Work Text:
Будь то насмешка отвернувшихся от их благословенной крови Богов или проклятие этих брошенных, рассыпающихся под давлением времени и непреклонной стихии стен — Харренхолл медленно проникает в его сознание, оплетая светлый и острый когда-то разум цепкими побегами. Деймон грезит наяву, и каждый фантом, каждое посланное видение произрастает из его внутренней тьмы, из лелеемых годами, а ныне возведённых в абсолют тайных желаний и страхов. И несть им числа.
Он плутает впотьмах смердящего, разлагающегося чрева замка, обнажённый в своих амбициях и обидах, распалённый игрой, правил которой не понимает до конца, снедаемый уязвимостью собственного положения — всегда лишь принц, сумеречная тень за плечом законного правителя, карающий меч, несущий чужую волю, верный пёс у подножия трона. Всегда второй.
Это знание кислым вином падает на язык, горечью ведьминого отвара опаляет гортань, толстой цепью сковывает нутро, заземляя, но нет той силы, что способна обуздать и покорить его, даже коленнопреклонный — он всё равно Таргариен. Он всё равно дракон, и лишь смирившись с несовершенством, отдавшись на волю алчущего фамильного безумия и пения пламенной крови, способен обрести покой и истинную, высшую цель.
Пока искушение под покровом ночи не пробирается в его постель, тонкими сильными пальцами сминая и без того рушащиеся границы между ныне зыбкой действительностью и больной, горячечной грёзой в очередной раз. Деймон смотрит на него: не плоть от плоти, но осколок его собственной души в колышущихся отблесках свечей.
— Тебя здесь быть не должно, — шепчет он хрипло; взгляд единственного глаза скользит по его коже, острее кинжала из валирийской стали впивается в гулко вздымающуюся грудь, а за ним следуют ладони, шершавые от меча.
— Но ты сам позвал меня, дядя.
Тяжесть чужого, обманчиво хрупкого тела на его бёдрах на миг даёт усомниться в нереальности происходящего, едкую усмешку хочется раз и навсегда стереть с этого порочного рта, но Эймонд склоняется над ним, длинными прядями щекоча его плечи, и Деймон лишь слизывает её губами, пробуя на вкус. Не так он себе представлял их первую встречу после долгой разлуки, иным грезился аромат, но Эймонд пахнет солью и ветром, кожей и дымным, жарким, густым дыханием дракона, и, едва ощутимо, шафраном и чёрной фиалкой.
Деймон жаждет к нему прикоснуться, забраться пальцами под чопорные одежды, ощутить гладкую упругость нетронутой солнцем кожи и твёрдость сухих, тренированных мышц, испробовать на вкус его возбуждение, прощупать границы ныне дозволенного, но позволяет себе лишь выжидать, в здравом опасении, что сладкий морок развеется под его касанием.
Эймонд не прячет усмешку, явно наслаждаясь его нерешительностью; тонкой работы застёжки послушно щёлкают, открываясь под его пальцами, тяжёлая ткань мучительно-медленно, дразняще сползает с плеч, обнажая нижнюю рубаху, шнуровка тугих, плотно облепляющих бёдра штанов сдаётся под натиском, как и выдержка Деймона.
Не в силах более оставаться немым зрителем, он укладывает широкие ладони на чужие колени, проглаживающим движением скользит ими выше к худым, узким бёдрам, чтобы обхватить, сжать, вытряхнуть Эймонда из штанов и тонких брэ, изучающе выгладить живот и рёбра, и каждый остро выпирающий позвонок, вцепиться в шёлковые волосы, гладко выскальзывающие из пальцев, намотать ухоженные пряди на кулак, болезненно натягивая — никогда не позволил бы настоящий Эймонд ему такой вольности, но в горячечном бреду, в этом диком, чарующем сне Деймон плавится от собственной жадности и вседозволенности.
Гибкий, сильный молодой дракон седлает его, притираясь к горячей, возбуждённой плоти, и это становится очередным откровением; ему давно не приходилось так остро, так одержимо кого-то желать, и Деймон то ли проклят, то ли обречён, как жалкое насекомое в липкой смоле, барахтаться во всепоглощающем пламени страсти, что раз за разом разжигают в нём отпрыски брата.
Эймонд выламывается в спине, принимая в себя влажную головку, тонкокостный, надменный, пьянящий и дикий, он то ли добровольно отдаётся, то ли берёт своё по праву, и Деймон, алчно разглядывая сверкающий в неверных отблесках свечей сапфир, занимающий место утраченного когда-то глаза, на долгий удар сердца забывает, насколько опасным в стенах Харренхолла может оказаться любой из мороков.
Он гладит впалый живот, подкидывая бёдра выше, протискиваясь глубже в шёлковую тесноту, рассчитывая получить лишь свирепый взгляд из-под щёточек длинных ресниц и надменное молчание, но его ожидает куда больше: сладкий, манящий стон, за ним ещё один задыхающийся, ласкающий слух всхлип, мелкую дрожь худощавых, точёных бёдер. Под всем наносным, под слоем плотной драконьей чешуи и семейных предрассудков и Эймонд тоже оказывается мягким и живым, тактильным, жаждущим, по-особенному хрупким, и видеть его изнанкой наружу — несбыточная мечта, осуществимая только в стенах этого проклятого места.
Деймон подавлен и слаб здесь, пуще всего голоден до выпестованной, хищной красоты, податлив грешным страстям, что раздирают на части его запятнанную душу, а Эймонд в его руках плавок и текуч, подобно жидкому металлу в горниле.
Он позволяет уложить себя на лопатки меж мягких подушек, смять волосы в горсти, убирая выбившиеся пряди с точёных скул, вылизать, выцеловать, выласкать зубами до багровых росчерков на бледной коже выставленное тугое горло, грубым вниманием к алеющим, влажно блестящим от слюны соскам выгрызть из него тонкий просительный скулёж, изметить его обнажённое, хрупкое только на вид, но такое сильное тело полукружиями кровавых укусов, пачкая драконьей кровью свой рот, а через томительные, долгие поцелуи — и его язык тоже.
Его длинные ноги словно созданы Богами, чтобы так правильно, так ладно укладываться в изгибы Деймоновых плеч, обнимать его, складываясь пополам и принимая каждый дюйм крепкого, крупного члена. Их соитие из затянутой, лишь раздразнивающей аппетит игры двух равных превращается в выматывающий, гневливый, горячечный поединок фанатично мятущихся душ.
С пробуждением терзавшие его грёзы и мороки растворяются, оставляя лишь дымку присутствия, но не прекращая нить за нитью подтачивать изнутри, чтобы с новой силой жадно наброситься на изъеденный разум в момент слабости. Деймон щурится, в неверном свете тонких солнечных лучей неохотно проникающих в его спальню, пытаясь ухватить, распознать следы чужого присутствия, но Эймонда — не крови от крови, но искры его огня — здесь быть не может: он в Королевской Гавани, в Красном замке. И всё, что Деймону остаётся в дар — фантом его вкуса и не дающая более покоя мысль о том, каким беззащитным и жарким он, вероятно, умеет быть.