутно ощущает, что было хорошо.
– Я тебя искал, – сказал Серёжа, глядя в Олегову тарелку. – После выпуска пытался узнать, куда тебя увезли, мне дали адрес какого-то коррекционного центра, но Олег Волков к ним в те годы не поступал. Нашлась пара тезок других лет, но все не ты. Я создал «Вместе»… свою собственную социальную сеть специально, чтобы найти тебя. Там зарегистрировались десятки Олегов Волковых, но… – он горько ухмыльнулся.
– О как… Скажи спасибо, что я не Саша Иванов, – буркнул Олег.
– А ты меня нашел раньше, – в Сережином голосе прорезались обвиняющие нотки. – Только не ври, что случайно узнал по волосам: мало ли рыжих да и прическа у меня тогда была совсем другая. Мы оба сильно изменились. Я… Я тебя не узнал.
Еще бы. Олег изменился. Серёжа и близко не представлял себе насколько.
Он явно ждал объяснений, однако Олег предпочел закопаться в еду.
– Не пихай в себя, если не нравится, – поморщившись, сменил тему Серёжа. – Ты точно в соревнованиях по скоростному поеданию участвуешь, а я их терпеть не могу.
Олег чуть не поперхнулся тефтелей. Обед ему в самом деле не нравился. Но и отвращения не вызывал. В какой-то момент Олег сделался полностью равнодушен к любой пище за исключением свежих плоти и крови. Он знал, что голод не утолить, но в едва осознаваемых попытках это сделать всегда ел много. Несведущие диву давались, глядя, с какой свирепостью он набрасывается на еду, и гадали, куда в него столько помещается. По той же причине он пристрастился к курению: горький дым грел заледеневшую, опустевшую грудь и фантомно глушил голод.
Как Серёжа догадался?
– Но мне нравится, – соврал Олег и принудил себя поглощать второе более социально приемлемыми темпами. – Перелет был долгий, я отрубился и спал, когда обед разносили. Прилетел голодный, как… волк.
Серёжа с сомнением кивнул и каламбуру даже не улыбнулся.
– Ага. Так торопился совершенно случайно прогуляться по набережной «Газпром Арены», что перекусить запамятовал.
Олег вздохнул, признавая поражение. Очевидно, рядом с Серёжей он безнадежно тупел. Мог бы придумать отговорку и получше.
На несколько минут повисло неловкое молчание. Кофе у Серёжи закончился, но он щипал край чашки губами, изображая, будто отпивает. Олег нарочно себя тормозил, откусывая небольшие куски и тщательно их пережевывая.
– Итак, – Серёжа не выдержал первым. – Как ты? Чем занимаешься? Надолго сюда?
Олег прилетел в Петербург по делам. Его мотало по половине мира и исключительно по делам. Впрочем, дельце он уже обстряпал по-быстрому, так, может, устроить себе отпуск? Из «Отряда мертвецов» не выпускали, но в то же время работать нон-стоп никто не обязывал. Олег сильно подозревал, что совершает ошибку, однако вслух проговорил:
– Я работаю в военной сфере. Поставки, разъезды, ничего интересного. А сейчас в отпуске. Может, на месяц, может, на два. Как пойдет.
– Так это поставки тебе руки разукрасили? – поинтересовался Серёжа. – Или разъезды?
Оказалось, он смотрел не в Олегову стремительно пустеющую, несмотря на все усилия притормозить, тарелку, а на его руки – покрытые мелкими шрамами и пятнышками ожогов. Указательные пальцы и мизинцы были слегка искривлены из-за схватившихся без лечения костей, на безымянном недоставало ногтя.
– Ты просто контейнеры не видел, – парировал Олег, не особо заботясь о том, чтобы аргументы звучали убедительно. – Задвинет тебя эдакой дурой, не то что ноготь – голову оттяпать может.
– В таком случае я рад, что твоя голова на месте, – сухо заметил Серёжа.
Ситуация, блин. Олег не представлял себе их воссоединение, но если бы представлял – оно бы выглядело совсем не так.
***
Олег остался на день, а день как-то незаметно превратился сперва в неделю, потом в месяц. Вернуться к Серёже было все равно что вернуться в городок своего детства c полупотерянной памятью о веселье, уюте, спокойствии и ежевечерних посиделках соседей у подъезда. Городок оделся в высотки и бизнес-центры, дом снесли, соседи разъехались или умерли, но мозг ждал, когда же проявятся прежние ощущения. Прежние ощущения не могли возвратиться к Олегу никак, даже если бы Серёжа кинулся к нему на шею, пересказал проведенное вместе время поминутно, пролистал десяток тетрадей с рисунками за все прошедшие годы и позвал взрывать петарды. Львиную долю эмоций и памяти из него выкорчевали в «Братстве», остальное горело в пустынных песках, тонуло в ледяных горных речках и разлеталось в крошку под ракетными ударами, пока не остались разрозненные оплавленные лоскутки.
Они с Серёжей были почти чужие люди и ходили друг вокруг друга с настороженной опаской. Несмотря на это, Серёжа пригласил Олега пожить у себя. Впрочем, хоромы он отгрохал гигантские, так что при желании там можно было сосуществовать и вовсе не пересекаться. Но они пересекались, пересекались постоянно. Приглядывались, прислушивались, принюхивались. Олег иррационально боялся, что Серёжа учует вонь крови, пороха и разложения, хотя прекрасно понимал, что это личные ощущения, а не настоящие запахи. Сам Серёжа пах газировкой, шоколадом, цитрусовым шампунем, мятной туалетной водой и собственным, неповторимым ароматом, от которого что-то неуютно и неудовлетворенно ворочалось внутри. Олег, словно попавший в жуткую аварию машинист, потерял управление и сидел в кабине, обреченно следя, как поезд идет под откос. Привыкший – приученный – все держать под контролем, он видел, как контроль над ситуацией утекает сквозь пальцы мелким пеплом.
Но это, наверное… хорошо? Там, где нет контроля, есть чувства. А если есть чувства, значит, в нем осталось что-то человеческое?
В лагере и после в человеческом Олег не нуждался, оно бы мешало, но теперь, рядом с Серёжей, казалось почему-то очень важным отыскать крупицы человечности под слоем спекшейся в толстую твердую корку крови, извлечь их, сложить, как золотые песчинки, в ладонь маленькой драгоценной кучкой и принести похвастаться.
Смотри, Серёж, как я умею. Я все еще помню, как быть человеком.
***
– Да уж, здорово тебя контейнеры отделали. Заманили на склад и неделю пытали за то, что их неаккуратно разгрузил?
Хохмач. У него и в детстве был не в меру острый язычок. Вроде бы.
Олег не запустил в Серёжу бутылкой шампуня, потому что прекрасно слышал, как тот вошел в ванную. Мог бы, пожалуй, схватить огромное, безобразно мягкое полотенце и закрутиться, как бабочка в кокон, но решил, что это ниже его достоинства. Или, может быть, подсознательно хотел, чтобы среди всей лжи и недомолвок Серёжа увидел его как есть. Хотя бы внешне.
Шрамы покрывали Олега с ног до головы. Вивисекторы в «Братстве» подкрутили ему регенерацию, но от образования рубцовой ткани это не спасало. Пулевые и осколочные раны, термические и химические ожоги, длинные узкие следы от кнута. В лагере практиковали телесные наказания напоказ, и, хотя до средневековой жести с перебитыми костями и вырванными кусками плоти было далеко, неделями приходилось спать на животе, а шрамы остались на всю жизнь.
Зато лицо почти не пострадало: ожог на виске и россыпь мелких, едва заметных шрамиков не в счет.
Олег думал, что Серёжа начнет выпытывать, кем он на самом деле работает, не отходя от кассы. А что, прием не нов: раздень допрашиваемого пленника, чтоб чувствовал себя максимально уязвимым. Хотя с Олегом бы подобное не прокатило, стеснение из него выбили вместе с другими слабостями, и его бы не смутила необходимость покрутиться в чем мать родила хоть на красной дорожке в Голливуде, не то что перед Серёжей в ванной комнате. Как бы то ни было, отсутствие излишней скромности не пригодилось: Серёжа не стал ничего спрашивать – еще раз быстро окинул его взглядом, покачал головой и закрыл дверь с другой стороны.
Почему-то стало неудобно. Не за голые причиндалы – за вранье.
Вернувшись к себе, Олег нагуглил самую полную таблицу эмоций с пояснениями и нашел название дискомфорту, охватившему в ванной.
Стыд. Ему было стыдно. Он нарочно воскресил это ощущение и смаковал на языке, словно много лет как снятую с производства конфету из далекого детства.
***
Старый фильм про полицейского и его непутевого пса стремного вида (Олег не особенно разбирался в породах собак, разделяя их для удобства на потенциально опасных охранных и раздражающих крысоподобных) был довольно забавный местами, но скучный и предсказуемый. К тому же финал не слишком-то вязался с заявленным комедийным жанром.
Олег аккуратно зевнул.
– Интересно, что это за собака? – спросил он в полутьму сыгравшей роль кинотеатра гостиной, чтобы поддержать разговор и изобразить вовлеченность. – Страшненькая, если честно. Морда сплющенная, слюни водопадом, чисто бульдожка после бомбежки, только тяжелее раз в пять.
– Бордоский дог, – ответил всезнайка Серёжа, но голос его прозвучал странно.
Олег повернул голову: Серёжа склонился над полупустым ведерком с попкорном, по горбатому носу, поблескивая в отблесках экрана, ползли слезы.
– Ты чего? – не понял он.
Серёжа пожал плечами, рвано мотнул головой, сглотнул и натурально всхлипнул.
– Собачку жалко.
Первый порыв был – заржать. Жалко Олег знал одно: то, что у пчелки в попке. Плюс он не раз видел, что такие вот «собачки» творят с людьми, если их должным образом надрессировать. «Ну что ты разревелся, – хотелось кольнуть, – это же выдумка. Это все понарошку и даже не основано на реальных событиях, в отличие от той… как её там… Хатико. Хорош фигней маяться, а? Можно подумать, в жизни реальных причин плакать мало».
Олег в последний раз плакал… Такое ощущение, что никогда.
И тут в черной воде памяти разошелся круг, словно очередная капля, сорвавшись с кончика Сережиного носа, упала не в попкорн, а прямиком ему в голову.
Зябко и темно, стулья рядами, пузатый телевизор. На экране тоже показывают старый фильм и там тоже умерла собака. Девчонки, не стесняясь, тихо ревут, пацаны держатся, но шмыгающих носов и чересчур ярко блестящих глаз предостаточно.
Олег сидел среди плачущих детей, но плакал ли сам? Он не помнил. Только при следующем взгляде на Серёжу потянуло внутри каким-то… тоскливым пониманием, что ли.
– Там у тебя в морозилке, я видел, шоколадный пломбир, – Олег встал с дивана. – Я за ним схожу, а ты пока запускай «Приключения Шурика».
На кухне он открыл таблицу эмоций и долго вглядывался в строчки.
Сострадание, надо же. Кажется, его выкорчевали одним из первых.
***
Неодолимой потребностью хомячить людей Олег не страдал. Да, охота подгоняла лишнего адреналина, а её закономерный исход ненадолго приглушал голод, но можно было обойтись и без этого. Олег сразу решил, что в Петербурге охотиться не будет: все же мегаполис вокруг, а не темная нищая деревушка в горах, где случившееся без колебаний спихнут на йети, чупакабру и инопланетян. Однако общение с Серёжей – изображать паиньку, держать язык за зубами, репетировать улыбку и взгляд перед зеркалом, разгребать осколки эмоций и памяти – проедало ресурсы с такой скоростью, что Олег понял: пора спустить пар, иначе он за себя не отвечает. В затрапезном баре он подсмотрел, как мужик кидает отлучившейся в сортир девчонке таблетку в бокал. Он подвалил и опрокинул коктейль в себя, а прифигевшего мужика тихонько, без шума и пыли, пригласил побалакать в ближайшую подворотню. Мужик клюнул, и Олег свернул ему шею так быстро и технично, что тот булькнуть не успел. Ну, может, булькнуть успел – но и все на этом. Чтобы не оставлять лишних улик, Олег выкинул шмотки в канал, а тело сожрал целиком – с требухой и костями, причмокивая и с удовлетворением ощущая, как заполняется холодная пустота внутри.
«Деточка, ты не лопнешь?» – эхом прозвучало в голове.
Память шалила, подкидывая обрывки того, что вроде бы ушло навсегда. Впрочем, ответную реплику Олег вспомнить не сумел. Он погуглит, но позже, когда место будет более подходящим, а руки – чистыми.
Ну а пока Олег оскалился красными зубами и пробормотал в пропахшую кровью темноту:
– Не лопну, бля, взорвусь.
3
– Поздравляю с днем рождения, – сказал Серёжа.
Сказал в сторону, будто разговаривал не с Олегом, а с картиной на стене. Олег проследил его взгляд, давая себе время переварить информацию. В бою он реагировал быстрее, честно. Но… День рождения? Он знал, в какой день родился, просто не знал… забыл… не считал нужным как-то этот день выделять среди других.
Картина изображала голую девицу, возлежащую на белых простынях. Девица обладала довольно аппетитными формами. Гастрономически аппетитными. И нет, Олег не ел женщин и детей, но сейчас ощущал себя не в своей тарелке, а девица выглядела соблазнительно пухленькой во всех стратегических местах.
– Пойдем, – со вздохом добавил Серёжа, поманив его за собой.
Олег послушался. И лишь затем сильно запоздало сообразил, что за поздравление надо было поблагодарить. Стену гостиной напротив двери рассекал баннер с надписью «Happy Birthday», везде висели и лежали разноцветные шарики. Стол был накрыт: картофельное пюре, салаты, сырные и колбасные нарезки, тарталетки с икрой.
– Картошку я честно сварил сам, – Серёжа улыбнулся углом рта. – Всего-то со второй попытки. А остальное заказал. Во избежание.
Разумный выбор: Серёжа при Олеге ни разу не готовил. Олег тоже кулинарию своей сильной стороной не считал – мог запечь на костре мясо и картошку, соорудить кашу из тушенки и крупы, довести до ума полуфабрикаты. Но не более того. Смысл корячиться над плитой, если вкусно все равно не будет, хоть ты до мишленовского повара доучись?
Они уселись на разные концы дивана, подвинув подушечки в виде волчат, и Олег наткнулся взглядом на украшенную бумажным бантом коробку на журнальном столике.
– Твой подарок, – подсказал Серёжа.
Олег вертел коробку в руках и чувствовал легкую досаду, словно ему дали подробнейший план местности, показали все по видео, описали до метра, а по прибытии выяснилось, что там все абсолютно не так, и теперь нужно поспешно перекраивать схемы и карты.
– Откроешь? – подбодрил Серёжа.
Из плотного шуршащего пакета Олег извлек тонкий свитер весьма странной расцветки – от плеч вниз зеленый сменялся желтым, а тот – красным. Хоть на голову становись и светофор изображай. Олег в жизни таких броских цветов не носил. Он вообще яркое не носил, из всех цветов предпочитая черный и разные оттенки хаки. Кислотно-оранжевый костюм противохимической защиты не в счет.
– Ты, наверное, думал, что его потерял, – Сережин голос прозвучал слегка сдавленно. – Перед тем, как ты уехал из «Радуги», я выкрал его из твоего чемодана. Прости. Ты любил этот джемпер, знаю, но я…
В «Братстве» количество личных вещей кадетам сильно ограничивали. И светофорные шмотки в их число определенно не входили. По прибытии багаж новеньких отбирали, перетряхивали и мало что возвращали. Это Олег знал по опыту последующих лет. Расставания же со своими вещами он не помнил совсем. Как носил нечто подобное в «Радуге» – тоже.
Но у Серёжи сделался такой грустный вид – почти как тогда, после фильма про собаку, – что Олег счел нужным его утешить.
– Ничего страшного. Хорошо, что у тебя осталось что-то… на память.
– Я его несколько лет прятал, но потом он все равно куда-то делся. А ведь было бы прикольно, если б я сохранил его до сегодняшнего дня, – тут Серёжа осекся и поморщился. – Нет, было бы стремно. Странно было бы, да? Ну, хранить детскую одежку своего друга два десятка лет.
Не намного страннее, чем дарить копию этой одежки своему давно и прочно взрослому другу, который при тебе ни разу ничего ярче темно-бордового не надел.
– Спасибо, Серый, – Олег сунул джемпер обратно в пакет. – Это очень… трогательно.
Серёжа еще раз криво улыбнулся и вздохнул.
Олег, как обычно, прошелся по столу ураганом. Картошка была сильно пересолена, это он даже со своими напрочь убитыми вкусовыми сосочками понял, но все равно съел и её, и все остальное. Серёжа медленно жевал тарталетку и неотрывно смотрел на него. Будь Олег немного чувствительнее к чужому вниманию, давился бы через глоток.
– Ну как?
– Лучше не бывает, – покривил душой Олег. – Чуток пересол. Влюбился, что ли?
Сережа сперва не сообразил, затем посмеялся.
На десерт был небольшой квадратный торт с множеством тонких цветных свечек. По требованию Серёжи Олег их задул и сделал вид, что загадывает желание. На самом деле желаний у него давно не осталось, точнее остались – пожрать и не сдохнуть – но они были такими грубыми и прозаичными, что для праздника никак не годились.
Серёжа смотрел выжидательно – не то на торт, не то на Олега, не то на обоих – и Олег со скрипом понял, что от него чего-то ждут.
– Это… мой любимый торт, – догадался он, в последний момент убрав из интонации вопрос.
Бинго.
Серёжа просиял.
– Да! Ты обожал «Ленинградский». Помнишь, как мы на твою днюху у директрисы по шкафам шоколадки искали, а стырили целый торт? А потом сутки активированный уголь лопали на завтрак, обед и ужин? Сколько же он простоял, раз испортился, хотя там и портиться-то нечему. Наверное, мы просто объелись. Ой, извини, что я про такое за столом…
Олег не выдержал и громко прыснул от смеха. О да, напугал ежа голой жопой. Знал бы Серёжа, в каких условиях Олегу доводилось жрать… Знал бы он, кого и в каких видах Олегу доводилось жрать. Что там какой-то скисший торт.
Серёжа приободрился.
– Рад, что не испортил тебе аппетит.
Не испортил. Нельзя испортить то, чего нет.
Он проглотил торт почти в одно лицо.
Подобрав пальцем крошки, Олег подпихнул под себя подушку-волчонка и снова достал из коробки джемпер. Он не ощущал сытости, но отяжелел от еды и чувствовал некое умиротворение, как питон, переваривающий добычу на солнышке.
Зеленый, желтый, красный. Зеленый, желтый, красный. Желтые пятнышки солнца плясали в высокой зеленой листве, сыпались на зеленую траву и красный ромб воздушного змея, которому в безветренный июньский день не хотелось летать.
– Олег, тебе не жарко?
– Норм.
– Ты когда-нибудь из этой шмотки вылезешь?
– Не-а.
– Олег?
– Ну?
– А если ты сейчас встанешь на голову и ДарьГеннадьевна забудет нацепить очки, то перепутает тебя со светофором.
– Ах ты!
Зеленый, желтый, красный. Красная футболка мелькала среди высокой, выше плеч, зеленой травы. Рыжий Серёжа в красном походил на язычок пламени, как бы пожар не устроил. А лисички взяли спички, к морю синему пошли, море синее… Зеленый, желтый, красный. Синий. Они бежали под синим небом к синей воде залива, и было лето, новое бесконечное лето…
– Олег!
Олег рывком вернулся в действительность, в которой за окном стояла ранняя весна с серым небом и грязно-белым снегом. Его никогда не волновала смена времен года, разве что в той степени, которая требовалась для выбора маскировочного снаряжения.
Зеленый, желтый, красный. Разукрашенная ткань смялась под судорожно согнувшимися пальцами.
Серёжа заказал для него копию его любимого джемпера. Купил его любимый торт. Через два десятка лет помнил, когда у него день рождения. Олег не донес ни одно из этих воспоминаний, а Серёжа их – чужие – бережно сохранил и вернул в настолько нетронутом виде, насколько смог.
Олег плавно поднялся, не зная, куда деть мучительно острое осознание, джемпер и себя.
– Спасибо, – пробормотал он. – За праздник, за подарок, за еду, за… – он не придумал, что еще сказать, и подцепил со стола телефон и зажигалку. – За все, короч. Спасибо, Серый. Пойду покурю.
Сунув в рот сигарету, он целую вечность копался в таблице эмоций, перебирал, гуглил, примеривал.
Удивление, ностальгия, признательность, благодарность, приязнь…
Уф, проклятье, куда столько разом?
Серёжа сунул голову на балкон и вскинул брови, увидев Олега сидящим в углу.
– Тебе нехорошо? Объелся, что ли?
– Ага, типа того.
Именно. Объелся. Только не едой.
4
К собственной безопасности Серёжа – далеко не последний человек в городе – относился с возмутительным наплевательством.
В тот самый первый раз, на набережной, Олег мог ему при всем честном народе свернуть шею – и он бы даже не успел осознать, что его убило. На протяжении недель общения он делал вид, что не замечает ничего странного. Он обязан был, блядь, что-то заподозрить, и тем не менее вел себя так, будто среди всех бесконечных вероятностей не могло возникнуть такой, в которой его друг детства за два десятка лет превратился в… плохого человека. Точнее, вовсе человеком быть перестал – но за эту конкретную промашку винить Серёжу не стоило. Первая неловкость быстро сошла на нет, теперь Серёжа общался с Олегом легко, точно жизнь развела их на несколько месяцев, ну максимум год-другой, не больше: таскал на прогулки, усаживал смотреть фильмы, звал обедать или ужинать, то и дело потчевал рассказами, начинающимися с «А помнишь, как…», и с категорическим отрицанием реальности пропускал мимо ушей совершенно очевидный факт: Олег – нет, не помнил.
Но была во всем этом и польза: Олег привыкал. К Серёже, к нормальной человеческой жизни, к обрывкам эмоций и памяти, медленно и мучительно срастающимися внутри во что-то одно – рваное, испещренное прорехами, как прошитое автоматными пулями брезентовое полотно, но хотя бы условно цельное.
К собственной безопасности Серёжа относился с возмутительным наплевательством, и было кристально ясно, что небрежность ему аукнется. Где прошляпил – оттуда и прилетит, это Олег давно усвоил на чужих смертях и дырках в собственной шкуре, а Серёжу пока мироздание миловало. Но чья-то милость, особенно если это милость судьбы, – штука ненадежная.
Помимо апартаментов, где они сейчас жили, у Серёжи имелась еще пара квартир. В одну из них, просторную трешку на пятнадцатом этаже новостройки, они поехали вместе: квартира находилась в стадии отделки и Серёжа, разойдясь во мнении с дизайнерами, хотел что-то там лично перемерить.
Около подъезда у Олега зазвонил телефон. Он глянул на экран и чертыхнулся, увидев неизвестного абонента. Не то коллцентр со спамом, не то куратор, и в кои-то веки Олег предпочел бы спам.
– Ты иди, – он махнул рукой на дверь. – Я скоро, номер квартиры помню.
Куратор ни в чем не упрекал, однако долго и нудно расспрашивал, что да как, куда Олег запропастился и над чем работает. Взъерошенный волчонок из прошлого скалил зубки и трусливо прятал между ног хвост, готовясь в любой момент огрести по тощему поджатому крупу, но Олег, напоминая себе, что он давным-давно взрослый самостоятельный мужик, не обязанный ни перед кем стелиться, сумел относительно вежливо донести до начальства, что разгребает личные дела и вернется к работе при первой же возможности.
Куратор, понятно, не проникся – ни в «Братстве», ни в «Мертвецах» личные дела не поощряли – но до поры до времени отстал. Едва Олег сбросил звонок, на экране появился номер Серёжи.
– Ну ты где там запропастился? Я уже все вымерял.
– Иду, – проворчал Олег. – Или тебя сразу внизу ждать?
– Я…
Сережин голос оборвался, на заднем плане грохнуло, раздался хлопок и приглушенный вскрик.
Олег рванул металлическую подъездную дверь и помчался по лестнице с такой скоростью, что перила и ступени сливались в сплошной размытый коридор.
В пустой груди что-то щемило и тянуло и отпустило лишь тогда, когда в квартире обнаружились четверо – все живые. Первый не успел даже обернуться, второй оглянуться успел, но и только, третий крутнулся, вскинул металлическую дубинку, и тогда Олег схватил его за поднятую руку, дернул до хруста и вопля, повалил, впился в горло и терзал, вымещая злость, голод и что-то другое, неясное, пока не…
– …Олег!
Серёжа кричал. Наверное, звал не первый и не второй раз. А Олег за треском, бульканьем, рычанием и ревом крови в ушах не слышал.
Серёжа.
Олег замер. Он сидел к Серёже спиной, но тот явно успел увидеть достаточно. Олег не хотел показывать ему еще больше. Он рывком поднялся, развернул плечи и, не оборачиваясь, шагнул к двери. С обычной человеческой скоростью, чтоб хотя бы в чем-то напоследок показаться нормальным.
– Олег!
Он шел.
– Олег!!
Да какой длины тут прихожка? Пятнадцать километров?
– Олег, ты просто бросишь меня разбираться с трупами?
Олег резко остановился.
Верно. Он хотел сделать так же, как получилось в детстве – спасти и исчезнуть, но как Серёжа будет объяснять появление в своей квартире трех растерзанных тел? Если он попытается рассказать правду, его запрут в психушке.
– Олег!!!
Эмоция в его голосе ударила больнее кнута. В голове вспыхнуло: черный дождливый вечер, он, забравшись коленями на сиденье черной машины, смотрит, как Серёжа, выронив черный зонтик, бежит за автомобилем по лужам, пока не валится на асфальт, выбившись из сил.
Ничего подобного на самом деле не произошло, Серёжа остался на крыльце, но – теперь Олег вспомнил – снилось месяцы подряд, все реже и реже, пока не кануло в пустоту вместе со всеми остальными снами.
– Я сейчас приду, – выдавил он. – Хочу умыться.
К счастью, водопровод работал. Олег оттер ледяной водой лицо и руки, вымыл кровь и ошметки плоти из бороды и волос, прополоскал рот, стянул перепачканную толстовку, после чего зеркало подтвердило, что он выглядит почти прилично.
Он вернулся в комнату, окинул взглядом жмущегося к стене Серёжу на предмет видимых травм, но посмотреть в лицо не смог.
– Тебя били?
– Н-нет, один раз я увернулся, а второй не успели, ты… Как ты успел подняться на пятнадцатый этаж?
Летел, блядь, он ведь как Бэтмен на бэтплане. Нет, круче. Бэтмен не рвал подонкам глотки.
Это все, что Серёжу смутило, серьезно?
– Иди в другую комнату и закрой дверь, – велел Олег. – Я позвоню коллегам, они разберутся.
Куратор, которого он всего несколько минут назад убеждал, что ничего чрезвычайного не происходит, был в ярости. Он передал задачу нужным людям, влепил Олегу штраф и пообещал, что при личной встрече выдерет его, как мальчишку, пусть только попадется под руку. Олег неуютно передернул плечами и решил пока отвергнуть недавнее приглашение навестить альма, чтоб её, матер и потренировать молодежь: сомнительное удовольствие демонстрировать чудеса физической подготовки, пока спину и задницу как напалмом облили.
Серёжа сидел в комнате словно мышка. Дожидаясь высланной бригады, Олег успел свериться с таблицей эмоций – страх, тревога, беспокойство, смятение – и в расстроенных чувствах, дико непривычных и оттого лишь сильнее выбивающих их колеи, на треть облегчить чистильщикам утилизацию тел. Слишком поздно до него дошло, что в смежной комнате превосходно слышны все сопровождающие процесс звуки.
Надо уходить. Убедиться, что следы уничтожены, исчезнуть и больше никогда не возвращаться.
Но едва ставшая девственно-чистой комната опустела и Олег шагнул за порог, Серёжа выскочил в прихожую как чертик из табакерки и, камикадзе эдакий, обхватил его руками сзади.
– Не вздумай, – поток воздуха толкнулся в волосы на затылке. – Не вздумай снова меня бросать.
5
Вода вдали была фиолетовой, а закатное небо над горизонтом – цвета яичного желтка. По левую руку в приближающихся сумерках башня Лахта-центра переливалась огоньками, как рождественская елка в любимых Серёжей старых американских комедиях.
Серёжа сидел на массивном обломке плавника, Олег – просто на песке. Между ними стояла коробка, из которой Серёжа нервно таскал шоколадки.
Они ведь были в такой ситуации, да? Или в очень похожей.
– Перевернутой лодки не хватает, – в тон его мыслям сказал Серёжа. – Помнишь, как… – он невесело ухмыльнулся. – Ты не помнишь. Ты вообще хоть что-нибудь помнишь?
– Тебя помню, – отозвался Олег.
– Хорошо.
– Но за это время, благодаря тебе, я кое-что вспомнил, – ради порядка указал Олег. – А это уже намного больше, чем нихрена.
Серёжа обтер руку о джинсы и развернулся к нему.
– Где ты был на самом деле, Олег? Что они с тобой… из тебя сделали?
Олег дернул плечом. В двух словах не объяснишь. Тем более детального отчета ему никто не давал и он сам не знал наверняка, ни что с ним делали, ни во что именно перекроили.
– А что, так заметно? – он задал максимально идиотский вопрос, пытаясь если не сменить тему, то хотя бы потянуть время.
Серёжа и посмотрел на него соответственно – как на полного идиота.
– Шутишь? Ты ничего толком не помнишь, ничего толком не чувствуешь, выглядишь словно в мясорубке прокрутился, глотаешь еду как через силу, но при этом в диких объемах… Не только еду, – добавил он страшным шепотом. – Птица в истерике. Раньше подзуживал, что ты небось спился или сторчался, а теперь орет дурниной, что ты монстр и непременно меня сожрешь. А это, знаешь ли, даже для него чересчур.
– Кто такой Птица? – встрепенулся Олег.
– Ах да, ты же и этого… – Серёжа мотнул головой. – Впрочем, я тебе никогда нормально не рассказывал, все так, намеками.
А вот это, кстати, Олег помнил. Ну или, как минимум, легко вспомнил после Сережиного рассказа. Неудивительно, именно из-за Птицы он пообещал Серёже, что всегда будет рядом. Именно из-за Птицы он свое обещание слишком скоро нарушил. Просто Серёжа ни разу не упомянул имя «воображаемого друга».
– Он до сих пор здесь? – серьезно поинтересовался Олег. – Позвать можешь? Я б ему сказал пару ласковых.
Серёжа покачал головой.
– Счас же. Он тебя боится. Высунется иногда, каркнет, с какой конкретно части тела ты меня жрать начнешь, и прячется обратно.
– Правильно делает, – Олег демонстративно оскалился и тут же виновато ухмыльнулся, хотя Серёжа, в отличие от того первого раза, не дернулся. – Я не собираюсь тебя есть, честно. Мне вообще никого есть не обязательно.
– Ага, – Серёжа положил надкусанную конфету обратно в коробку. – Видишь, мы уже разговариваем о том, что я изначально спрашивал. Что с тобой сделали, Олег?
Они проговорили до ночи. Точнее, говорил Олег. Слов, к его удивлению, накопилось много. Он думал, получился наподобие: «Шел, шел, упал, очнулся – гипс», ведь годы в «Братстве» в самом деле сплавились так, что иногда казалось, будто Олег туда прибыл, оглянуться не успел – и вот он неведома зверушка, обученная любой ценой сохранять свою жизнь и забирать чужие. А по факту разрозненные эпизоды всплывали в памяти, схлестывались и перебивали друг друга, одно воспоминание тянуло за собой другое, а затем еще одно, и еще, и Олег их не рассказывал, а мучительно выкашливал, пока не дал о себе знать сорванный когда-то криками и рычанием голос.
И внутри стало пусто. Но эта пустота была не ноющая, не грызущая, а словно… умиротворяющая? Точно сделалось спокойнее.
Серёжа молчал. Слишком долго. В тусклом свете фонарей Олег присмотрелся и разобрал, что взгляд у него остекленел, а лицо одновременно застыло и обмякло.
Блядь. Молодец, вывалил все как на духу. Слишком быстро, слишком много, слишком вразрез с привычной реальностью. Ему-то полегчало, а Серёжа, напротив, не смог услышанное переварить.
Олег принялся вспоминать порядок действий при психологическом шоке. Во времена обучения подобные реакции редкостью не были, особенно на первых порах, но сталкиваться с ними не доводилось очень давно. Его работой было убирать цели, а не успокаивать свидетелей. Однако ситуация требовала действий, и он попытался.
– Эй, Серый… Серёж, посмотри на меня.
Он положил руку Серёже на плечо, но тот отшатнулся от прикосновения и отскочил в сторону.
– Грабли убрал!
Ого. Про ступор и истерику в методичках говорилось. А было там что-нибудь про агрессию? В принципе, от истерики, наверное, и до агрессии недалеко.
Выбор слов, правда, был для Серёжи не характерен. Интонация тоже.
– Урод! Полюбуйся, до чего ты его довел!
Опаньки.
Вспомни говно, вот и оно.
– А мы как раз про тебя разговаривали, – Олег приободрился, снова ощутив твердую почву под ногами: спускать с небес на землю быкующих хамов у него получалось куда лучше, чем выводить из шока. – Птица, да? Иди сюда, петушара, я тебе хвост по перышку повыдергиваю за все хорошее.
Птица, не будь дураком, кинулся наутек, но Олег догнал его играючи. Догнал, повалил на траву под фонарем, сел сверху и… Сообразил, что сделать ничего нельзя, потому что тело Сережино и, как бы ни хотелось отгрызть этому глюкозавру башку, максимум что он может, это пощечин надавать, да и то аккуратненько. Зато перед Птицей такая дилемма не стояла: он орал, беспорядочно размахивал кулаками и норовил укусить. Хуже того, Олег даже не мог разозлиться толком, хотя под ним лежал буквально виновник всех его мучений: видно, дело было опять-таки в том, что Птица обретался в Серёже.
Олег раздраженно рыкнул и затолкал ему в рот кожаную перчатку, пока никто не прибежал на вопли, а запястья сжал так, что Птица замычал от боли.
– Слушай сюда, уебок, ты сейчас же убираешься туда, откуда явился…
Олег осекся. Если Птица уйдет, то Серёжа вернется в это жуткое состояние. Или, того хуже, очнется под Олегом, с перехваченными до ломоты руками и кляпом во рту, и ударится в панику.
– Нет, сиди, – сменил он пластинку. – И не рыпайся, пока Серёжа не очухается. Понял? Мы оба в этом заинтересованы. Кивни, если понял.
Птица кивнул и с отвращением вытянул изо рта перчатку, стоило Олегу убрать руки. Полные ненависти и страха глаза на фарфорово-бледном в искусственном свете лице горели желтым огнем.
Не раздвоение личности, значит, а натуральная хтонь. С Серёжей могло бы случиться нечто в том духе, если бы в «Братство» они попали вдвоем: то, что выходило из-под рук местных, прости господи, исследователей, ограничивалось только их больной фантазией и немного нуждами частных военных компаний.
– Штаны не намочи, герой, – проворчал Олег, чувствуя, как тело под ним трясется крупной дрожью. – Я же сказал Серёже, что жрать его не собираюсь. Откуда вообще такие фантазии?
– Может, из той квартиры? – прошелестел Птица. – Где я любовался на разорванные глотки, а потом сидел и слушал, как ты человеческими костями хрустишь?
Олег слез с него и отошел в сторону.
В квартире почти все время был не Серёжа. Серёжа ничего толком не видел и не слышал. Узнал о случившемся со слов Птицы, очевидно, и судя по всему даже поверил, но… А Олег-то дивился, как гладко он все воспринял. Из Птицы получился бы хороший актер.
– Что он знает? – резко спросил Олег.
Птица пожал плечами, растирая запястья.
– Все знает. И тела разглядел, идиотина, хотя видит бог я пытался загнать его поглубже. Но хотя бы удалось избавить его от сомнительного удовольствия оценивать твои застольные манеры… «Олег, не бросай меня!» – передразнил он фальцетом. – Зря я влез. Он бы хоть дотумкался, какое ты чудовище.
– От чудовища слышу, – без запала огрызнулся Олег и побрел к машине.
Его снова мучительно грызли самые разные эмоции, однако изучать таблицы не было ни времени, ни желания. Он не оборачивался, но слышал, как Птица идет следом. В напряженном молчании они добрались до дома. Олег остался за рулем: возможно, стоит если не исчезнуть, то хотя бы не мозолить Серёже глаза пару дней? Пусть уложит в голове услышанное. Птица – гнусный мерзавец, конечно, но позаботиться о нем сумеет.
Птица постучал кулаком по стеклу.
– Идем, чего расселся. Тряпка без тебя в соплях утонет.
6
В апартаментах они разошлись по комнатам. Олег маялся. Вернуться подобие душевного равновесия помогла бы охота, но, во-первых, раз он уже здесь, не хотелось оставлять Серёжу в одиночестве в таком состоянии, а во-вторых, есть людей сразу после Птицыных упреков было как-то неловко. Он был все еще взбудоражен, спать не тянуло, но и заняться ничем не получалось, все валилось из рук, даже телефон, поэтому Олег упал на кровать, раскинулся звездой и, глядя в темный потолок, начал сортировать новые воспоминания, всплывшие, пока он изливал душу. Крови и грязи там было через край – Олег порадовался, что память крутится, как старый фильм, и не нужно переживать эти события по второму кругу. Одного хватило с лихвой.
В дверь поскреблись.
Олег быстро, но осторожно приоткрыл её спустя доли секунды.
– Ты на пороге спал, что ли? – растерянно спросил Серёжа, на шаг отшатнувшись, вслед за чем на его лице проступило понимание. – Прости.
– Прости, – выпалил Олег в унисон. – Мне не стоило все это на тебя вываливать.
– Я сам виноват, – мотнул головой Серёжа. – Заставил тебя рассказывать, а когда получил, что хотел, не смог слушать.
– Но ты же не знал, что именно я буду рассказывать.
– Мне стоило догадаться, – Серёжа помялся. – Птица тебя не сильно достал?
– Вообще нет, – Олег почти не покривил душой. – Я рад, что он о тебе заботится. Но он все равно мудак ебаный, и я его не прощу.
– В задницу себе свое прощение засунь, мразь!
По исказившемуся лицу Серёжи промелькнула тень, глаза полыхнули желтым и погасли, он качнулся и потянулся к стене, но Олег подхватил его раньше.
– Так, я беру свои слова про заботу обратно. Кончай мельтешить, падла.
Серёжа вымученно рассмеялся.
– Если ваши разборки будут исключительно на словах, меня все устраивает.
Олега не устраивало, но он пока не сообразил, что с этим делать. В обозримом будущем ничем, кроме слов, бороться с Птицей не светило: а как иначе, если тот в Сережином теле.
Которое, к слову, еле на ногах стоит.
До Олеговой кровати было гораздо ближе.
– Отлежишься у меня?
– Спрашиваешь.
Он довел Серёжу до постели, набросил покрывало.
– Воды принести?
– Нет, – буркнул Серёжа в подушку. – Полежи со мной.
Олег пристроился со спины, сперва на пионерском расстоянии, но потом, сам того не осознавая, по сантиметру подбирался все ближе, пока почти не уткнулся носом в его затылок. Серёжа пах шоколадом, влажной землей, затхловатой пресной водой и потом. Его хотелось лизнуть. Попробовать. Облизать, укусить, выпустить несколько капель крови и проверить, такой же он на вкус внутри, как снаружи.
Олег вздрогнул и слегка отстранился.
Если б Птица прочел его мысли, то завопил бы о своей правоте на весь город. Чудовище. Чудовище и есть.
– Не уходи, – попросил Серёжа.
– Я здесь, – Олег вздохнул. – Почему ты терпишь меня рядом с собой?
– Я не терплю, – мгновенно откликнулся Серёжа. – Мне нравится… Я… Я хочу, чтобы ты был рядом.
– Но почему?
Серёжа развернулся к нему, одновременно подавшись навстречу. Его лицо оказалось так близко, что Олег видел все до мельчайших подробностей, от тусклых светлых пятен на коже до алых сосудов в поблескивающих белках глаз.
– Потому что ты мой лучший друг, – серьезно проговорил Серёжа ему в губы. – Потому что ты мой единственный друг. Потому что я ждал тебя двадцать лет. Потому что… кажется, я тебя люблю.
Он зажмурился, качнулся вперед, и Олег ощутил сухое шершавое прикосновение. Тут же воспользовался моментом, облизал Серёже губы, быстро ткнулся языком в рот, попробовал десны и слюну – легко и стремительно, как щупает язычком змея.
Какой же он был вкусный.
Серёжа распахнул глаза и нервно хихикнул.
– Ты, пожалуйста, не кусайся.
Значит, все остальное – можно?
Олег не спеша, показывая телом намерения, опрокинул его на спину, устроился сверху и занялся тем, чего так хотел: попробовал его тело на вкус – подбородок, шею, ключицы. Покрывало сползало все ниже будто само собой, но Олег по движениям догадался, что Серёжа стаскивает его ногами. Он задрал футболку, начал вылизывать вздрагивающие грудь и живот. Сережины ладони легли ему на затылок, но не пытались отстранить, только пальцы легонько царапали, когда Олег, забывшись, норовил зацепить зубами, и напряглись, когда через несколько восхитительных вечностей Олег потянул вниз его штаны и плавки.
Олег застыл, застыли и лежащие на его голове ладони.
А потом еле заметно подтолкнули.
Запах сделался гуще, вкус насыщеннее. Прижмурившись, Олег облизывал все, до чего мог дотянуться, смаковал так самозабвенно, что лишь краем сознания отмечал, как короткие шумные вздохи вверху срываются на стоны. Серёжа не давал волю голосу, но крепнущая тяжесть и терпкость под языком и губами, дрожащие бедра и напряженные ягодицы подсказывали, что осталось недолго. Спустя считанные секунды Серёжа громко всхлипнул, толкнулся навстречу, одновременно попытавшись отпихнуть его голову, но Олег прижал его бедра к постели, пропустил налитой член неглубоко в рот и жадно сглотнул выплеснувшуюся на язык густую влагу.
Не кровь, но тоже хорошо.
Изнутри Серёжа оказался в чем-то как все: солоноватый и горьковатый, с ноткой обреченной сладости уходящей из тела жизненной силы – а в чем-то, что сложно поддавалось описанию, он был совершенно особенный, неповторимый и очень, очень вкусный.
Олег никак не мог оторваться, беспорядочно трогал языком то член, то яички, то низ живота и внутреннюю сторону бедер, вычищал невидимые следы пота и спермы, пока Серёжа не потянул его за уши. Наверное, кожа сделалась чересчур чувствительной: натер языком и бородой.
– Хватит, хватит…
Угадал.
С удовлетворенным вздохом Олег лег рядом. Он не ощущал возбуждения – то, если и было, то выхода не искало, он едва ли помнил, что такое любовь – сомневался, что вообще когда-нибудь её испытывал, но ему было хорошо. Не смутно и фантомно хорошо эхом полузабытого прошлого, а по-настоящему, здесь и сейчас. Даже вечные фоновые голод и пустота внутри отступили, хотя он не проглотил ни клочка мяса.
– Кажется, я тебя точно люблю, – сонно заключил Серёжа.
Олег ухмыльнулся. Можно было бы указать, что «кажется» и «точно» не сочетаются в одном предложении, но не все ли равно?
– Я тебя тоже, – спохватившись, выпалил он.
Умом пока любил, не сердцем, но любил как умел.
***
Серёжа уютно посапывал ему в плечо и безмятежно улыбался, а Олег не спал и не мог понять почему: он никогда не мучился бессонницей и по давней привычке засыпал в считанные минуты. Все вроде было как всегда, но что-то дергало, тревожило, разбухало внутри, не позволяло провалиться в привычную черную яму без сновидений. Наконец, лежать неподвижно стало невмоготу: он осторожно отодвинулся и перевернулся на бок. Потеряв живую подушку, Серёжа всхрапнул, забавно дернул носом, перекатился на спину, и сопение сменилось глубоким мерным дыханием.
Олег смотрел на него, пока не забеспокоился, что разбудит чересчур пристальным взглядом, после чего выкарабкался из постели и пошел на балкон курить. За стеклом, огибая призрачные серые громады многоэтажек, медленно тек предутренний туман, густой и белесый, как пролитое молоко, холодный воздух пах ванильными пирожными. Обращал ли он раньше внимание на запахи, кроме гари, крови и, ради исключения, тела Серёжи? И ел ли хоть раз ванильные пирожные? Мысль о визите в кондитерскую вместе со сладким ароматом постепенно растворялась в запахах выхлопных газов, бензина и мокрого асфальта. По улицам незасыпающего города спешили автомобили, но в какой-то миг воцарилась почти полная тишина.
И в этой тишине Олег по внезапному наитию приложил пальцы к груди повыше левого соска.
Тук-тук, тук-тук, тук-тук…
КОНЕЦ