Archive of Our Own

Браврон — это запах травы, и прикосновение лучей солнца, и всё свободное и прекрасное в мире после Тавриды. Ифигения с каждым проведенным здесь днем все отчетливее убеждается в этом: сбросив кожу микенской царевны со всеми наследственными кровными распрями в обмен на медвежьи шкуры своей госпожи. Чудной обычай; но Ифигения знает, что у причуд Госпожи есть свои причины; утверждать обратное означало отрицать, что были причины, по которым бледные руки подняли ее с алтаря, заменив оленихой, и унесли на спинах ветров в дальнюю страну, населенную дикарями.
Ее госпожа всегда знает лучше. Сомнений нет.

Девочкой Ифигения всегда была послушной. Она пряла сноровистей прочих сверстниц, всегда носила покрывало, хотя оно было неудобным, и со всей тщательностью вела учет расходов по кухне. Ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем вызвать улыбку на лице у отца (этом лице с тяжелыми, темными бровями), или смех у своих болезненных сестер, которые равнодушно слонялись по ткацким комнатам, или лепет у малыша-царевича, лежавшего в пеленках у очага.
— Такая ласковость неслыхана для спартанских женщин! — дразнила Ифигению мать, подхватывая на руки и пощипывая за нос, но именно из-за этой ласковости Клитемнестра настолько ее любила — так, что потеря ее могла быть возмещена только кровью.
Ифигения всегда делала то, что от нее требовалось, и всё, что она получила взамен — честь быть принесенной в жертву: будь то вожделение Ахилла или лучший отцовский бронзовый нож, значения не имело.
Ифигения оставалась послушной даже в Тавриде. Она собирала подати, причитавшиеся богине, и вычисляла, когда придет черед следующим; утаивала свое имя и личность от пленников, и приносила тех в жертву, когда приказано. Когда незнакомец с именем и происхождением ее брата увез ее прочь, Ифигения последовала за ним, пускай даже он подталкивал ее выйти замуж за своего друга — того самого, на ком столь часто останавливался его собственный взгляд.

А вот Артемида: у себя во снах (в Тавриде и, возможно, даже в Микенах, хотя Ифигения никогда в этом не признается) Ифигения бежит, ее сердце колотится, легкие горят, лоб липкий от пота, и все ее существо сосредоточено на упругой тетиве лука, на олене, мчащемся впереди. Рядом с ней кто-то смеется, низким и густым смехом, и от этого у нее перехватило бы дыхание — если бы дыхание у нее еще оставалось. Ифигения не смеет взглянуть; смотреть на богов впрямую значит навлечь на себя беду, а ее госпожа нигде не бывает настолько собой, как на охоте.
Позже, когда добыча поймана, и серебряный нож ее госпожи сверкает поперек горла оленя, Ифигения украдкой бросает на нее взгляд. Глаза ее Госпожи ярко сияют, лицо румянится от триумфа, и никогда наяву Ифигения не увидит ничего более прекрасного. Даже берега Тавриды вместо страшного Аида не сравнятся с этим. Даже первый взгляд на лицо брата.
Вот почему все они следуют за Артемидой, почему дают такие страшные клятвы — и поистине те страшны: Ифигения слышала об ужасной судьбе, постигшей последнюю женщину, нарушившую присягу ее Госпоже. Все ради улыбок, ради одобрительных хлопков по плечу, ради жгучих уз товарищества меж ними. Мужчинам, должно быть, такой мир знаком куда ближе. В своих снах и со своей госпожой — только так Ифигения может претендовать на него.
Нет. Так неправильно.
Вот только… Прочие боги восседают на тронах на великом Олимпе, молчаливые и далекие. Артемида же бежит с нею рядом. Какой вообще тут может быть выбор?

На своем смертном одре, после целой жизни в молчании, Ифигения рычит. В эти дни некому больше слышать ее, кроме ее Госпожи. Ее голос звучит гортанно; совершенно неподобающе для царевны. В ее рыке — единственное слово:
— Почему?
Где-то далеко в ночном небе смеется ее Госпожа.
“А как иначе бы ты могла научиться?”

Порой по ночам, во сне (а может, и наяву) Ифигения лежит в Бравроне рядом со своей госпожой и смотрит в ночное небо.
— Вот Луна, — говорит Артемида, поднимая руку Ифигении и указывая ею. — Селена столько раз просила меня взойти на свою колесницу, что я сбилась со счета — с тех самых пор, как ей нужно отлучаться к своему пастушку. Готова об заклад биться: вскоре она сбросит всё на меня совсем, и глазом я моргнуть не успею. — Движение в сторону, и тут же: — Вот Полярная звезда, а вот… — Ладонь скользит вдоль звезд, обрамляющих Полярную. — Вот тут…
Артемида сбивается, но Ифигении и так известна эта история. Мать нашептывала ее как поучение, предостережение. Бедняжка Каллисто, обманутая и соблазненная Зевсом, навлекшая гнев своей госпожи и обращенная в зверя, едва не убитая собственным сыном и заброшенная на небо — с такой силой, что хвост волочится далеко за нею: последнее унижение со стороны Артемиды. Ифигения догадывается, почему ее госпожа замолчала; предательство всегда ранит в самое сердце.
Но следом Ифигения впервые задумывается вот о чем: самый центр сияющего неба, среди звезд, что первыми бросаются в глаза людям, вряд ли похож на место позора.

В Браврон является Пилад: заявить на нее права. Поначалу ее отослали из Микен, потому что, единственная из детей Агамемнона, Ифигения осмелилась оплакивать мать. Уединенное пристанище, сошлись Орест и Электра, успокоит ее душу. Кроме того, как заметила Электра, обряды должны быть соблюдены. Ифигения привезла из Тавриды свою богиню и теперь, в положенный срок, должна была попрощаться с нею.
Браврон, когда она пришла туда за этим, был заброшен и девствен; она своими руками вырезала лук и стрелы из упавшего дерева, без чьей-либо помощи сложила для своей богини алтарь из камней. Она охотилась на полевых зверей, убивая ровно столько, сколько нужно для пропитания, и волосы развевались у нее за спиной.
Медведя, одного только медведя она оставила как трофей. Сперва — когда тот с безумным видом выскочил на нее из зарослей, — Ифигения опустила лук. В конце концов: даже до Авлиды Ифигения знала — медведь священен для ее Госпожи. Но медведь не отступил даже перед проявлением благочестия, и Ифигения осознала: сколь бы сильно она ни любила свою госпожу, свою жизнь она любит больше.
Стрела попала точно в цель, и медведь рухнул наземь. Позже Ифигения сама освежевала его, принеся мясо в жертву богине. Ночью она свернулась калачиком под медвежьей шкурой, под светом луны и звезд.
И так Ифигения завоевала медвежьи одежды, но теперь ее должен был вернуть в мир человек, которому была обещана ее рука, ее дети и всё, чем она была и будет.
(Она думает о Пиладе, об очевидной привязанности Ореста к нему; заставляет себя думать о том, как будет вести для него хозяйство, ткать и шить одежду, рожать детей. Она не думает — не думает — не думает о том, как от этих мыслей у нее сводит живот.)
Пилад сходит с лодки и смотрит на нее так, словно пытается разглядеть в ней черты Ореста. Он неплохой человек, она это знает; но Ифигения все равно прячется под огромной шкурой, которую сейчас носит; невесту обращает в медведицу. Он протягивает к ней руку, словно в безмолвном приказе…
(О Госпожа моя, избавь меня…)
И тогда Ифигения открывает рот и впервые за всю свою жизнь произносит:
— Нет.
Пилад ошеломлен. Он спорит, и запинается, и что-то ещё говорит — много чего еще, — но Ифигения пьяна от своего отказа и, как дитя, едва научившееся говорить, только бормочет “Нет, нет, нет” на любые его слова.
Пилад наконец уходит, а Ифигения все так же, словно безумица, повторяет слово отрицания. Орест появляется спустя всего несколько дней; от возмущения его лицо становится таким по-детски милым, что Ифигении хочется пригладить его кудряшки — как она делала, когда он был малышом.
— Почему…? — спрашивает он, и: — О чем ты только думала? — и: — Сестра, ты могла жить как царевна — зачем безумствовать?, — и наконец: — Если это все, на что ты годишься, лучше было оставить тебя в Тавриде.
На прощание он сказал, что Ифигения больше не увидит ни его, ни кого-либо ещё из рода Атрея, пока жива.
Ей следовало бы знать, что он всегда держит слово.

Она только не ожидала, что ее Госпожа тоже оставит ее.

На исходе своей жизни, в Бравроне, после почти полувека в уединении, Ифигения может лишь спросить у своей госпожи:
— Почему?
У благочестия есть свои награды, но есть в нем и бремя; и Ифигения устала его нести.
В глубине ее разума Артемида вновь смеется серебристым смехом.
— Я хотела, чтобы ты научилась говорить “нет”, дитя мое. Даже мне. Если это был единственный путь, то так тому и быть. Я возложила на тебя тяжкое призвание, дитя. Ты была вправе его отвергнуть.
— Ещё одно проклятие. — Ифигения сплевывает на землю; по меньшей мере, пытается. В эти дни она очень слаба. — Надо было просто позволить перерезать мне глотку годы назад, и дело с концом.
— Благословение, — поправляет ее Артемида. — Но эти вещи не столь различны.
Взгляд ее Госпожи становится отрешенным, и на мгновение Ифигения видит в отражении ее глаз другую женщину, с рыжими волосами и твердой рукой. Та бежит рядом с Артемидой, и ее госпожа бросает на незнакомку такие же лукавые взгляды, как и та на нее, и они обе смеются. Должно быть, то было в самом начале времен, раз ее Госпожа выглядит такой юной; а может, все дело в счастье, которое переполняет ее. Когда видение рассеивается, Артемида вновь выглядит усталой и древней.
— После того, что постигло Каллисто, я поклялась водами Стикса, что никогда больше не дозволю ни одной из моих дев страдать так, как пострадала она. Лучший — единственный — способ, каким я могу этого достичь: научить вас праву отказывать и позволить вам поступать так, как посчитаете нужным. — Артемида закрывает глаза. — Это меньшее, что я могу сделать ради нее.
Ее Госпожа шепчет себе под нос, словно наедине с собой:
— Я никогда не забуду ни одну из вас, пока существую в мире. Все вы, навсегда, в моем сердце.
Это уже слишком, и многолетняя обида подступает к горлу, заставляя отпрянуть от искренности богини. Ифигения встает на ноги, чувствуя боль в костях.
— И это все, о чем ты просишь меня? Чтобы я учила этому всех, кого повстречаю?
— И чтобы они научили тех, кто будет после них, — утвердительно отвечает ее Госпожа. — А потом, дорогая моя… Я обещаю тебе легчайшую, скорейшую из всех моих стрел, что унесет тебя на поля Элизия.
— Ну хорошо, — говорит Ифигения. — Хорошо.

Во времена Аттики люди приводили своих дочерей к святилищу в Бравроне, чтобы те переодевались в медведиц и так чтили богиню, прежде чем им придется оставить дом своего детства ради мужниного. Никто не знал, почему это должны быть именно медведицы; быть может, некий охотник оскорбил богиню, первым выстрелив по ее добыче, и его сестра вызвалась на замену зверю. Или, может, это как-то касалось бедной царевны Ифигении, которая жила и умерла здесь после того, как пожертвовала и жизнь, и счастье капризам божественной Тавриды.
Здесь девочки бродили свободно и без препятствий, прежде чем им пришлось бы вернуться и пойти под венец; в конце концов, Браврон весь — солнечный свет, зелень трав и чистый воздух, там нет никаких тетушек и соседок, что могли бы осудить за недостойное приличной девушки поведение. Говорят, по ночам, если очень повезет, им снилась охотница, стремглав бегущая сквозь их сны, и слово “Нет” разносилось песней по ветру.