Work Text:
Гай сел, сбросив с себя плащ, которым укрывался, как одеялом. Вытряхнул из волос застрявшие там травинки от сена и потер лицо, пытаясь прийти в себя. В голове был полный сумбур, и метались, как перепуганные воробьи, обрывки очень странного сна. Опять. Этот сон являлся ему уже не первый раз, и если честно, то Гай даже не знал, что и думать.
Он стоит на берегу… Воздух вокруг, как патока, душно, хочется искупаться. Он раздевается и подходит к самой кромке воды. Но в озеро его не пускают... Чья-то рука ложится сначала на плечо, а потом скользит по его голой груди... К ней присоединяется вторая. Гай чувствует кожей чье-то горячее тело у себя за спиной. Тихий смех — не женский! — переходит в урчание и теплое дыхание в затылок … Его прижимают или к нему прижимаются? Гаю не до этих тонкостей — чужие руки уже не ласкают, пальцы сжимаются, ногти впиваются в кожу, оставляя глубокие царапины.... Урчание становится громче и снова переходит в смех. Еще миг, и Гаю кажется, что он узнает, кто смеется. А этот, стоящий за спиной, прикусывает кожу на шее и тут же зализывает этот укус... Гай чувствует, как его плеч сзади касается что-то мягкое, как шелк... волосы?
Одна рука незнакомца скользнула ниже по животу и коснулась поросли в паху, чуть тронув мошонку, сжала член. Вторая не менее нагло устроилась у него на бедре. И тут Гай почувствовал прикосновения горячих губ к пояснице, и сердце замерло… Но поцелуи не прекратились, и от них самих и дальнейшего их направления перехватило дыхание, как и от нежных прикосновений к внутренней поверхности бедра...
Гай попытался поймать наглеца хотя бы за ту руку, которая облюбовала его член, но вместо гладкой кожи, под собственной ладонью оказалась темная шерсть… и от неожиданности и удивления он ослабил хватку, а незнакомец выскользнул из захвата, на прощание слегка цапнув его за задницу.
Снова смех, переходящий в урчание, но уже откуда-то издалека…
На этом месте Гай неизменно просыпался. Однако теперь либо из бочки ведро на себя выплеснуть, либо без затей сунуть руку в штаны и самому устроить себе столь необходимую разрядку.
Но только не тут, а то еще… нет, Фьюри, конечно, почует чужаков, но все равно лучше будет, если никто не увидит и не заподозрит. Мало ли кто решит подсмотреть с кем это кувыркается в сарае помощник шерифа, раз в доме остались спать только монахи?
— Сами ночуйте в этом клоповнике, а мне кровопийц и днем хватает!
Надо все-таки сходить к ручью, тем более, что тот в двух шагах. Нет, помыться точно не помешает и хорошо бы сменить камизу, не говоря уже про все остальное исподнее. Но чистого с собой не было... А коли нет, значит сойдет и без, в конце концов не первый раз он таскал котту на голом теле, тем более, что у нее есть льняная подкладка. Но поторапливаться надо, потому что в самом деле скоро проснутся его помощники, если уже не проснулись, а потом и просители заявятся… В общем рассиживаться нечего, надо вставать и делами заниматься, а не про всякое думать
Услышав легкое шуршание, Гай замер и насторожился, уставившись в направлении, откуда шел звук… Шорох тем временем приближался и вдруг превратился в темную длинную полоску мелькнувшую в сене в паре футов от него. Гай тут же расслабился и невольно улыбнулся: уж явился. Толстый черный змей тут прижился, и теперь в доме вообще не осталось мышей. А ведь когда вселились, эта серая мелочь разве что с потолка не падала. И такой дух стоял, хоть топор вешай. А сейчас даже еду на столе на ночь оставлять можно.
Вот натурально гад ползучий от кончика носа до последней чешуйки хвоста, а лучше нет доказательства, что змея змее рознь. От ужа никакого вреда, кроме пользы, тогда как от других змей все ровно наоборот! И даже если не брать в расчет тех, которые ходят.
Оный гад тем временем проскользнул в только что оставленную Гаем «постель» — вмятину на сене, где все еще лежал плащ. Уж пользовался возможностью погреться перед охотой в остатках тепла от человеческого тела.
Вот кто бы мог подумать, но это безобидное создание господне брат Киран неделю назад чуть лопатой не убил. Хотя оправдание монаху все-таки нашлось: они там в своей Ирландии змей в глаза не видели и поэтому не понимают, что те бывают разные и очень…
— Милорд Гизборн, помилосердствуйте! Вы чуть руку мне не сломали! Я же хотел убить гадюку…
— Это уж. У него на голове желтые пятна, а сам он без узоров на спине. Вы что, этих змей не различаете?
— Одна сатана! Недаром Святой Патрик их изгнал с нашего острова.
— Вот как раз две разных и чем змей гонять, лучше бы этот ваш святой, что-нибудь полезное сделал! Клопов и комаров, например, изгнал.
И тут в разговор встрял послушник Вильям:
— Вот, вы, сэр Гай, даже гадов ползучих больше людей любите…
Руки чесались влепить ему хорошую оплеуху, но Гай тогда сдержался и рявкнул только:
— Не заслужили!
Однако, все эти воспоминания не помогли: сон-то из головы не шел. Да и ополоснуться не помешало бы в любом случае.
Пока Гай терся импровизированной мочалкой из пучка мыльнянки, собственноручно надерганной у сарая, он все никак не мог отделаться от ощущения, будто здесь у протоки есть кто-то еще. На всякий случай посмотрел по сторонам, но ожидаемо ничего не обнаружил.
А может, кто-то из монахов тоже пошел к ручью? Но брат Вильям топает… даже не как конь, а как слон, про которого Гай недавно в бестиарии прочитал. Да и брат Киран из-за ноги тоже… ходит шумно. Нет, и так и сяк глупость какая-то получается! К тому же оба монаха предпочитают пользоваться колодцем на ферме.
Гай снова замер, прислушиваясь. Но уловил только журчание воды, нудное гудение комаров и посвистывание каких-то птиц… Вроде все спокойно, но тем не менее, он прямо кожей ощущал как «оно»... наблюдало. Словно сытый кот за воробьями.
Строго говоря, эти «глаза» на самом деле не особо-то и странное явление и часто случалось в поездках через Шервуд из аббатства в Ноттингем и обратно. А если учесть, что роща Эпплстоун вполне себе часть этого проклятого леса, как и роща Клипстоун, что лежит дальше по течению… Вот втемяшилось в голову венценосного недоразумения принца Джона устроить себе тут недалеко «охотничий домик» и «парк с оленями». Гай тяжело вздохнул и хотел было уже сказать вслух что думает про этот заповедник и про принца Джона, и про… в общем про все, как вдруг явственно почувствовал прикосновение. Будто рукой кто-то провел по спине до поясницы и ниже…
Гай дернулся и обернулся, но никого не было. То есть рядом с ним никого не было, а вот в кустах на том берегу ручья… Кажется, там кто-то был. Или мог кто-то быть. Как, впрочем, и не быть тоже мог. Некоторое время Гай неотрывно смотрел туда, в глубь тех кустов, не зная, что ему делать… Вообще-то ситуация довольно неприятная. Ведь если сюда заявился кто-то из посторонних, то даже защититься нечем — толку-то с меча и кинжала, что рядом с одеждой на берегу лежат? От стрелы и подавно не помогут… Гай прекрасно понимал, что гол и безоружен сейчас, и в тот же момент почувствовал злость… Да не пошли бы они все куда подальше! Раз уж пришел помыться, то он это сделает! И продолжил твое занятие, стараясь не думать, что в кустах кто-то сидит, и особенно не думать про прикосновения. Хотя это скорее были лишь ощущения, что-то вроде иллюзии, потому что самого касания быть не могло никак… И вновь отогнал от себя мысль-подозрение, что это может быть не человек… Но кто тогда? Сам лес? И что теперь делать? Ответа не было.
Как не было и ответа, что делать со снами. С ними было все сложнее и серьезнее: в замке Гай тоже видел их и не раз, неизменно просыпаясь со стояком, что орехи колоть можно… При этом отчетливо понимая, что это всего лишь сон, а здесь на ферме в Эпплстоуне, где он вынужденно проводил теперь три дня в неделю, эти видения были особенно яркими и настолько реальными, что Гаю становилось… не сказать, чтобы страшно, но очень не по себе. Что же до того существа во сне... а вот человек ли это был? Нет, в самом деле? Гай предпочитал думать, что все-таки человек, но не был уверен до конца.
Однако интересовало и кое-что еще: с чего вдруг его стали одолевать такие видения? Гай убеждал себя, что если все хорошо взвесить и холодно рассудить, то этому-то явлению объяснение найдется вполне обыкновенное. Вот, что на поверхности плавает и первым в глаза бросается — это когда он последний раз позволял себе отдых в приятной ему компании какой-нибудь подходящей девицы? Вспоминалось как-то… очень не сразу. И как раз не искомые эпизоды, а сопутствующие, вернее, помешавшие оному обстоятельства.
В очередной раз подумалось, будь у него кто-то не на день или два... И в такой же раз задался вопросом, а не поискать ли себе чего-нибудь более-менее сносного в этой деревушке? Следом, и как всегда, пришла мысль, что нету смысла любовницу заводить, поскольку ему в первую очередь нужно не это. И тут же одернул себя за наивную мечту найти если не сердечную привязанность, так что-то, пусть и отдаленно, но похожее на отношения. Только среди кого искать-то? Среди крестьянок, что ли?
Гай вздохнул и, отбросив в сторону свою импровизированную мочалку, окунулся в протоку с головой. Вынырнул в нескольких ярдах, перевернулся на спину и позволил себе всплыть на поверхность воды. Сверху на него смотрело рассветное небо и кроны деревьев, вода в ушах избавила от посторонних звуков и мыслей…
«Вот взять бы сейчас, плюнуть на все и доплыть до Мауна!»
Но с его стороны это будет такая же глупость, как и поиски отношений, плоскость только другая. Соваться в сторону королевского парка не самая хорошая идея, да и до Мауна он не доплывет, потому что половину пути придется идти вброд и вода будет в лучшем случае по яйца, а то и вовсе по колено. Что же до другого, то тут все еще грустнее.
«Ну куда тебя опять понесло? Отношения — это то, что существует между равными и… Что, будешь тянуть ее до своего уровня или сам опустишься до крестьянки? И потом — оно же в самых главных — ты заводить их не умеешь ни с кем! Так что происхождение женщины и ее положение тут, в сущности, не причем. А в попытках это сделать ты умеешь только вляпываться в дерьмо. Смирись уже и забудь!»
Он решил отвлечься от этих дум чем нибудь более… практическим. Но мысли упрямо возвращались к ночному видению и ласке неведомого любовника… Гай почему-то был абсолютно уверен, что это точно не женщина! Но при одном только воспоминании тут же встало, и это несмотря на купание в холодном ручье. Гай перевернулся и погрузился поглубже в воду. Нет, собственный кулак — это не выход из положения. Совсем. Хотя, ему уже совершенно без разницы, от которого меча у него на ладонях мозоли.
Только вот почему в том сне он неизменно останавливал себя и то… существо? Хотя чем ему грозило просто позволить? Ведь сон же на самом деле! А во сне все можно. Или он хотел сначала понять, с кем имеет дело? О существовании соитий между мужчинами ему было известно уже довольно давно, да и в походе на Континенте он насмотрелся всякого и рассказов наслушался по самую маковку. Мог бы и попробовать, как это бывает не с женщинами — что называется, составить себе личное мнение по этому вопросу. К тому же ему не раз и не два предлагали возможности, но… тех, кто на него глаз положил, хотелось убивать долго и с особой жестокостью, а не вот это. Самому же на кого-то внимание обратить…. Ну и на кого тут можно хоть посмотреть-то без отвращения? Вот и получается, что местные крестьянки не такой уж и плохой вариант. Плохо было, что самого Гая этот вариант устраивать уже перестал.
Вывод из этого всего напрашивался весьма неутешительный, и что с отношениями, что без них, а эту потребность тела, когда она возникает, надо куда-то девать. Что же до снов и того существа в них… Надо думать, что это просто сны и не более того! И то, что в них непонятно кто, вообще не имеет значение. А наяву для утоления похоти существуют женщины! Все!
Нет не все.
Тут дело было не так просто, как казалось на первый взгляд.
С одной стороны, служанок-то в замке полно и крестьянок по деревням тоже. Да причем в любое время. И многие сами заигрывали с ним. Некоторые откровенно предлагали себя, не тратя время на все эти ужимки. Видимо, его репутация как большого любителя подобных развлечений тоже играла свою роль.
Но с другой стороны, возникающее естественным образом желание не всегда соглашалось с объектом, предложенным для его удовлетворения. Далеко не всегда. И тут имелся подвох (будто без него мало проблем было?): хотелось-то не просто избавиться от желания тела, а.… чего-то большего! Интереса к собственной персоне как к человеку, например. Приятный разговор тоже был бы очень неплох, но… больше всего хотелось… какого-то тепла, что ли? Хотя бы тени его, но ничего подобного не было и Гай это чувствовал слишком хорошо. Так что желание встречаться с кем-нибудь просто ради удовлетворения похоти угасало очень быстро. Чаще всего хватало пары встреч, чтобы понять, что дальше продолжать смысла не имеет и ловить тут нечего.
В итоге все эти так называемые возможности, то есть не что иное как «сунул-плюнул-высунул» мало того что надоели хуже горькой редьки, так на самом деле были не такие уж обширные, как про это многие думали. Нет, оно понятно, что в чужих руках и хрен толще, только… Гаю от этого легче не становилось. К тому же и этих самых возможностей резко поубавилось с тех пор, как... Вот как началась весной свистопляска с разными «нововведениями» в аббатстве, так и посыпались дополнительные неприятности. А разгребать кто будет? Что-то желающих не нашлось, и все повесили на помощника шерифа, как всегда.
Однако в ручье плескаться можно до морковкиного заговенья или пока комарье не сожрет, а возвращаться все равно придется.
Гай выбрался на берег и начал одеваться. Подобрал свое оружие, скомкал в руке грязное исподнее и отправился обратно на ферму.
По дороге ему вдруг и не пойми с чего вспомнился один любопытный факт, случившийся через некоторое время после «переезда». Вроде бы с теми событиями и не связанный, а как-то… Ведь интересное совпадение получилось! Только после отбытия этого, прости Господи, «короля всея Шервуда со свитой и супругой» порядок навели, ущерб ликвидировали… вот и разбитая губа вроде начала заживать, как свалилась новая напасть: лесники доложили, что в окрестностях появились ловушки.
Ну удавками и силками на разную мелкую живность тут и так «баловались» все кому не лень, за что их и ловили, потому как тоже браконьерство. Только в этот раз ловушки были на зверя покрупнее: барсук, бобер… Ну барсука еще как-то употребить с пользой можно. Мясо, конечно, на любителя, но вот жир — ценная вещь… С бобра, кроме этого, можно подшерсток ободрать на фетр, хотя и тут невелика выгода. Но лисы? Лето же на дворе, и у них… ну в общем не мех, а срамота одна. У остальных, кстати, тоже. На шкуру их зимой надо ловить. Или кто-то решил разжиться средством от облысения? (в качестве лекарства полагалось втирать в кожу головы жир одной лисицы) или от головной боли? (Плиний Старший рекомендовал для облегчения головной боли привязывать ко лбу гениталии лис) Нет, ну что за изверги! Вот не иначе как обещанная аббатом награда кому-то покоя не дает. Поймать и руки оторвать, чтоб неповадно было!
Кто же это промышляет выяснилось совершенно случайно по дороге в Эпплстоун, когда Гай собственными глазами увидел кое-что любопытное: двое мальчишек тащили на палке какой-то мешок.
Завидев вдалеке пугало всего графства Ноттингем в лице помощника шерифа с парой солдат, они бросили свою добычу и сиганули, как перепуганные олени, в сторону Уикэма. Возиться и догонять эту мелюзгу Гай не стал. Он велел солдатам подобрать брошенную торбу. В ней оказался старый знакомец — лис с темной спинкой и хвостом. Твою мать! Нет, оно, конечно, понятно, что при таком рвении местных браконьеров рано или поздно… Но все равно твою мать!
Жаль, что мальчишки еще в возраст не вошли, ну ничего, он при случае в этой деревне найдет способ... вразумить. Вразумил же по поводу распоряжения аббата своих лесников и сторожей в лесном птичнике, вот и этих тоже... Но, проделает он это позже. Тогда ему было не до того: в его руках был грязный, окровавленный и полуживой зверёк, чья беда заключалась в слишком необычной шкурке.
А лис-то в самом деле был очень непростой и разительно отличался от остальных, причем не только шкуркой… Хотя темный хвост у лис тут не редкость, но у этого были еще тёмные лапы и спина и совершенно не было привычной белой грудки и пуза. Оно было серое. Чисто белым был только кончик хвоста.
Впрочем, больше всего Гая поразило совсем другое: он никогда не видел, чтобы у местных лис были зеленые глаза. Обычно они будто разных оттенков меда, а у этого... И взгляд был такой… прямо человеческий. Нет, просто в полутьме комнаты хорошо не рассмотришь и поэтому создавалась иллюзия, что глаза какие-то не такие!
Однако, дело было не так уж и плохо, как выглядело на первый взгляд и после, так сказать, немного принудительного лечения лис самостоятельно покинул ферму и весьма прытко, на память прокусив Гаю ладонь. Строго говоря, он проделал это еще в самом начале обработки раны. Хорошо хоть за левую руку цапнул, а то меч держать было бы плохо. Единственное, что беспокоило — к вечеру рана воспалилась, и Гая начала мучить непроходящая боль и сильная лихорадка. Если подумать, то совершенно не стоит удивляться сему обстоятельству, поскольку пасть лисы — та еще помойка, и это знают все. Но через пару дней ему заметно полегчало, и он почти забыл про такие мелочи, что и яйца выеденного не стоят.
Только вот с тех пор и начали сниться эти странные сны...
«Это все от твоей неуемной натуры и банального недоеба. А что в них… непойми кто — вообще ничего не значит! Так что найди себе здесь какую-нибудь подходящую девку и успокойся. Вот чем плоха, например, вчерашняя просительница? Молодая, симпатичная и все при ней. Тебе же такие всегда нравились...»
Чем плоха? Тем, что… А он даже и не знал, чем.
С этими мыслями Гай вошел в дом и обнаружил, что монахи успели развести довольно бурную деятельность во время его отсутствия, а брат Киран уже сходил в деревню и раздобыл там молока и яиц — на столе стояла крынка и чашка. Не иначе как блины собрался делать.
И тут под лавкой послышалось шуршание: уж приполз и свернулся в кольцо в ожидании своей доли. Совершенно случайно выяснилось, что они любят молоко. Налив в маленькую плошку немного, Гай поставил ее под лавку. И вытащив из своей седельной сумки настойку и чистые тряпки, принялся обрабатывать рану. Что-то не торопилась та заживать, хотя уже почти две недели прошло. Впрочем, тут тоже особо удивляться не стоит — все-таки ему уже не пятнадцать лет, чтобы на нем все как на собаке и за два дня... Хорошо хоть не болела, как в начале, только при напряжении или неосторожном движении давала о себе знать.
«И хватит думать всякое! Очнись уже, надо делом заниматься!»
Тем более что сегодня среда, а следовательно, кроме прочих просителей и жалобщиков, припрутся страждущие выпасать своих овец и коз на землях заповедника. И будет вся эта тягомотина если не до ноября, то до Михайлова дня точно. А брат Киран опять заведет волынку, дескать не разжиться ли собственными козами, раз брат Вильям, да и сам он, тут почти все время, а вокруг прекрасные поляны с дивным разнотравьем. Прямо грех упускать такую возможность. Вот как объяснить, что эти поляны оттого такие прекрасные, что на них коз нет?
Снаружи тем временем раздались голоса обоих монахов и еще один, кажется женский. И все три были весьма… если не встревоженными, то уж точно возбужденными. Брат Киран кажется пытался успокоить кого-то, а послушник Вильям возмущенно верещал про ужас и вопиющие непотребства с беззакониями. И какими-то зверствами. Может он и наоборот орал — Гай особо не прислушивался, отметив про себя только что-то случилось в деревне... Начинается балаган! И тут же невольно вспомнил как шериф часто пенял ему, что Гай находит себе неприятностей и вляпывается в истории на каждом шагу. А чего их искать-то? Вот они, сами пришли…
И тяжело вздохнув, Гай пошел разбираться.
***
В первую ночь когда с ним случилось странное видение, Робин подумал, что это случайность. Однако на вторую ночь случайность сделалась совпадением, на третью ночь сновидение обзавелось такими подробностями, что отпали всякие сомнения, чем он занимается в своих видениях... и главное, с кем. А на четвертую ночь это была уже закономерность, которая — о, ужас! — ему нравилась!
Пальцы утопают в волосах, нежно перебирают пряди, попутно вытаскивая из них засохшие травинки, крошки прошлогодних листьев, маленькие веточки... Так приятно, что из груди само собой вырывается довольное урчание.
Рука замирает и раздается тихий смешок, а затем шепот:
— Ты даже человеком похож на лису...
— Так против сути не попрешь, — улыбается Робин и устраивается поудобнее… а именно, закинув ногу на лежащее рядом тело. И ведь позволяют, причем не только это.
Собственные пальцы скользят по чужой голой груди и боку, нащупывают неровность на коже... шрам. Рука в волосах замирает и раздается тяжелый вздох, а Робин тихо шмыгает носом в попытке прогнать мысль, что это прошлое, от которого никуда не денешься и которое нужно учитывать теперь уже всегда.
Но уже через пару мгновений пальцы в волосах Робина снова принимаются перебирать пряди, и вскоре все его мысли делаются сначала тягучими, как свежий мед, а потом и вовсе куда-то утекают... Остается только тепло тела, на котором он немного нагло устроился, легкие прикосновения к волосам, поцелуй в висок, запах яблок, стук сердца… И нарастающее возбуждение, причем не только свое.
Собственная рука как-то сама собой оказывается там, где нужно, а дальше...
Мягкие губы касаются поросли на груди Робина, но не самой кожи, однако этого достаточно, чтобы распалить желание. Язык скользит вниз по животу, и вот-вот дело дойдет и до главного, но его любовник… На краткий миг обдав горячим дыханием уже набухший член, этот наглец касается губами головки и оставляет в покое, продолжая ласкать живот и грудь. С губ Робина срывается разочарованный вздох, больше похожий на стон.
Не обращая на это никакого внимания, Гизборн нагло продолжает свое дело, и кончик его языка касается сосков Робина. От этой нехитрой ласки нутро сводит судорогой.
— Я не девица, чтобы меня так…
— А какая разница? — раздается тихий смешок, и губы его любовника вновь оставляют дорожку из поцелуев по груди к животу и дальше вниз вдоль темной полоски волос…
Робин чувствует, как горячее дыхание касается кожи, обжигает даже сквозь поросль в паху. Язык, скользнув по стволу, обводит головку, касается щели, как дразнит. Робину хочется одновременно двух взаимоисключающих вещей: чтобы эта ласка продолжалась и кончить… Но все не так просто — руки Гизборна прижимают запястья Робина к расстеленному на земле плащу, и он не может вырваться, чтобы принудить этого мерзавца прекратить сладкую пытку и довести процесс до логического завершения.
— Своооолочь…— только стонет он, а самому хочется заорать во все горло. И слышит в ответ глухой рык:
— Несомненно…
Ну конечно, как по закону подлости и в самый ответственный момент Робин просыпался! Вот и в этот раз было то же самое.
Воровато осмотревшись по сторонам, он покинул свое ложе. С небес на ночной лес лился мягкий лунный свет, в кустах заливался соловей. Спокойствие и благодать. И, хвала Хэрну, кажется, никто в лагере ничего не заметил.
Было ясно, что так дело продолжаться дальше не может и надо что-то предпринять. После некоторых размышлений Робин решил, что явь разгонит любой сон и поэтому встреча с помощником шерифа должна помочь избавиться от этого наваждения и морока. Но, как назло, случай подворачиваться не спешил, и Робин решил устроить его сам, хотя бы тем, что сходит в Эпплстоун, тем более, что как раз среда и Гизборн там. Ну по крайней мере должен быть там. Но на этот раз Робин пошел один.
Справедливости ради следует сказать, что до деревни он все-таки добрался, только позже и сделав небольшой крюк. Знакомый запах привел его сначала к ручью. Вот там он и увидел вожделенную персону в не менее вожделенном виде — Гизборн решил помыться и понятно, что делал он это, раздевшись донага.
«Ну что, помогло?»
Понятно, что нет. Мысль показаться, а уж тем более подойти близко, была отметена как совершенно неконструктивная и даже вредная. Не хотелось пугать внезапным появлением… хотя Гизборна хрен напугаешь, но лучше все равно не рисковать, потому что впечатление будет создано неприятное, тот может подумать, что Робин решил в лучшем случае посягнуть на его одежду и лежащее рядом оружие, а в худшем… что вообще может прийти в голову Гизборну при виде своего врага, Робину думать не хотелось. Особенно если учесть все последние обстоятельства их встреч… в общем выйдет мало хорошего, мягко выражаясь.
Но оказывается, как может быть приятно просто смотреть на этого человека! Гизборн стоял там почти по пояс в воде и в предрассветных сумерках его кожа была совсем светлой, казалось не человек там, а морок, сотканный из тумана. Широкоплечий, но худощавый, в движениях немного неуклюжий и медлительный, только это очень обманчивое впечатление, что Робин уже слишком хорошо успел понять...
А тело у него… воистину прекрасное, просто из-за кольчуги и плаща, на нем обычно надетых, этого не видно. И он всегда слегка сутулится, как будто на него взвалили невидимую ношу, которая слишком тяжела для него. И давит уже давно. Из-за этого он казался немного ниже ростом, хотя даже так он выделялся над толпой и будто смотрел на всех с высоты. Робин поначалу думал, что свысока, но только позже начал понимать, что это не совсем так — Гай Гизборн был скорее вне и над. Не всегда, но очень часто. Да в очень опасных для него ситуациях. Вот эту его некоторую... отстраненность Робин и принимал за высокомерие. Весьма опрометчиво.
А сейчас смотрел, с досадой отмечая многое... Синяки от ударов по ребрам — Скарлет постарался — еще видны, хотя уже заметно посветлели, но скоро они пройдут, а вот шрамы…С ними все гораздо сложнее. Тут уже Робин приложил руку. Если не к самим, то к обстоятельствам уж точно. Вот этот, который на спине, напоминал про особенно нехорошее…
Робин протянул руку, как будто хотел коснуться изуродованной кожи, хотя между ним и Гизборном было с десяток ярдов. Представил себе, что пальцы касаются обнаженной спины. Как это могло бы быть, если бы… позволил. В мыслях рука скользнула вдоль позвоночника, чуть задержалась на изгибе поясницы… Находящегося ниже, что сзади, что спереди, в реальности коснуться добром не позволят никогда, но ведь можно же вообразить...
Но тут Робин то ли неосторожно наступил на ветку, потому что переступил с ноги на ногу, то ли задел что-то, Гизборн услышал это, вздрогнул и обернулся. Видеть рыцарь его не мог — Робин наблюдал из-за густых кустов и в рассветных сумерках много не разглядишь, — но тем не менее тот смотрел прямо на него. Сколько это длилось, Робин сказать затруднялся, но эти мгновения были для него далеко не самыми приятными. Он вовсе не рассчитывал, чтобы его присутствие как-либо раскрылось, он был к этому не готов и действовать, как обычно, совершенно не хотел.
Но Гизборн отвернулся и нырнул в протоку, вынырнув в нескольких ярдах дальше. Некоторое время норманн просто лежал в воде, а потом резко встал, еще раз окунулся и выбрался на берег. Наспех оделся, подобрал свое оружие и ушел.
Самому тоже пора было уходить, делать тут у ручья больше нечего, надо возвращаться в лагерь. Но напоследок заглянуть в деревню не помешает в любом случае, может быть, даже придет в голову дельная мысль, как подобраться поближе к Гизборну, причем не как к помощнику шерифа. И для этого всего совершенно не обязательно показываться кому-либо на глаза.