Work Text:
По правде сказать, повезло Деньке (а по бумагам - Денису Зябликову, Воспитательного дома воспитаннику), очень во многом. Ну вот, например, в том, что кто-то и когда-то его в Воспитательный дом отнес, чтобы он там вырос. А не бросил, скажем, в какой подворотне, - а дело было, как он вызнал, где-то в начале весны - выходит, родился он еще зимой.
То есть лучше, наверное, было бы, если бы жил он с неведомыми ему родителями в их доме, но поскольку ни их, ни дома такого у него с самого начала жизни не было - да и у всех, с кем он вместе рос, тоже, то об этом он довольно долго не очень-то задумывался. И то тоже - повезло, пожалуй. Не печалился зря.
Еще повезло, что дал ему Бог крепкое здоровье, к которому не особо цеплялась всякая хворь, и даже довольно скромные харчи Воспитательного Дома это здоровье никак не попортили... Так что рос он парнем довольно худым, но для своих лет роста даже высоковатого.
Еще повезло - как раз, как он в рост пошел, что определили его военной музыке учиться, а там - именно флейте. Вздумай его отправить по барабану стучать, а то и вовсе - в лавку какую помогать да прислуживать, вышло бы, наверное, не так ловко. Потому что в голове у него сама собой звучала - именно флейта. А он, Денька, подхватывал.
Идешь, скажем по улице, видишь, приказчик с девицей гуляет - и прямо слышишь, как флейта все его кокетства высвистывает. Пройдешь мимо чужого полка, там прапорщик какой на солдат орет, прямо с визгом - и слышишь, как его *сыграть* можно! А когда привык такое слушать, а потом, если есть случай и настроение - сыграть, то уж положенные по уставу сигналы повторить и упомнить не так уж и трудно.
Словом, с тех пор, как узнал Денька некоторые мудреные слова, понял он, что у него в голове есть Музыка. И как Музыке что стоящее попадется, то Музыка ему это и сыграет. А потом, бывает, раз так первый, второй... десятый послушаешь, а там, глядишь и сам уже смотришь на что-то - и придумываешь, что сыграть можно. Как будто тебя эта Музыка научила... Точнее, ЭТОТ Музыка.
Такое вот странное и непонятное дело: был Денька твердо уверен, что его Музыка - «он». Хотя никогда он его не видел, а только слышал. Но ведь если ты песню из-за двери трактира слышишь, куда гусары цыган зазвали, то сразу поймешь, певец или певица там сейчас под гитару запевает... Правда, Музыка-то не поет, а играет, вроде как на флейте, хотя... Как-то очень похоже, но если вдуматься, то и не совсем. Может, все-таки - поет? Денька же его никогда не видел, но про себя почему-то считал, что он какое-то существо... ну вроде водяного или лешего, а леший, как ребята, которых в деревню отдавали кормилицам, да и вернули оттуда нескоро, рассказывали, - он всяким голосам и звукам подражать может, когда по лесу водит.. Так получается, его Музыка - леший? Но тут еще такое дело - время от времени снилось Деньке одно и то же место, где слышно Музыку было лучше всего, и были это какие-то заросли у воды, густые, так что не поймешь - остров, протока у берега, а то и залив уже рядом? Тем более, оно ему всегда снилось в сумерках, а то и ночью, с яркими звездами.
А еще повезло Деньке, что попал он после учения не куда-нибудь, а в Гвардейский морской экипаж. Офицеры тут толковые, понимающие, по-людски себя ведут. Ребята из других полков, когда они все на Масленице на Марсовом поле встречаются, про свои полки рассказывают... разное.
А тут офицерам не только до рядовых дело есть (да притом - по-доброму), но даже и до мелкого (хоть и рослого!) музыканта.
Вот однажды мичман Дивов даже с другом своим лейтенантом Арбузовым разговорился даже именно о нем, когда Дивов попросил, а он песню одну наиграл: яркий, мол, пример таланта из народа, самоучки, хорошо бы сделать так, чтобы были у таких людей все возможности свои таланты не только на плацу ре-а-ли-зо-вать... Арбузов, человек немногословный, только поддакивал: в самом деле так; хорошо бы; нужно бы сделать...
А Денька, хоть и понял не все мудреные слова, осмелел настолько, что прямо тут в разговор и встрял. Так и так, мол, господа офицеры, какой же я самоучка, это ежели пастух бы в какой деревне хорошо на дудке сам играл, а я - меня ж учили!
- Дурака не научишь, - повернулся к нему Арбузов, хоть и мрачно глянул, но на Деньку он точно не сердился, он просто сам по себе такой. - Способности у тебя есть, и уж они-то — твои собственные.
Эх, умные люди, а недопоняли! - подумал Денька, и стал дальше объяснять, про Музыку у себя в голове. А они, взрослые люди, в офицерских чинах, даже смеяться не стали, выслушали, а Дивов сказал еще как-то задумчиво - и Деньку по плечу легонько похлопал:
- Это к тебе, брат Денис, Муза приходит! Как к большим поэтам. Повезло тебе.
- А что это за... Муза? - переспросил Денька. Очень уж похоже на "Музыку". Может, оно у всех так, а он и не знал?
- А это... - тут Дивов встрепенулся, - Я тебе сейчас покажу, как раз в журнале была ил-лю-стра-ция!
И убежал за журналом, а Арбузов ему только вслед буркнул "Мечтатель!"
А когда принес Дивов этот журнал с какими-то стихами, оказалось, что Муза - девчонка.
Такая... вроде его подруги еще по Воспитательному дому, Маши: с кудряшками, в длинном платье - прямо как будто Маша пришла к ним среди ночи в спальню и зовет его на очередную шалость: Федотыч уснул (это сторож), крепко спит, я проверила, давай ему шинель к стулу пришьем: я пришью, а ты настороже постоишь!..
Вот и у Музы этой было такое же выражение на лице, что какую-то она этому своему поэту шалость предлагает. Он бы на его месте согласился! Но раз она - девчонка, то не она Деньке на флейте играет. Об этом он Дивову и сказал, да еще спросил: а может быть, чтобы музыку играет, но - парень?
И вот надо же - Дивов тут даже обрадовался, сказал:
- А это, видно, сам бог Аполлон, он всем музам начальник... Вроде бы чаще его с лирой рисуют, но он, думаю, на флейте может...
И в том же журнале, через несколько страниц и правда показал парня с лирой - как будто из театра. Тут его Арбузов отвлек - хватит, мол, мальчишке голову забивать, учение скоро, пойдем уже. Так они и ушли, а Денька думать остался. Нет, не похож Аполлон на его Музыку. Вот бы все-таки увидеть его, а заодно - расспросить, кто он такой и откуда взялся...
А тут заодно вдруг скользнул ему в голову странный вопрос: "А может, он знает, откуда *я* взялся?" Но этого вопроса Денька и сам как-то испугался, а потом побыстрее подумал: да откуда ему знать, он же по другой части, по флейтовой...
И вот тут Деньке повезло снова - буквально на следующую ночь увидел он то место с ивами, весна там была (а наяву - уже почти осень), луна выплывала из-за ив в дымке, лягушки орали, флейта их передразнивала - сиди да слушай!
Но он просто слушать не стал, а прямо-таки крикнул:
- Выходи, покажись, кто ты есть такой? Выйди, Музыка!
И вроде флейта звучала сбоку... или позади - а заросли раздвинулись прямо перед ним, а точнее так: только что были одни заросли, а вот уже их раздвигает и выходит... в самом деле парень с флейтой. В какой-то длинной рубахе, вроде вышитой, и волосы у него длинные, под луной отблескивают - в общем, чем-то на крестьянина чухонского похож, какие на Гостиный двор всякую провизию везут. В общем, вроде бы зрелище не страшное и даже не очень странное - не леший все-таки! А все равно сердце у Деньки екнуло: "Увидел-таки!" Так что он уже гораздо тише спросил:
- Это ты - Музыка? Ты мне играешь?
А тот присел прямо на землю, флейту отложил и кивнул. Сказал - тоже тихо, и словно Денька его чем-то очень обрадовал:
- Я. А это - ты, filinque!
- Я не филин, я зяблик! - полувшутку возмутился Денька.
И почему-то припомнил, как решил разузнать, почему ему такую фамилию вписали, а не по крестному, например. И уж правду ему сказали или отшутились, но будто как понадобилось его в бумаги вписать, за окном зяблик прыгал.
А Музыка улыбнулся и сказал:
- А это и есть зяблик. Просто не на том языке, который ты знаешь.
- А на каком же?
- На моем. Но тебе его учить нужды нет, он очень старый, старше того Аполлона, про которого тебе рассказывали, на нем уж и не говорит здесь никто, один я...
И как-то так погрустнел от сказанного, а потому захотелось Деньке его порадовать:
- А как тебя назвать на этом языке?
- Меня? - усмехнулся Музыка, и словно ручей прожурчал, не запнувшись, - Ойосурелинде.
- Ой...су... - попытался повторить Денька. Мелодию, которая скользнула поверх этого слова (хотя флейту Музыка не брал) он расслышал прекрасно, а вот само слово...
- Говори просто "Линде". Тем более, ты меня Музыкой зовешь, а это очень близкое слово - "Песня".
- А... "Музыка" как будет?
- Линдале.
Снова - как ручей по перекатам, как колокольчики на тройке: Лин-да-ле. В самом деле - музыка.
- Хорошо... Линдале. Конечно, буду звать! А ты... ты еще придешь? Ты не пропадешь теперь?
А то бывает же такое в сказках, что покажется какое-нибудь чудо-юдо, а этого и нельзя ему делать было - показываться, потом ищи его на краю света...
- Не пропаду, не бойся, filinque. Я стараюсь от тебя далеко не уходить. И пока ты не вырастешь, точно не уйду.
- А... днем, не во сне, ты прийти можешь?
Но тут Музыка... то есть Линдале опять опечалился:
- Не могу. То есть могу, но не буду. Людей напугаю. Они призраков боятся.
- Так ты... привидение? А почему? - Снова вспомнились Деньке всякие страшные былички, что ребята ночами рассказывали. - Тебя убили разбойники? Или - вспомнил Денька, что вода рядом, - ты тут утонул?
- Нет, не бойся. Никто меня не убивал, и даже утонуть мне здесь неподалеку не дали, одна... очень смелая рыбачка... Не бойся. - повторил он, - я сам. Просто знаешь, жил-жил, а потом взял и растаял. Как облако, видел же?
- Да не бывает такого, чтобы люди сами таяли! - возразил Денька.
И подумал, что так говорят, "тает", когда болеет кто, особенно чахоткой. Но во сне такое странное дело, что ты про себя подумаешь, а Линдале уже знает и тебе отвечает:
- И чахотки у меня не было. Просто... не жилось больше. У людей не бывает, а у меня иначе не получилось. Я долго старался, просто... Может, еще расскажу тебе когда-то. А сейчас тебе уже просыпаться время. Но мы еще увидимся, слышишь?
И - только что сидел перед Денькой - а вот и нет никого, одни заросли, и лягушки притихли, и светает... А вот его уже и дежурный за плечо трясет - вставать, и нет никаких ив, опять он на своей койке в казарме.
И пока одевался-собирался, и сон еще из головы дневными заботами не вымело, успел еще одну мысль подумать: "У людей не бывает", а Линдале-то кто тогда? Хотя понятно же: он - Музыка!
*
А вскоре после того пошла у Деньки такая отчаянно интересная жизнь, что он и не думал особенно про Линдале наяву. Хотя слышал его - очень часто. Как будто те дела, которые творились вокруг были и ему интересны, вот он то и дело и отвечал на них — своей флейтой.
Жизнь, по правде говоря, сделалась наполненной событиями и непредсказуемой не у него одного, а у всех вокруг. Как вернулся он вместе с лейтенантом Плещеевым, из его поместья, куда тот Деньку у начальства выпросил позволение увезти, вроде как — для поправки здоровья, как прибыли они обратно в Петербург, так все и завертелось — и вовсе не потому, что Денька за лето в деревенской глуши от столичной суеты отвык.
И сначала-то были разные сами по себе «истории»: то про Финляндский полк, где великий князь Николай с офицерами повздорил, то про дуэль Новосильцева и Чернова, да про похороны Чернова, куда людей пришло, как на большой парад, да еще и стихи читали...
Ох, так как Линдале сыграл великого князя, точно не стоило играть при таковом — поймет и опять разгневается!
А вот когда про Чернова вести пришли, который защитил на дуэли честь сестры, но сам — погиб, флейта, которую слышал один Денька, плакала. Или даже «оплакивала» - тут-то он и понял до конца это слово, это что-то вроде «плакать» и «петь» одновременно, человек так точно не может, а флейте слезы не помеха...
А уж потом... Когда пришли вести, что император скончался (и вот тут флейта скорее недоумевала, чем оплакивала!), когда присягнули великому князю Константину, а сам он все в столицу не ехал, зато множились разные слухи: и Александр-то не умер, и Константина-то не пускают в Петербург, чуть не в цепи заковали.... И присяга отменится, а вместо нее новая заведется — великому князю Николаю, тому, что о своем саперном батальоне заботится, а чужих офицеров оскорбляет... Тут тревожились и офицеры Экипажа — и знакомые его Дивов и Арбузов, и друзья их братья Беляевы, и братья Бестужевы, из которых вроде бы сейчас никто и не служил уже в Экипаже, а вот бывали — чуть четверо из пяти братьев, то по одному, то разом... Они о чем-то перешептывались, договаривались. Спорили, спрашивали других — лейтенанта Плещеева, капитана Габаева, еще кого-то... Они что-то затевали, а ноябрь докатился до конца и перешел в декабрь, время летело к Рождеству, но было как-то совсем не до него, дули сначала осенние, потом зимние пронзительные ветра — и флейта Линдале пела всеми этими ветрами.... и казалось, будь его воля, он был и сам шагнул сюда из Денькиных снов — и, может, о чем договорился с офицерами, был бы заодно... А иногда флейта сомневалась и печалилась. Иногда — отдельными нотами отбивала тревожное ожидание.
А разрешилось оно — 14 числа декабря, так, как Денька и представить не мог. Это уж был такой день, такие дела, что он, кажется, в первый раз как себя помнил, за всем, что делалось, не всегда и слышал ту флейту, что играла для него обо всем, что есть вокруг. Для кого же Линдале играл тогда, если он не слышал? Выходит, для себя тоже? И ах, какую мелодию выдала его флейта, когда Морской экипаж, которому Петр Бестужев, прибежав, крикнул «Там наших бьют!», а Николай Бестужев, хоть и не служил тут, приказал «За мной, на площадь!» - и они в самом деле ринулись туда! Деньке казалось, что такую громкую флейту в его голове должно бы и другим быть слышно... А может, и было слышно, кто знает? А может, у них в тот день своя музыка звучала: у Бестужевых (схожая, а все же на каждого брата — по мелодии), Беляевых (а вот тут на двух братьев одна), с украшательствами всякими и даже, несмотря на бодрость, чуть мечтательная — у Дивова, а у товарища его Арбузова — четкая, как марш... И так, наверное, у каждого, до последнего матроса — другая, но, похожая, как в оркестре у каждого музыканта своя партия, а вместе получается ладно....
…вот только у них в итоге ладно и не получилось. Или не у них — а у тех, кто музыку их услышал, но в лад играть не захотел, пожелал, чтобы только их музыка звучала... Да не «их» - его. Царская музыка. Но не парадная и не бальная, а та, которую сыграли — пушки.
Тут уж как стемнело, Денька и вспомнить потом не сможет, то ли не слышал уже никакой флейты, то ли просто не отделял ее от всего, что вокруг. А вот что он запомнил, так это то, что — увидел. В самый тот миг, как пушка в их сторону выстрелила — словно метнулся кто-то перед ним, но не из тех, кто вокруг стоял или в толпе рядом. Длинная такая фигура и... туманная какая-то. Как облако. Но облако же не может крикнуть что-то вроде «Ой-ей!»...
А потом было темно и очень больно.
...больнее было — только вновь просыпаться, как оказалось — на постели в Военном госпитале. И все пытаться вспомнить, не просыпался ли он до того. Казалось, что да, и не раз — но казалось всякое странное.
Что была в этой темноте песня, и была она — о нем, хотя он ни слова припомнить не может, но как-то же он ее понял?
Что проснулся он поначалу на подводе среди мертвых тел, и как-то понял из разговора возниц, что везут их сбрасывать в прорубь, и отчаянно захотел крикнуть, что он-то живой, но ни кричать ни даже шептать не мог — столько картечи в грудь прилетело! — и решил сыграть на флейте, что так и осталась у него в руке, и словно кто-то свою руку к его руке приложил, - и дотянулся, сыграл! Хотя никого ж рядом не было. Ну, ежели живых.
И если послушать, что о нем, Деньке говорили и незнакомые доктора, и приходившие знакомые ему люди, получалось — что в самом деле играл, было такое дело. Только один старый доктор очень сердился, когда Денька ему сам эту историю потом пересказывал, как помнит, - на то, что тела куда-то там сбрасывали, «Глупые, мол, слухи, повторяют и повторяют, а их даже собирали со льда, просто не всех снять могли...»
Ну да тут Денька ни за что поручиться не мог, просто сказал, что вспомнил, Про чьи-то пальцы, что на флейте сыграть помогли, он и вовсе говорить не стал.
Но это было уже сильно не сразу, а вначале он словно все время был если не во сне, так в полусне, но днем вокруг было много суеты, людей, то с ним что-то делали, то с кем-нибудь рядом, то орал или стонал кто-то... А к ночи утихало все, уходили посетители и да и доктора по большей части тоже, оставались они, больные, да госпитальные служители....
И еще, конечно — Линдале. Так вот получилось, что все-таки пришел он к Деньке, наяву ли, во сне — не поймешь. Сидел возле него — много-много ночей. И пел. И от того пения становилось сразу как-то легче. Денька еще, как голова стала пояснее, забеспокоился: не выгонят ли его за такое нарушение порядка? Но странное дело — даже не пытались. Может, спали все просто, а он — негромко пел? Даже когда старик какой-то, что лежал рядом, через проход, докторам пару раз поутру жаловался — мол, парень вот тот днем лежит молчком, а всю ночь поет, - те в Денькину сторону даже не оглянулись, головами покачали, поговорили умными докторскими словами - «деменция», «галлюцинация» - да и прочь пошли.
У докторов вообще свой язык, они на все могут умное слово подобрать, вот, скажем, обычные люди говорят: «По пьяни горячка приключилась», а по-докторски это будет «об-стененция». Вроде как об стену с размаху влетел, вот и буянит! Тут же, видно, сказали мудреными словами «показалось старому, бредит». Старик тот помер в одну из следующих ночей, а тот мастеровой, что на его место положили, никаких песен не слыхал — спал себе.
А Линдале все сидел рядом, мог еще руку на грудь положить — тут и дышать было легче, мог на лицо дунуть, если жар — прохладой... Так и непонятно было до конца, есть он тут или все-таки снится. Как те пальцы невидимые, что на флейте сыграть помогли — вроде нет, а есть! И вроде как иногда забывался — ну так бывает, сидит человек у постели больного, да задремлет, - только он не дремал, даже пел по-прежнему, только тихо и словно — самому себе. Но как-то выходило, что Денька по-прежнему понимал, что он пел. И даже — видел. Какие-то дворцы и сады, вроде тех, что он в Павловске, только — да простит его великая княгиня Елена Павловна! - пожалуй, и покраше. Горы, волны морские, леса какие-то высоченные... И еще.... люди? Или кто они и кто — сам Линдале? Другие... музыки? Они на него похожи были, а некоторые с ним и разговаривали. Где-то в этих разговорах и услышал Денька то слово, вроде «ой-ей», что было перед самыми пушками. И запомнил. А, нет, не так — вспомнил, что Линдале его уже над ним повторял, и просил что-то такое, непонятными словами, но сути понятное — живи, дыши, не уходи, - и слово вот это повторял, yonya.
А однажды среди тех видений он его еще раз услышал — и понял. Потому что вдруг увидал, как Линдале говорит с кем-то похожим на себя — но чуть иным, и хотя оба они выглядели как парни молодые — ни бороды тебе, ни морщин... только волосы у обоих светлые, но не как седина, а словно еще светлее... И в какой-то полутемной зале, при светильнике, они говорили о чем-то непростом, что-то Линдале пытался объяснить тому себе-но-не-себе, и по тому, как они себя держали, было понятно, что тот ему — очень близкий, но старше его (хоть на вид это и не скажешь)....
А потом застыли друг напротив друга, и тот, другой, сказал:
- Ionya, tye melanye.
А Линдале ему ответил:
- Atarinya, inye tye mela, Namarie, - а потом шагнул ближе и крепко обнял.
Так они долго стояли, а потом Линдале отстранился, подхватил суму какую-то и сразу ушел, а тот, старший, за стол присел и лицо руками закрыл...
Да что там «старший», было тут, даже при непонятных словах, все Деньке ясно, что это отец и сын прощались. Что сказали они друг другу — мол, друг друга любят, но думают о чем-то сильно по-разному, так что вместе у них остаться не получится. Словно... подумал вдруг Денька, Линдале отцу своему сказал, что он с Гвардейским экипажем на площадь пойдет, против новой присяги возражать — а тот, как капитан Габаев, ответил бы, что резоны их понимает, но выходить не согласен...
Но это что же, выходит, ему Линдале тогда кричал, потом говорил и пел — не «ойей», не «берегись, куда лезешь» , как он поначалу подумал.... а... что же - «сын»? То есть, то есть он-то ему, выходит....
Это уж оказалась такая огромная мысль, что у него дыхание перехватило, и чужие видения враз снесло, и хочется вскочить, схватить Линдале за руку, если он и правда тут есть, и требовать — рассказать, объяснить,... Да ведь если он тут говорить начнут в полный голос (а такой разговор — не для перешептывания!), уж точно госпиталь перебудят, привидение там Линдале или нет, - ох, если бы снова на ту поляну с ивами....
Все-таки, наверное, и проснулся он теперь не до конца, потому что случилось сразу как во сне — Линдале ему руку на лоб положил, и ответил словами на его мысли: конечно, у тебя теперь есть силы туда прийти, спи.
И стало прохладно и спокойно, а потом глядь — и Денька уже в знакомом месте, а там — осень (хотя наяву — зима в разгаре), и Линдале уже там, сидит на опавших листьях, грустный такой, в землю смотрит...
А Денька тут совсем не болен, он и бежать может, и крикнуть, хотя кричать пока все равно не получается, только мысли путаются: Да ты, да почему, да что же это я — сын лешего, что ли.... или кто ты там такой есть, ты и все эти твои... музыки — да только я уже не дитя малое, точно знаю, что от музыки дети не родятся — так что говори уж, кто ты есть!..
А Линдале глаза поднял и сказал:
- Я? Эльда.
Еще одно слова-музыка, хоть и короткое, как две капли весной с ветки сорвались, одна за другой — эль-да!
А потом заговорил — с печальной такой улыбкой:
- Знаешь, так, как учили когда-то меня — иначе, чем вас по Закону Божьему, но по сути-то — так же, просто слова иные, - так вот меня учили, что от музыки весь мир родился, и все, кто в нем.... И были в мире, помимо прочего разного, два народа — вы, люди, и мы — вроде ваших старших братьев. И если бы пошло все как задумано, жили бы мы бок о бок и друг другу помогали, но так уж вышло, что в мире почти от начала многое пошло не так как задумано... Да еще — давно это было, время шло, мир на месте не стоял, менялся, и стал он теперь таким, что для моего народа здесь время вышло, давно уж, мало кто задержался, все ушли — мы ведь не умираем, пока мир стоит — ежели только не убьют, - но я все жил и все не хотел уходить, помнишь, ты все имя мое выговорить не мог? Ойосурелинде, вечная песня ветра, были у меня и другие имена, но это, пожалуй, самое мое — я все слышал в здешнем ветре ту музыку, за которой когда-то пришел из-за моря, и все не хотел возвращаться, не думал о пути на Запад...
- На запад, за море? Это что же ты, в Америку поплывешь, как лейтенант Завалишин?
Так что же это выходит, Линдале-то — не чухонец вовсе, а индеец, про каких мичман Дивов романы читал да порой пересказывал? Там такие страсти были...
Но Линдале головой покачал, и Денька тут же вспомнил — какой индеец, если он это вот, музыкальное - «эль-да»?
- Дальше, много дальше. Но тоже — на Запад, в закат, а потом — еще дальше и выше... Я ведь чуть не уплыл однажды, да я-то не моряк, а тоска взяла такая, что ждать не хотелось, нашел лодку брошенную и подумал себе: попробую отплыть. Если будет мне позволено — смогу, а нет — тогда и погода была на море неспокойная, значит — другим путем приду... Да только так вышло, что спасла она меня и не дала уйти, и ради тебя я не хочу говорить, что лучше б мне тогда потонуть было, а ради себя я уж столько раз об этом думал...
- Да кто «она»? - спросил озадаченный Денька и еще подумал, «музыка, что ли?».
А в ответ услышал такое, что уж точно не ожидал:
- Матушка твоя. Анна Петрова дочь, крестьянская дочь из рыбацкой деревни, по отцу из чухонцев, по матери — русская, да только не помнила она матери, та родами померла, - мне бы раньше подумать об этом... Это я тебе сейчас все людскими словами говорю, чтоб тебе запомнить, прости, у меня для нее много имен было, но я уж теперь себе их оставлю все до единого, если не могу сказать — ей...
Словом, долгий у них тогда вышел разговор, ночи бы уже давно кончиться, но это же — сон! Так что его как раз хватило, чтобы Линдале ему рассказал, как он в какой-то протекающей лодке попытался в залив выйти, когда там волнение было... Эх, умный ведь, столько умеет — а дурак! Сразу видно, не служил в Морском экипаже!...
Впрочем, что-то он и позже добавлял, в другие их встречи, так и сложилась у Деньки понемногу история, как это вышло, что он на свет родился, а потом в Воспитательном доме оказался.
Как спасла Линдале рыбацкая девица, обещала — что сначала вылечит, раз уж вытащила, а потом — веслом отходит за то, что на таком корыте в этакую погоду поплыл!.. Как не могла она взять в толк, почему, если нет у этого незнакомца ни горячки, ни лихорадки, а все лежит он как полуживой? И как Линдале сказал ей совершенно серьезно — что ему так давно поговорить было не с кем, что жить расхотелось. А она не поверила. И еще раз веслом пообещала — думала, он с горя топиться решил. Да сказала ему наконец: «А ежели не врешь, вот, со мной говори, я ведь тоже человек, не бессловесная тварь, и сказки слушать люблю, а рассказать их мне — особо и некому...» И надолго, очень надолго хватило им этих рассказов.
Так, что Линдале снова жить захотелось, да не просто, а именно тут и именно с ней, а пока он об этом раздумывал — может ли, имеет ли право, - пришла она к нему сама и сказала: «А что б тебе добрый человек, или кто ты там есть, не важно это, не взять меня замуж? Ежели ты нехристь, мы тебя покрестим быстро, батюшке здешнему много не нужно, денег дать, да бумагу гербовую подписать, молитвы по бумажке нужные прочтешь — а там и повенчаем...»
А пока он на это ее предложение тоже все думал и решиться не мог (это он, видно, вообще умел делать!), она за него продолжила: «А ежели почему не можешь так сделать — да и Бог с тобой, буду с тобой без всякого венчания любиться, потому что после твоих рассказов на наших парней и смотреть желания нет, а уж слушать их — тем более! Отец мой — человек простой, а кроме меня у него никого и нет, так что он мне давно уж сказал: найдешь себе мужа толкового — приводи, буду с ним заодно рыбачить. Найдешь, да не мужа — тоже приводи, мне ж не с гербовой бумагой в море идти, а с живой душой! А ежели такой не попадется — да хоть в подоле принеси, вырастим дитя-то, делу научим...» Так-то они и порешили, что будет он ее отцу помогать, и думали — будут жить вместе, пока смогут...
- Народы-то у нас разные, - говорил Линдале, - но все же бывало иногда, что женились между собой. Только я удивлялся раньше, что почитай все истории такие были — когда муж из людей, а жена — из нашего народа. Все думал: неужели никто никогда таких женщин не замечал, - или не решался, - или не ценил их как следует.?.. А теперь думаю — может, напротив, ценил, жалел, это я, глупец, не пожалел и не сберег? Наши-то женщины год носят дитя, и то устают. Да еще — отец у нее в тот год простудился, да и умер скоротечно. Она все плакала, но говорила мне — ничего, значит, мы с тобой дальше хозяйство поведем... А вышло так — что остался я да ты новорожденный. Я ведь многое могу, но люди — другие, их те хвори берут, что мы знать не знаем, а потому и лечить не очень можем....
Тут мне люди подсказали: ты бы, мол, парень, в Воспитательный дом дитя снес, не помрет — так вырастят, ремеслу да грамоте научат, а ты ступай себе наймись куда... Первое сделал, а второе — не смог, бросить тебя не хотел, и жить уже не жилось, так что остался — так вот, как видишь... Думал — однажды хоть могилу ее тебе покажу, да то наводнение, что недавно было, смыло у них все кладбище, прямо в залив унесло гробы — выходит, она-то на запад отправилась раньше меня....
Денька от такого рассказа сам носом хлюпал, а что ответить, не знал, и вдруг мелькнула у него в голове мысль — и он затараторил, потому что испугался, что не успеет рассказать — проснется:
- А я тут что удумал... ну это я про плавание твое, понимаешь? Вроде шепчутся, я уж несколько раз слышал, к нам царь в госпиталь прийти собирается, проверить, как тут что, а я и решил: ежели он ко мне придет, я ему непременно скажу про тех офицеров, что на площадь к Сенату вышли — ты ведь знаешь, как это было, я так твою музыку слышал! Так вот, пусть они вину свою искупят тем, что хорошо умеют — вели, государь, снарядить большой фрегат , чтоб всем места хватило, да отправь их разведывать новые острова в океане! Так фрегат этот, куда его ни пошли, к океану точно вначале на запад пойдет — поплывешь... с ними? А там, дальше, может тебе проще будет дорогу найти?
Деньке хотелось сказать «с нами», но он ведь еще не знал, отпустят ли его — доктора вот говорили, что с его картечью в груди, может, и вчистую спишут...
Линдале его предложению даже обрадовался, хотя до того был печальней некуда, и пообещал серьезно:
- Если они отправятся, непременно поплыву! А теперь пора нам возвращаться, тебе — так точно. Утро наступает, yonya.
И этим словом Деньку как ожгло, вспомнилось все, что до корабля говорилось:
- А я... я тебе теперь говорить должен...я...
А не получалось почему-то. Ни просто «отец», ни на том же мудреном языке, хоть он и помнил, как Линдале своему отцу сказал — atarinya... (И еще более странная мысль ему пришла: так тот, старший, Деньке, получается — дед?!)
А Линдале покачал головой и руку вперед вытянул, как будто хотел ему помешать сказать:
- Не нужно. Не принуждай себя. Да и я.... зря тебя дразню этим словом, filinque. Прости. Нет у меня такого права. Люди говорят, я слышал: «Не тот отец, кто породил, - они и грубее говорят, но по сути верно, - а тот, кто вырастил». Это вот и обо мне сказано. Не смог я тебя растить, отдал другим, а сам — только музыку играл... А тебя много добрых людей растили, и еще дорастят, - ты мне поверь, не останешься ты один.... А теперь — иди.
И снова — нет уже никаких ив, а Военный госпиталь вокруг, суетятся все, порядок наводят, императора ждут...
*
Словом, пошел с того дня Денька решительно на поправку, и поскольку снова получалось ясно головой думать, опять решил, что ему повезло. Прежде всего, что в живых остался, и даже чахотку не заработал — а ему и то, и другое доктора обещали. Теперь же они говорили про него всякие свои мудреные слова - «регенерация», «реконвалесценция», - но по смыслу скорее приятные, мол, «выздоравливает малец». Правда, его все равно пугали, что он на флейте играть теперь не сможет, а он тому поверил и долго печалился... А потом, уже после госпиталя, оказалось, что как немного окреп, то и играть смог.
А еще — откуда только Линдале это вызнал? - в самом деле оказалось, что не только списали его в отставку по причине полученных ран, но еще капитан Габаев — тот, что планы тех, кто на площадь пойти решил, знал, да не разделял, тот, кто как раз к нужному дню в Петербурге не был, случилась у него срочная поездка по семейным делам — так что и арест его миновал, только в Черноморский флот перевели.... в общем, это уже Габаеву повезло... Так вот, подал он прошения, чтобы ему взять на воспитание отставного Дениса Зябликова — и даже разрешение на это получил. В самом деле, повезло так повезло.
Только вот когда император к ним приходил, не вышло у Деньки заговорить с ним про фрегат: и у него слова нужные пропали, и тот ни о чем спрашивать не стал — по волосам потрепал и велел дать рубль на конфекты... И приговор он — как уж летом стало известно — всем виновным совсем другой удумал, никто на фрегате не поплыл!
А все-таки вышло так, что фрегат этот Денька еще увидел.
Было это через несколько лет, и жил он тогда уже у Черного моря, и был уже не Денька, а Денис, и порой — у тех, кого он, несмотря на молодые годы, ходил музыке частными уроками учить, - даже Денис Сергеевич...
И удивительное дело, даже Линдале за ним в те же южные края перебрался, и когда время от времени показывался во сне, то уже не в тех зарослях ив, а прямо здесь, на берегу местной бухты.
Но в тот раз поначалу увидел там Денис на берегу один только корабль. Он шел к берегу, и весь будто светился немного, да еще удивительно было, как он на такое мелководье идет, и ничего, на мель не садится? Но фрегат подошел к самому берегу, скинули мостки, сбежал по ним матрос... Даже вроде бы смутно знакомый, только очень давно, в Гвардейском экипаже еще... Лаврентьев, что ли? Он еще там, у Сената, совсем рядом стоял, а больше его Денис и не видел....
Так вот, сбежал он вниз и бодро отрапортовал:
- Докладываю: фрегат к погрузке готов! Предполагаемый курс — строго на запад!
Только... кому же это он докладывает, уж точно не Денису, а вокруг больше не души и не было только что. А теперь осмотрелся — есть! Да снова человек знакомый, да какой — капитан-лейтенант Бестужев. Да, все верно, он ведь по чину может и кораблем командовать... (А о том, что теперь должен он быть где-то в самой дальней Сибири, Денис вроде и помнил... да только для сна это не имело никакого значения.)
- Молодец, - говорит Бестужев, - вольно.
И поворачивается в сторону — а там еще человек появился, и тоже в морской форме и знакомый немного.
- Константин, - говорит ему Бестужев, - поднимайся на борт, посмотри, чтобы все в наличности и должном порядке было, а я покуда команду соберу.
Точно, думает Денис, это Константин Торсон, приходил со старшим Бестужевым такой человек, сумрачный, но не резкий, как Арбузов, а скорее печальный немного. Он еще часто разговоры с офицерами вел, что бы в российском флоте поправить.
Так что отправился Торсон на корабль, а к Бестужеву, глядь — подходят еще люди, кто знакомый, кто смутно... И все Бестужеву по форме докладываются, кто откуда прибыл.
- Лейтенант Мусин-Пушкин, скончался от лихорадки в крепости Гагра!
- Лейтенант Бодиско, убит в походе против горцев!
Это тоже - офицеры Экипажа были, хоть и не знал их тогда Денис особо близко. А вот и знакомый! И рапортует — лихо так:
- Лейтенант Арбузов. Провалился в прорубь зимой на рыбной ловле в Енисейской губернии! Из проруби выбрался! Хозяйке рыбой долги вернул! От горячки скончался! В ваше распоряжение прибыл! - и каблуками щелкнул.
Бестужев ему руку на плечо положил, и сказал — неофициально совсем:
- Рад тебя снова видеть, Антон.
А вот и еще знакомый, говорит тише и даже, похоже, волнуется немного:
- Мичман Дивов. Смертельно ранен в стычке с горцами. Умер в госпитале. Сына своего не увидел при жизни — он позже родится... - Тут у него голос дрогнул, и он не доложился уже, а спросил, - А где же... Беляевы? Мне бы им сказать нужно много, повиниться за прежнее...
А Бестужев посмотрел на него с сочувствием ответил:
- Миновали все прежние вины, мичман. А Беляевым на другом корабле плыть, для тех, кому и спокойная жизнь досталась, и мирная смерть... Как и брату моему Мишелю, как второму Бодиско... Но порт-то у нас один, еще встретимся!
И — сам встрепенулся, глядя в сторону, а там — кто-то подбегает, вроде молодой совсем (или кажется только в этом сумраке?), и не добегая, вытягивается в струнку и рапортует:
- Мичман Бестужев Четвертый из дома умалишенных прибыл!
И ближе подходит.... да это же брат Николая Бестужева, Петр! Тот самый, что всех их позвал бежать на площадь. А старший брат ему откликается:
- Благодарю за своевременное прибытие, мичман! Получили ли вы при отправлении сполна все вам принадлежащее?
- Так точно, господин капитан-лейтенант! Получил свой разум в целости, надеюсь им сполна воспользоваться. - И добавил уже «не по форме», - Очень рад этому... и тебе.
- А я-то как рад, Пьер... - откликнулся тот — и обнял брата.
Так и стояли какое-то время. Потом переспросил кто-то (Бодиско, что ли?):
- Похоже, все наши в сборе? Разве только Завалишина ждем...
- Не ждем, - покачал головой старший Бестужев. - Ему даже не на следующем корабле плыть, задержаться на берегу решил... Но небольшое пополнение будет еще — да вот уже, слышишь?
И точно, раздался позади топот, словно торопится кто-то изо всех сил... А вот он и подбежал, странно, подумал Денис, форма-то у него вовсе не морская! Встал, щегольски каблуками прищелкнул и отрапортовался:
- Драгунского полка штабс-капитан Бестужев, Марлинский тож! В сражении с горцами пропал без вести, затем что свалился раненым с высоты в горную реку. А река-то, господа, в море течет, на запад, а значит, не взыщите на мой сухопутный чин, ваш я!
- Конечно наш, брат, - кивнул ему Бестужев. - А теперь, пожалуй, и мне отпрапортоваться нужно. Капитан-лейтенант Бестужев, простыл до горячки на байкальском льду, пока смотрел в его черноту бездонную (не видали вы такого льда, господа!), от чего и скончался. Очень в агонии беспокоился за судьбу Севастополя...
- А что там с Севастополем? - переспросил удивленно Арбузов. - Порт хороший, разве что бора задует...
- А это, друг мой, уже после тебя было — мы ведь не по году здесь собрались, а по участи. Путь у нас еще долгий, я еще расскажу....
И Дивов спросил тоже, растерянно как-то:
- А ежели долгий путь, кто же сигналы подавать будет, да и просто музыкой нас развлекать в спокойный час? - осмотрелся вокруг, - Неужели... он вот, Денька Зябликов? Он же вроде на площади выжил, в отставку попал...
Сказал — и непонятно, так радуется он тому, что жив Денька-Денис, или нет, и если не рад, то почему же?
- Нет, не он, - покачал головой Бестужев, - нет его в судовой роли. Не его это корабль. Но без музыки не останемся, вышло нам указание другого музыканта на борт взять, поелику следует тем же путем... Да вот и он!
Бестужев показал рукой, Денис обернулся... и увидел Линдале. И как-то сразу вспомнил, как тот — уже столько лет назад! - серьезно пообещал: «Если они отправятся, непременно поплыву!»
И не менее ясно понял, что эта встреча их — выходит, последняя. Тот и не раз уж говорил, что уйдет своим западным путем, когда Денис подрастет... вот оно, значит, и случилось. Прощаться нужно.
Тут Денис и схитрил малость. Линдале его тогда не велел себя называть тем, кто он есть — отцом его — но речь-то шла вроде бы про слова на его мудреном языке, про «атаринью» эту, а про иные языки — вроде как и не шла...
Так что он подошел ближе, уткнулся Линдале головой в плечо и сказал негромко:
- Прощай, отец. Спасибо тебе за все, что сделал.
Линдале, понятно, заговорил о своем, как уж он умеет:
- Мало я сделал. Но больше — не смог, прости. Одна надежда мне — что теперь ты и сам умеешь слышать ту музыку, что в мире звучит, без моей флейты — у тебя и своя есть! Мир этот меняется, и многим кажется, - и нашего, и вашего народа, - что и музыка из него уходит, - да только это не так. Иначе бы и мира больше не было. Помни это, слушай ее — и играй сам. Она ведь и потому еще звучит, что ее кто-то играет...
Но тут старший Бестужев глянул в их сторону и сказал командным голосом, и надо же, у Линдале тоже чин военный, похоже, оказался:
- Роквен Ойосурелинде — (надо же, без запинки сказал!) - займите ваше место согласно судовой роли!
- Прощай, yonуа, - сказал Линдале, обнял коротко, и встал тут же чуть в сторону. - Может, и свидимся когда. Но очень, очень нескоро...
Улыбнулся — и побежал к кораблю, легко так. И флейта у него за поясом блеснула. Остальные, оказывается, к этому времени уже на борту были.
Прозвонил судовой колокол — и двинулся корабль от берега, как-то сразу, откуда только нужный ветер взялся? Вперед - и куда-то вверх к звездам, пока наконец сам в звезду не превратился и затерялся среди них... И все казалось Денису, что оттуда, от звезд звучит на границе слуха мелодия флейты.
А потом и утро пришло.
И в тот день, и в другие дни Денис все думал об этом сне. О том, что, похоже, не увидит он больше ни Линдале, ни всех тех, кто взошел на этот корабль. Даже во сне.
И о том, что, как это ни будь печально, забывать он их не намерен. Такую историю, понятно, не рассказать словами — не поверят. Или решат, что у него эта приключилась, об-стену-ударенция, пьяная горячка, в общем. А даже если написать, как Марлинский, фантастическую повесть, могут и не напечатать. Ежели про неведомое бессмертное существо, разом вроде лешего и Аполлона, еще может пройти, то вот про то, что девица хотела без венчания любиться, да сама предлагала, - такое цензура и задержать может.
Денис уже достаточно вырос и слыхал вокруг, чтобы знать: многое, многое в журналах не напечатают! Иногда и не угадаешь заранее, что и почему. Но уж хуже всего — если про других из команды того корабля писать. Это и вовсе дело безнадежное.
А вот если сочинить музыку... Даже не песню, а просто мелодию. И может, не одну. Те, что расскажут их истории. А уж на то, что там человек в своей голове подумал, когда музыку услышал, никакой цензуры, слава Богу, нет.
А значит, именно так он и сделает. Чтобы, как Линдале говорил, — музыка мира не умолкала.