Archive of Our Own

В первый раз доктор Сяо видит его на улице, сквозь стекло. Стоит в больничном вестибюле возле кофейного автомата: слегка помятый, растрепанный и небритый с рабочей ночи. Ждет, пока дракон-машина отфыркается и отплюется в бумажный стаканчик брызгами кипятка. Не ожидая подвоха, переводит взгляд за окно — и… ай-я. Натыкается на него.

У него — углепластиковая инвалидная коляска с электромотором. И хлопья снега в отросших по плечи растрепанных кудрях, на которые он небрежно накидывает капюшон пуховика. И шерстяной плед на коленях. И неприветливые хмурые глаза. Он стремительно катит вниз по пандусу от дверей терапевтического приемного, а скатившись, ловко тормозит, чтобы с легким заносом вписаться в поворот обледенелой дорожки. Следом, поскальзываясь на каждом шагу, идет высоченный громила с суровым лицом. Оба поворачивают к парковке и исчезают из виду. А Сяо Чжань еще несколько лишних минут стоит у окна: смотрит в пустое заснеженное пространство с горячим стаканчиком в ладонях.

Он и сам не понимает, что его так оглушило. То, что чей-то неизвестный пациент так молод? Так безнадежен? Так хорош собой? Он не первый и не последний такой. И все же, если бы Сяо Чжань курил, сейчас самое время было бы затянуться. Он почти без сомнений думает про пневмонию: очень похоже было по болезненному румянцу и синеве под глазами. И обветренным губам с подсохшими корочками. Колясочники вообще склонны к застою в легких, а что еще нужно для пневмонии в январе?

Когда доктор Сяо вспоминает про кофе, тот уже успевает порядком остыть. Сяо Чжань осушает бумажный стакан в два глотка и уходит, поспешно смяв его и бросив в урну. Курить ему незачем, справится и так. Не уметь этого — значит, быть профнепригодным.

***

Второй раз случается через пару дней. Точнее, не случается. Из неплотно закрытого окна в ординаторской на втором этаже тянет сквозняк; доктор Сяо встает, чтобы прижать раму как следует, и мельком бросает взгляд вниз. А там, внизу, по свежему снегу к дверям приемного катит та самая электрическая коляска, и тот же приметный громила бредет за ней вслед. Они по-прежнему — чьи-то чужие пациенты, но внутри все равно загорается любопытство. Так и тянет смотаться за кофе к шипящему и плюющемуся автомату в вестибюле, а вторым стаканчиком угостить терапевта — перекинуться парой слов про погоду и жизнь. Увидеть. Выяснить. Но нет; Сяо Чжань, конечно, не делает ни того, ни другого. Все это по меньшей мере неуместно, по большей — а какую преследует цель? Он только опускает жалюзи, чтобы надежнее отгородиться от ледяного дуновения. И возвращается за компьютер.

И лишь в конце дня, закончив все дела и не находя на расчищенной уборщиками парковке даже намека на след от тех самых колес, вдруг остро осознает: их ведь может не быть здесь ни завтра, ни послезавтра. Никогда. У него больше не будет возможности... — он и сам не знает, какой возможности, но его затапливает чувство пустоты.

— Эй, красавчик, — сигналят ему из-за спины. Ай Чэнь опускает стекло своего паркетника и выдыхает наружу колечко сигаретного дыма. — Запрыгивай, поболтаем.

— Привет, — садится к ней Сяо Чжань. — Ты все еще не дома? Что, дела сегодня на мази?

— Похоронные дела всегда на мази, — хитро улыбается Ай Чэнь. — Разве что один симпатичный доктор хорошенько потрудится, чтобы моя сделка состоялась не сегодня. — Она покусывает губы и барабанит пальцами по рулю; на руках у нее — красные кожаные перчатки, обрезанные по первую фалангу пальцев. — Ну, а ты? Чего такой грустный?

— Устал. Весь день старался, чтобы ты была без работы.

— Эй, смотри у меня, ты начинаешь мне дорого обходиться! — Ай Чэнь хохочет и толкается, хотя расстояние между креслами в ее огромной тачке тоже немаленькое. Сяо Чжань шутливо грозит ей пальцем. Ай Чэнь — бандитка, но она — единственное связующее звено между ним и этим городом. Она знает здесь каждого и охотно расскажет о любом: кто колотит жену, кто нажил цирроз, кто встрял в долги и торчит местным дельцам гораздо больше, чем нужно заплатить за лечение. А еще Сяо Чжань ей нравится. И ему приятна ее грубоватая симпатия.

— Говорят, у вас в приемнике был Ван Ибо, — сообщает Ай Чэнь, плавно выруливая с парковки. — Сяо Чжань непонимающе хмурится. — Ну, Ван Ибо! Все мои школьные подружки убивались по нему в сопли. Он был танцор и рэпер в мальчиковой группе — типа, корейского пошиба. — В последней попытке подсказать она ведет над рулем рукой и напевает: — Е-о, е-о!

— Не помню такого, — качает головой доктор Сяо. — Они точно были популярны? — Ай Чэнь энергично кивает, и он устало потирает бровь. — Ну, значит, отстал от жизни. Не следил в универе за модными группами. И что же, он был красавчиком?

— Не таким, как ты. Но на вкус и цвет, сам знаешь… — Ай Чэнь усмехается. — Танцевал, правда, как боженька. Девчонки визжали и бились в конвульсиях. — Она ностальгически улыбается и тут же — хмурится. — А потом наши с корейцами разлаялись, группа двинула кони, он было помыкался по плохоньким сериалам — да все без толку. Прибился помощником ведущего в какую-то стариковскую передачу на ТВ. А потом гляжу: он уже мотогонщик, и подружки мои покупают билеты в Чжухай на его соревнования…

— А потом? — холодеет вдруг Сяо Чжань. От очень плохого предчувствия.

И не ошибается.

— А потом подрезали его. На гонке. Правда, не той, куда мы мотались с девчонками, но и слава богам. Так подрезали, что он вылетел с трассы. И больше уже не встал. Ноги отнялись. Правда, когда врачи стали разбираться, сказали, мол: то, что по асфальту его провезло, это вовсе ни при чем, а на самом деле у него та же болячка, что у Стивена Хокинга. Которая не с детства проявляется. Ты, небось, знаешь, как ее?..

— Боковой амиотрофический склероз.

— Э-э… да. У него врожденное это самое. Хотя, по совести сказать, ну маразм же. Представь себе: был танцор и гонщик, а как слетел с мотоцикла — так на тебе! — врожденный склероз. Не бред ли!

Сяо Чжань машинально кивает. Они на главной улице города; Ай Чэнь мчит его вдоль длинной стены снега, насыпанной вдоль дороги снегоуборщиками, и эта стена высотой вровень с крышей машины, и просвета в ней нет.

— А ты не сможешь узнать, зачем он к вам приходил? — оборачивается Ай Чэнь к Сяо Чжаню. — И главное, придет ли еще?

— Смогу, — кивает Сяо Чжань куда-то за окно. — Но не смогу передать тебе, Ай Чэнь. Не обижайся.

— Ой, да как будто нужны мне ваши врачебные тайны! В гробу я видала. Ты намекни просто, есть ли смысл девочкам его покараулить — они не буйные, им бы только глянуть и попуститься. Ну, и это… если он вдруг совсем плох, тоже намекни. Чтобы наоборот.

Сяо Чжань качает головой и повторяет «нет». И начинается то же, что бывает у них каждый раз. Ай Чэнь возмущается и слово за слово затевает брань; кончается тем, что ехать дальше становится невозможно. Она тормозит у очередной мусорки на задворках жилого квартала, Сяо Чжань выпрыгивает из машины с коротким «спасибо, что подвезла», а вслед ему из открытого для обстоятельности окна еще долго несутся сердитые выкрики.

***

В третий раз они сталкиваются лицом к лицу. Ну, то есть, как — к лицу: высоченный громила втаскивает своего подопечного в приемное на руках. Тот без сознания, коляска остается на улице у входа. А доктор Сяо распахивает для них дверь. Сегодня снова его дежурство, но Цзюньнань и Минмин все еще на местах. Втроем они укладывают пациента на каталку и вытряхивают из пуховика. Регистрируют температуру под сорок, низкое давление и кардиограмму с признаками перегрузки правых отделов сердца. Больше недели сухого кашля с нарастающей температурой. Уровень сознания — средняя степень угнетения. Имя — Ван Ибо. Возраст — двадцать шесть. Сяо Чжань, не раздумывая, вкалывает ему в плечо жаропонижающую смесь, а к вене подключает детокс-раствор с антибиотиком. Никогда еще входить в вену ему не было так легко: даже при расслабленных руках сосуды выступают под кожей разветвленными жгутами, и можно было бы вовсе не смотреть — хватило бы одного скольжения кончиками пальцев по тонкой и мягкой коже предплечья. Тяжелая кисть безвольно свешивается с края каталки. Сяо Чжань осторожно поднимает ее и укладывает на живот. В этой руке как будто совсем не осталось никакого сопротивления силе тяжести.

Цзюньнань опускает на лицо пациента кислородную маску. А Минмин говорит:

— Ему нужна госпитализация. Я вижу в базе данных два ваших отказа за последнюю неделю, но сейчас не тот случай. Он может погибнуть. У него ведь есть страховка?

Страховки нет. Но сопровождающий, которого зовут Ван Яньянь, обещает заплатить за все.

— Десять тысяч юаней за одни только препараты, — подсчитывает Минмин. — Ему нужна КТ легких, высокие дозы антибиотиков несколько раз в день, противовоспалительные гормоны. Плюс койка — по семьдесят юаней в сутки.

Сопровождающий только отмахивается, утирая пот со лба с высокими залысинами. У него вид смертельно уставшего и до крайней степени несчастного человека.

— Денег хватит, — кивает он коротко. — Миллиардов, конечно, не держим, но за ценой дело не станет.

— А почему не купите страховку? — хмурится Минмин. — В его состоянии это — самое логичное решение, разве нет? Он ведь из-за этого отказывался от госпитализации оба раза, когда был у терапевта?

— Нет, — отмахивается Ван Яньянь платком. — Не из-за этого. Не хочу объяснять, это сложно. Просто делайте все, что надо. Деньги я внесу хоть сейчас.

— Что ж, вносите, — привычно распоряжается Цзюньнань. — За трое суток — минимум. Что скажешь, Чжань-Чжань: койка будет в пульмонологии?

Доктор Сяо качает головой.

— С завтрашнего дня, если удастся стабилизировать. Сегодня он останется за мной.

На этот случай в неотложном приемном есть палата для временного наблюдения. Обычно никем не востребованная, она — вотчина Сяо Чжаня. И для некоторых его пациентов уже бывала домом от пары недель до многих месяцев.

Он подхватывает одной рукой инфузионную стойку, другой покрепче берется за ручку каталки. И, пятясь, везет нового пациента — Ван Ибо — туда.

Там хотя бы нет сквозняков.

***

Аппарат мониторинга жизнеобеспечения мерно пикает, измеряя насыщение крови кислородом.

— Доброе утро, — Сяо Чжань останавливается в дверях. — Я доктор Сяо, ваш врач.

— Мне не нужен врач, — хрипло говорит Ван Ибо. Он лежит на спине и смотрит в стену. К Сяо Чжаню обращены только угол его челюсти, как будто вычерченный неведомым художником — любителем чистых и острых линий, и ухо с двумя едва заметными штрихами на мочке — следами давних проколов.

— Ситуация потребовала, — примирительно пожимает плечами Сяо Чжань. — У вас на КТ двухсторонняя сливная пневмония. По-хорошему, вам стоило согласиться на госпитализацию гораздо раньше.

Вдобавок к основной работе в срочном приемном он кружил возле этого пациента полночи. Детоксикация, контроль электролитов и газов крови, скачущая температура. Он может гордиться своим трудом. Сдавая смену, он переведет Ван Ибо к пульмонологам в состоянии, уверенно далеком от критического.

— Я и сейчас не согласен, — сообщает Ван Ибо безразлично. — Мне нужно уйти.

— Прямо сейчас это невозможно. Простите. Это прямая угроза вашей жизни. Но уже к вечеру будет понятно, есть ли ожидаемый эффект от антибиотиков, а завтра я смогу добавить иммуноглобулин для поддержки защитных сил. При хорошем раскладе — обещаю, через неделю вы сможете долечиваться дома.

— Что надо подписать, чтобы уехать сразу? — Ван Ибо нетерпеливо приподнимается на локтях. — И где мой телефон?

— Он у вашего друга. Послушайте меня, прошу. Всем понятно, что есть веская причина, по которой вы дважды отказывались остаться в больнице на прошлой неделе. Но хотя бы ради Ван Яньяня. Он на грани. И для него станет ударом, если с вами что-то случится, когда рядом нет врачей.

— Спасибо, я знаю, — падает Ван Ибо на подушку. — Только из-за Янь-гэ я сюда и приходил. Но лежать здесь даже ради него не смогу, извините. Надеюсь, он тоже меня когда-нибудь простит.

— Тридцать восемь и две, — хмурясь, подходит Сяо Чжань с бесконтактным термометром. — Господин Ван, вас сейчас просто не довезут… не знаю, куда вам нужно.

— Да и наплевать, куда. — Ван Ибо опять отворачивается. Смотрит в стену, и его челюсть вместе с ухом выражают непробиваемое равнодушие к аргументам. — Я здесь просто не останусь.

Сяо Чжань медлит над ним в глубокой задумчивости.

— Бесполезно уговаривать, да? — говорит наконец.

— Абсолютно.

— Что ж, у нас не тюрьма, — доктор Сяо устало сдавливает пальцами переносицу. — Считайте, я вас отпустил. Но раз уж ваш друг значит для вас хоть что-то, то согласитесь прокапать антибиотики внутривенно еще один раз. Последний. Это займет всего сорок минут. Мне так будет спокойнее, и вашему другу — тоже. Остальное я выдам в таблетках.

— Точно всего сорок минут? — Ван Ибо наконец поворачивается и смотрит Сяо Чжаню в лицо. Его прекрасные хищные глаза кажутся еще неприветливее, чем в тот первый день на улице. А тени под ними — еще глубже.

— Плюс-минус немного.

— Пойдет.

— Тогда вот документы, — доктор Сяо подбирает с тумбочки и протягивает Ван Ибо папку-планшет с закрепленным листком бумаги. — Стандартная форма согласия, сюда нужно вписать: введение иммуноглобулина. Это специфический иммунный белок, по сути — концентрат защитных антител. Я хотел добавить его завтра, когда будете покрепче. Но раз выхода нет, другого не остается.

— А на это разве нужно разрешение?

— Белок по-разному переносится. Бывают непредвиденные осложнения.

— Смертельные?

— Да.

— Что ж. Это тоже пойдет, — Ван Ибо приподнимается на одном локте и берет предложенную ручку. Размашисто ставит подпись, и Сяо Чжань машинально отмечает, что подписывается он на английском. «Бойзбэнд корейского пошиба», как говорила Ай Чэнь. — Но только имейте в виду. Если со мной что-то такое случится, то реанимировать себя я запрещаю. Запрещаю, вы поняли?

В подтверждение своих слов он перемещает руку Сяо Чжаня с планшетом поудобнее для себя. И дописывает в нижнем поле листа: «Я, Ван Ибо, НЕ ДАЮ согласия на проведение реанимации». Подпись, дата.

— У вас ведь остался номер Янь-гэ? — спрашивает он, закончив. — Позвоните ему, пусть приедет. И будет готов вызвать мне такси через сорок минут.

***

Когда он теряет сознание, все еще не выглядит таким уж непоправимым. Доктор Сяо отключает иммуноглобулин, вводит дексаметазон, добавляет адреналин. Думает о том, что закон Мерфи никто не отменял: как нарочно, такие вещи случаются за десять минут до ухода домой, после бессонных суток и с тем единственным из пациентов, у кого нет страховки.

Когда насыщение крови кислородом проваливается ниже девяноста процентов, он входит в фазу отрицания. Хватается за кислородную маску, судорожно выбирает между режимами дыхательной поддержки. Клянется никогда, никогда в жизни ни у кого из больных не идти на поводу, будь они неладны.

И только когда монитор жизненных функций с аварийным писком выводит на мониторе почти прямые линии, а опоздавший на работу Цзюньнань в свитере и джинсах громко говорит над плечом: «Восемь двадцать три, остановка дыхания», — только тогда в голове остается звенящая пустота.

Доктор Сяо смотрит на неподвижно лежащий под капельницей итог своей многочасовой работы. И не понимает, как такое могло случиться.

Взгляд Ван Яньяня, который на свою беду успел вернуться и присесть в углу — безжизненный, остановившийся.

— Ларингоскоп! — переходит Сяо Чжань к стадии гнева. И рывком протягивает Цзюньнаню ладонь. — Восемь двадцать три, интубация трахеи!

— Интубация? — Цзюньнань мотает головой. И ничего не кладет в протянутую руку, хотя обычно соображает быстро. — Чжань-Чжань, у него отказ от реанимационных мероприятий!

— Ларингоскоп! — повторяет Сяо Чжань с нажимом и вдвое громче. — Восемь двадцать четыре, Цзюньнань, нет времени!

— Ты с ума сошел? — старый друг хватает его за плечо. В его руке — подписанный Ван Ибо лист бумаги. Цзюньнань разворачивает его так, чтобы удобнее было читать, и сует Сяо Чжаню в лицо. — Вот он, отказ, черным по белому, а вот его подпись! Что ты собрался…

Сяо Чжань отталкивает его руку.

— Я не разбираю эти каракули, — говорит сквозь зубы. — Пусть возьмет пару уроков каллиграфии, если останется жив!

Он сам выдвигает ящик стола и хватает ларингоскоп. Цзюньнань отшатывается, он не собирается помогать. Но Сяо Чжань уже все решил. Он разрывает упаковку из стерильной бумаги, швыряя обрывки Ван Ибо на грудь, соединяет клинок инструмента с рукоятью и встряхивает, раскрывая. От щелчка на брюшке клинка загорается лампочка. Сяо Чжань не силен в этой работе, он не реаниматолог. Но кроме него ее здесь не сделает никто.

Он хватает Ван Ибо под мышки и подтягивает повыше до тех пор, пока голова у того не запрокидывается, свесившись за край каталки. Тогда доктор Сяо кладет руку ему на горло, приоткрывает рот. Входит между зубов кончиком клинка. Стараясь не коснуться их идеально ровных краев, осторожно продвигает инструмент в глотку, а потом еще глубже, в гортань. По спине течет пот. Спасибо небесам, в этой гортани можно танцевать — такая она просторная. В свете лампочки доктор Сяо высматривает голосовые связки. Прицеливается — и вот оно. По изгибу клинка проталкивает между ними тонкую трубку для интубации. И только тогда выдыхает.

Цзюньнань не делает ни единого движения. Не помогает даже присоединить трубку к аппарату искусственного дыхания. Зато аварийный писк прекращается сразу. Концентрация кислорода начинает расти. Слышно только всхлипы: это Ван Яньянь, он плачет.

— Это судебное дело, ты что, не понимаешь? — говорит Цзюньнань в ужасе. — Как ты будешь все это объяснять?

— Придумаю что-нибудь, — утирает лоб Сяо Чжань. Ему нужно в душ, а больничную форму можно буквально отжимать от пота.

Он запоздало представляет себе, как масштабно это все разлетится в интернете. Особенно в свете той истории, что уже стоила ему работы в Пекине.

Ван Яньянь утирает слезы краем рукава. И одними губами произносит: «Спасибо».

***

— Злится на вас, конечно, как демон из Диюя. — Ван Яньянь забрасывает в рот таблетку, пока кофейный автомат в больничном вестибюле расплевывает по бумажным стаканам бежевую пену. — Хоть и сказать не может. Но это, увы, ненадолго теперь… Великие боги, одно несчастье за другим.

Ван Ибо пришел в себя около двух часов назад. Но его общее состояние гораздо хуже, чем было. Болезнь Хокинга снова спрогрессировала скачком: придя в сознание, он обнаружил, что больше не может двигать руками. И утренняя остановка дыхания, вероятно, была вызвана той же причиной. Атрофия нервных клеток нарастает, от работы отключилась диафрагма.

— Если сможете, передайте ему, что мне жаль, — говорит Сяо Чжань.

— А мне-то как жаль, — Ван Яньянь опять зажмуривается, чтобы глаза остались сухими. — Я вызвал его родителей. И госпожа Ду тоже летит сюда вместе с каким-то медицинским светилом из Шанхая. Ибо согласился не отключаться от аппарата, пока не дождется их... Разрешил попрощаться. Скажите мне, неужели вот так все и кончится?

Доктор Сяо неосознанно покусывает губы.

— Может, и не кончится, — говорит нерешительно. — Откуда у всех такая уверенность, что это именно болезнь Хокинга? Я же так очевидно ошибся с чертовым иммуноглобулином!..

— Но руки-то отнялись.

— Руки могут отняться по разным причинам. БАС — это диагноз исключения, для него нет ни надежных анализов, ни надежных признаков. Его выставляют путем отбрасывания других вариантов, и никогда нельзя знать наверняка, что ничего не упустили.

— Как раз этим путем мы и шли, — вздыхает Ван Яньянь. — Обследовали с головы до ног и обратно. Денег-то он нам всем заработал достаточно, и мы вдоволь покатались с ним по разным клиникам: сперва в Пекине и Шанхае, потом в Сеуле и Бусане. Обошли всех врачей наперечет. Даже летали в Нью-Йорк. Ничего, кроме минимальных старых повреждений костных структур. Его нервная система чиста, и никаких проблем в ней нет. Ничего не повреждено. Просто не работает.

— Ему, наверное, тяжело было смириться.

— Да никто и представить себе не может. Движение было его жизнью. Как он танцевал! А как бегал! А гонял!.. Лыжи, сноуборд, серфинг, альпинизм, парашютный спорт, мотоцикл и до кучи — брейк-данс… Это была просто катастрофа.

— Поэтому у него и нет медицинской страховки? — догадывается Сяо Чжань. — Он решил, что жить ему больше незачем?

— Да ни хрена подобного, — неожиданно возмущается Ван Яньянь. — Он решил, что не хочет умирать в больнице. Но жить он хотел еще как, даже не думайте! Он очень сильный. Он не сдался. Он прошел экзамен на спортивного комментатора. Работал на гонках, на теннисных матчах, поддерживал киберспорт, записывал подкасты и продолжал выпускать песни. Вместе с экологами сделал фильм про защиту исчезающих животных. Он даже сюда приехал, чтобы вживую комментировать соревнования по сноубордингу. А весной хотел снимать в здешних горах черноголовых аистов…

Не удержавшись, он все-таки шмыгает носом.

— Простите, — говорит Сяо Чжань. — Я после ночи плохо соображаю, что говорю.

— Не извиняйтесь. Если бы не вы, его бы уже не было.

— Если бы не я, ему бы не стало хуже. И уж точно он не проводил бы свои последние часы в больничной палате, с трубкой в горле и без возможности сказать хоть слово.

Ван Яньянь не отвечает. Несколько долгих минут они стоят молча. Кофе горчит на языке.

Наконец, на электронные часы Ван Яньяня приходит сообщение.

— Его отец, — говорит он, бросив взгляд на экран. — Пишет, что они уже сели в такси в Шэньяне. Ну, вот и конец.

***

Ван Ибо отключают от аппарата искусственного дыхания через полтора часа. В палате — его мать и отец, Ван Яньянь (Сяо Чжань уже знает, что он был личным менеджером начинающего певца и актера — а потом стал Ван Ибо просто другом). Кроме них — еще женщина средних лет в твидовом костюме от одного модного дома и с брендовой сумкой от другого (это Сяо Чжань против воли узнает от Минмин). И профессор, которого она привезла с собой.

Сяо Чжань смотрит в палату из коридора, сквозь узкую щелочку между пластинами жалюзи. Женщина в брендовом твиде говорит что-то проникновенное, на ее лице — бездна скорби и смирения. Отец стоит возле каталки и с непроницаемым взглядом держит Ван Ибо за руку. Мать в углу молча вытирает слезы.

Врач подходит ближе, склоняется над каталкой с другой стороны. Отклеивает от щеки Ван Ибо пластырь, которым Сяо Чжань закрепил интубационную трубку, и счет начинает идти на секунды. Если все они правы, и это БАС парализовал диафрагму вместе с межреберными мышцами, то остановка дыхания неизбежно повторится прямо сейчас. И с этим совсем ничего уже нельзя будет сделать. Четыре, три: врач спускает воздух из фиксирующей манжеты на трубке, и та становится подвижной у Ван Ибо в горле. Два, один: ее плавно вытягивают изо рта, для этого не нужно ухищрений. И вот — все кончено. Аппарат искусственной вентиляции больше не дышит за пациента.

Ван Ибо несколько раз моргает. Закашливается. Смотрит по сторонам. Приподнимает голову и закашливается еще сильнее. Отец подхватывает его под мышки и усаживает, удерживая одной рукой, а другой энергично стучит по спине. Держит и держит, минута за минутой: пока Ван Ибо кашляет, пока хрипло ругается, пока приходит в себя. Поднимается шум. Все пытаются сделать хоть что-нибудь: мать подает бутылку воды, Яньянь протягивает полотенце. Думая, что в суете никто не заметит, отец гладит Ван Ибо по плечам и украдкой целует в растрепанную макушку.

Профессор говорит что-то в полной растерянности. Никто не обращает на него внимания. Сяо Чжань бы послушал, но в общем шуме ни слова не разобрать.

Одно ясно: Ван Ибо дышит. Никакого паралича диафрагмы у него нет. А значит, нет и болезни Хокинга. Все они ошиблись.

Хотя какое до этого дело доктору Сяо? Он всего лишь врач неотложного приемного. Для чего ему это знание и что с ним делать?

Но прежде, чем он отступает от жалюзи, Ван Ибо успевает повернуть голову в его сторону. Как будто чувствует присутствие, хотя видеть не может: доктор Сяо прячется очень тщательно. И все равно на секунду кажется — хмурый вопросительный взгляд обращен прямо к нему.

***

— Вот теперь мне за тебя страшно, — объявляет Цзюньнань. Он падает на продавленный диван в ординаторской и один за другим скидывает с ног мокасины. — Раз он остался жив, то может и подать на тебя в суд. А знаешь, где он работает? На ТВ! Возьмет и организует тебе от всего сердца огромные неприятности.

— Тебя ему все равно не переплюнуть, — не отрываясь от компьютера, успокаивает Сяо Чжань. — Ну, вылечу с работы в Фушуне. Не в Пекине же. И не с потерей специальности.

— Рад, что старого друга для тебя никто не превзойдет, — обиженно ворчит Цзюньнань. Сяо Чжань и сам знает, что несправедлив. Цзюньнань тогда тоже лишился работы. И в неотложном приемном городской больницы Фушуня они оказались вместе. — Да что он с тобой сделал и где наш милый обходительный Чжань-Чжань? Чего ты там так остервенело набиваешь?

— Объяснительную. — Доктор Сяо и в самом деле стучит по клавишам почти ожесточенно. Нужно разделаться с этим поскорее, чтобы в случае юридических проблем начмед Дин Лунь сразу мог хоть какую-то канву предложить адвокату.

— И что там у тебя выходит, позволь узнать? «Не хотел, чтобы он умер в мою смену», как в кино?

— «Не имел времени убедиться, что его решение было взвешенным и осознанным. И, кроме того, оно не было высказано мне в трезвой памяти и здравом уме».

— Вот ведь вывернул, — ерничает Цзюньнань. — А я, знаешь ли, слегка подозреваю, что из вас двоих не в здравом уме был ты. Никогда не замечал за тобой склонности к комплексу бога. А тут за километр пахнет судебными разборками, миллионными компенсациями — и ты лезешь на баррикаду! Можешь мне по-дружески объяснить, какого хрена было не дать этому телевизионщику спокойно умереть?

— Так, отстань от него! — вмешивается Минмин. И со звоном отключает микроволновку. — Что ты от него хочешь? Когда он в последний раз ел? А спал? — Она ставит перед Сяо Чжанем миску с бульоном и вонтонами. И поверх нее кладет палочки. — Нам всем надо успокоиться, а не трепать друг другу нервы.

— Спасибо, родная, — доктор Сяо отправляет документ в печать, а сам устало трет лицо ладонями. — Интересно, они его уже увезли?

— Я не видела, чтобы увозили. Видела, как начмед вел его родителей к себе. Должно быть, хотел принести извинения.

— Что-то мне кусок в горло не лезет… — обреченно говорит Сяо Чжань. В душе у него мучительно и неспокойно созревает решение: знание, с которым неизвестно, как быть, требует вполне конкретных действий, а из них потихоньку вырисовывается смутный и неясный, но все-таки — план. В конце концов, доктор Сяо ставит подпись на выкатившемся из принтера листе — и сдается. — Мне нужно пройтись. Я скоро вернусь.

— Эй, ты куда это опять собрался? — возмущенно вскидывается Цзюньнань. Но не успевает: доктор Сяо уже за дверью, и не бежать же за ним по коридору без мокасин, в одних носках? — Даже не вздумай к нему приближаться! Ты совсем свихнулся, что ли?..

Сяо Чжань хочет надеяться, что нет.

Но особой уверенности уже не испытывает.

***

— Поговорим? — разворачивает он единственный в палате стул спинкой в сторону Ван Ибо. Нащупывать контакт по-доброму он больше не будет, это уже один раз не сработало. Но когда-то в юности доктор Сяо играл в студенческом театральном кружке. Может, еще и сейчас справится.

Он вальяжно усаживается на стул верхом и ставит на тумбу возле каталки поблескивающую в электрическом свете маленькую ампулу.

Это его ставка. Ван Ибо поворачивает голову с явным намерением сказать что-то нелицеприятное. Но, увидев ампулу, замирает.

— Что это?

— Что надо, — отвечает доктор Сяо. — Я украл из больничной аптеки. Как раз для таких случаев, как твой.

— Вау.

Если взгляд Ван Ибо и раньше казался Сяо Чжаню холодным, то сейчас он просто не нашел бы нужных слов для этого ледяного презрения. Но ему все равно, он в броне.

— Не то чтобы я был в чем-нибудь виноват. Реакцию на иммуноглобулин сложно предсказать, и вводить его сегодня было рано. Но все же тебя доставили ко мне парализованным по пояс, а не по горло. И я готов тебе… помочь.

— Что, вот так просто?

— Не бесплатно, конечно.

Ван Ибо становится смешно.

— Ну, допустим, — ухмыляется он. — Сколько ты хочешь?

Сяо Чжань выдерживает паузу, прокручивая в уме образы хищных героев кино. Его безусловные любимцы — Виктор Франкенштейн в исполнении Кеннета Браны и доктор Лектер Энтони Хопкинса.

— Сутки. — На случай, если что-то в его словах непонятно, он переводит взгляд на старые настенные часы. — Считая с этой минуты. — Ван Ибо поднимает брови, и выходит у него поразительно красноречиво. — На эти сутки ты — мой пациент. Ты не споришь, не возражаешь, не упираешься. Ни от чего не отказываешься. Держишь свое ценное мнение при себе, а мне отвечаешь только «да, док» и «как скажешь, док». И делаешь, что говорю. Завтра я либо поставлю тебе обоснованный диагноз. Либо введу внутривенно содержимое этой ампулы, и все будет, как ты хотел. Уговор?

Ван Ибо долго смотрит на него с тем же зашкаливающим недоумением. Потом устало прикрывает глаза:

— Это не ответ. Я хочу понимать, зачем ты это делаешь. — Он слегка приподнимает голову и, осененный идеей, вдруг оглядывает Сяо Чжаня с головы до ног. — Ты случайно не гей?

— А был бы геем — сразу бы запал на тебя? — отвечает Сяо Чжань насмешливо. — Ты уверен?

— Почти. — А Ван Ибо совершенно спокоен. — В чем тогда дело? Амбиции? Хочешь оказаться умнее всех?

— Ну, окей, — кивает доктор Сяо. — Будем считать, что не договорились.

Он встает, небрежно перекидывая ногу через сиденье стула, и тянется забрать ампулу. Но ставка сыграла. Ван Ибо нервно облизывает губы и говорит:

— Стой. Ты прав. Мне наплевать.

До ампулы Сяо Чжань так и не дотягивается.

— Можешь считать, что я люблю трудные загадки, — снисходит он. — И не люблю разгадки «на отвали». Так ты согласен?

— Да. Хотя мне хотелось бы гарантий. Как я пойму, что ты не лжешь и сделаешь, как обещал?

Сяо Чжань долго молчит.

— Если я обману тебя, — говорит он наконец, — ты заявишь в полицию о нашем уговоре. И о моем пренебрежении твоим отказом от реанимации. Это будет стоить мне диплома и лицензии: моя репутация уже была однажды сильно подмочена, и этого хватит, чтобы меня утопить. Раньше я работал нейрохирургом в больнице Хэпин.

— А в Фушуне как оказался?

— Не повезло. Один из моих пациентов умер после операции. А она была сделана нелегально.

— Не сказать, что я удивлен.

— Тем проще. Но обманывать тебя мне незачем. Ты и сам знаешь, что твой случай даже отдаленно не похож на случай Хокинга. Как и на любой другой случай БАС. Я просто это докажу.

— Как посмотреть. Хокинг в универе был капитаном команды гребцов.

— Важно не это. Атрофия нейронов требует времени. Несколько месяцев до паралича пациенты с БАС страдают от мышечных подергиваний, спазмов и болей. А еще они спотыкаются на лестницах и теряют внятность речи. Никто из них не приезжает в больницу прямо с гоночной трассы. И не может работать комментатором на ТВ еще несколько лет потом.

Ван Ибо закрывает глаза.

— От того, что ты это знаешь, и я это знаю, ничего не меняется. Если это не БАС, тогда что?

— Мне нужно больше данных.

— У тебя будут двадцать четыре часа. А дальше ты либо сделаешь, что обещал, либо будешь иметь дело с Янь-гэ.

— Очень хорошо, — кивает Сяо Чжань. И, стараясь ничем не выдать облегчения, нарочито небрежно и лениво подхватывает ампулу с тумбы. Прячет в кармане. Переводит дух. — Для начала попроси родных, чтобы оставили тебя одного. И желательно в этой же палате. Скажи, что тебе нужен отдых. Завтра им можно будет прийти: либо встретишь их новостями, либо попрощаешься насовсем. Но начать мне нужно прямо сейчас. Времени нет.

— Да, док, — отвечает Ван Ибо с ядовитой покорностью. Его сарказм выглядит таким серьезным, что хочется стукнуть по башке и жаль, что нельзя. — Слушаюсь, док.

Одними губами он беззвучно добавляет что-то еще, но Сяо Чжань решает не обращать внимания. Он выиграл в эту игру свою чистую совесть, но расплатится вечной тяжестью на сердце. Даже плохой конец в истории Ван Ибо для него самого станет хэппи-эндом. А для Сяо Чжаня — нет. Никогда.

***

Он возвращается, едва за родителями Ван Ибо закрывается дверь. Поднимает его с постели и перетаскивает в инвалидное кресло. Катит в больничное крыло, оборудованное для магнитной томографии; Ван Ибо пытается объяснить, как включается электромотор, но Сяо Чжань не хочет терять время. Ван Ибо спрашивает, зачем проводить МРТ, если он уже делал ее не менее пятнадцати раз за последние пять лет и ни разу не нашел ничего, кроме следов древних травм. Но хищный доктор Сяо Чжаня не отвечает на дурацкие вопросы. В зале с томографом как раз никого нет. И это большая удача.

Доктор Сяо торопливо подгоняет наушники по размеру растрепанной головы и цепляет их Ван Ибо на уши. Укладывает его на кушетку томографа и уже привычно, почти не глядя, ощупью подключает к вене шприц-колбу с раствором для контрастирования. А когда все готово, задвигает Ван Ибо в зияющее жерло аппарата, как пирог в духовку. Да простят его все домашние боги, которые с самого переезда в Фушунь не видели Сяо Чжаня возле нормальной духовки с нормальными пирогами.

Программа сканирования мозга и сосудов работает сорок минут. Томограф переходит с писка на грохот, а с грохота — обратно на писк, выводит то заливистые трели, то барабанную дробь. Звуки беспощадно громкие и неровной пульсацией отдаются в уставшей голове. Но Сяо Чжань не уходит, не может уйти. Утро научило его не доверять Ван Ибо ни в чем.

— Интересно, кто за это заплатит, — ворчит Цзюньнань, усаживаясь рядом. — Страховки-то у него как не было, так и нет.

— Не последний кусок доедаю, — пожимает плечами Сяо Чжань. — Буду считать, что эти деньги пошли на улаживание конфликта в досудебном порядке.

— Ну, совсем приехали. — Цзюньнань выразительно закатывает глаза. — Вот возьму и нажалуюсь на тебя Ай Чэнь! Скажу, что растрачиваешь все ее будущее состояние неизвестно на кого!.. Эй, ты чего это? Что смешного?

Объяснять слишком долго и совсем нет желания. Сяо Чжань закрывает лицо руками, представляя себе реакцию Ай Чэнь. И смеется, смеется, смеется, пока на глазах не выступают слезы.

Должно быть, это нервное.

***

— Хороших новостей нет, — говорит он, расставляя вокруг постели Ван Ибо инфузионные стойки. — У тебя два тромба в ветвях средних мозговых артерий. Это самая вероятная причина паралича рук. Клетки в той зоне мозга ответственны за движение, и обескровливание привело к их выключению. А сами тромбы возникли из-за сгущения крови на фоне лихорадки, застоя в легких и общей неподвижности. И, конечно, иммуноглобулина. Тебе не повезло.

Лицо Ван Ибо почти не меняется. Он очень хорошо контролирует себя. Ни страха, ни интереса почти не разглядеть, и Сяо Чжань скорее угадывает их, чем видит на самом деле.

Но они есть. Их не может не быть.

— И что ты собираешься делать?

— Ликвидировать тромбы, пока повреждение двигательной коры не стало необратимым. — Сяо Чжань закрепляет на стойках прозрачные флаконы с физиологическим раствором и декстрозой. А на тумбу ставит стерильный лоток с пригоршней ампул и шприцев. — При ишемии ткани мозга на это дается не больше шести часов, и почти все они уже истекли.

— И как это делается?

— Обычно? В рентген-операционной. Будь мы в Пекине, в скоропомощной больнице нужного профиля, я уже пунктировал бы тебе бедренную артерию. — Ван Ибо едва заметно морщится, а Сяо Чжань, набирая лекарства в шприц, продолжает: — Взял бы гибкий и тонкий атравматичный проводник, прошел бы им вверх до аорты, а потом осторожно — дальше: в сонную артерию и в среднюю мозговую. Подцепил бы тромб специальной ловушкой и вытащил тем же путем. А потом разбудил бы тебя от наркоза с гигантским синяком на бедре и пузырем льда поверх. И прямо на столе попросил бы сжать мою руку.

Ван Ибо терпеливо молчит.

— Но здесь это невозможно, как ты понимаешь.

— И все же тебя это не останавливает.

— Нет, — Сяо Чжань невольно улыбается. — Меня это не останавливает.

У него почти готовы четыре смеси для введения. Две он придвигает поближе, подсоединяет к флаконам системы для капельной инфузии. И говорит:

— Есть еще один способ. Пока не истекло время, тромбы можно растворить, как засоры в трубе. Для этого в кровеносную систему заливается большое количество расщепляющих сгустки препаратов.

— Но у меня нет страховки, — хмурится Ван Ибо. — А деньги, что Янь-гэ внес вчера, уже должны были кончиться.

— Не страшно. Все это я тоже украл.

— Ну ты, конечно…

— Что?

— Да так.

— Вот именно. Лучше подумай о чем-нибудь хорошем напоследок. Гарантий я не даю. Твоя кровь временно прекратит свертываться, и из любого сосуда может потечь так, что не остановишь. А у тебя кашель и сливные очаги в легких.

Ван Ибо прикрывает глаза.

— Не забудь, что я не давал согласия на реанимацию.

— И в мыслях не было. Больше того, я предлагаю тебе дополнительный повод умереть. Чтобы перекрыть избыток расщепляющей активности, я буду по капле переливать тебе кровь.

Кровь у него в карманах халата. Два вакуумных пакета, в общей сложности половина литра. Их он подвешивает к отдельной инфузионной стойке.

— Ее ты тоже украл? — спрашивает Ван Ибо сухо. И голову приподнимает на подушке. И тон у него такой, что Сяо Чжань неожиданно для себя останавливается.

— Нет, — он сдвигает рукав халата, чтобы открыть локтевой сгиб с заляпанным кровью пластырем. Очень неудобно клеить пластырь носом и зубами, пока рукой вытаскиваешь из вены иглу. — Крови у меня хватает.

Взгляд Ван Ибо меняется. Несколько долгих секунд он молчит. А потом падает обратно на подушку.

— Кажется, я должен сказать тебе спасибо.

— Упаси тебя небо.

— Почему?

— Во-первых, у нас с тобой разные группы. Я же сказал, ничего хорошего в этом нет. Моя плазма содержит вещества, которые сразу начнут разрушать твои кровяные тельца. А твоя плазма будет делать то же самое с моими. Все это будет сопровождаться лихорадкой, ознобом, высвобождением токсичного железа, свободного кислорода и другой тяжелой внутриклеточной химии. Знаешь, от чего погибли все первые подопытные, когда люди догадались переливать кровь от человека к человеку, но еще не выяснили, что это иммунная бомба? Вот от этого.

Ван Ибо не отвечает.

— Из-за этого мне придется дать тебе наркоз, — продолжает Сяо Чжань. — Без него ты просто не выдержишь. Это вдобавок к антибиотикам. И противовоспалительным гормонам. В общем, не благодари.

Он уже привык не ждать, что Ван Ибо покажет страх или волнение. Но когда тот только хладнокровно спрашивает: «А во-вторых что?» — это все равно впечатляет.

— Ну, это все было у тебя «во-первых», — поясняет Ван Ибо терпеливо. — А еще?

— А, да. Еще я под наблюдением из-за контакта с ВИЧ. Мне провели профилактическую терапию, но до сдачи окончательных анализов еще месяц. Это уже мелочи, правда?

Ван Ибо почему-то становится весело. По крайней мере, по звуку, который у него вырывается, очень на это похоже.

— На операции поранился? — спрашивает он зачем-то.

— Нет. По случайности связался с человеком, с которым нельзя было связываться.

— Идеальное комбо, — констатирует Ван Ибо. — Да. Это мелочи.

— То есть, ты по-прежнему согласен? — уточняет доктор Сяо.

— Разумеется.

— И готов.

— Готовее некуда.

Он врет: к такому нельзя быть готовым. Но времени в запасе не осталось уже нисколько.

— Первым начну вводить анестетик, — обещает доктор Сяо. Вскрывает спиртовую салфетку и поудобнее укладывает руку Ван Ибо, выбирая вену покрепче. — Сначала закружится голова, а потом ты уснешь. Дыхание при этом не остановится; кислород, если что, я подведу. Вообще, наркоз хорошо смягчает большую часть острых иммунных реакций. Так что не бойся. И держись. И, на всякий случай — прощай.

— Сяо Чжань, — неожиданно говорит Ван Ибо, когда тот уже склоняется над иглой. Доктор Сяо вздрагивает. Он и не думал, что Ван Ибо запомнил, как его зовут.

— М?

— Спой мне? На сон грядущий.

— Кх… о, боги, я не умею, — а Сяо Чжань уже успел решить, что Ван Ибо передумал. Собраться заново ему не так-то просто. Он входит в вену, сосредоточенно хмурясь. Да помогут им обоим милосердные предки.

— Это неправда. У тебя красивый голос, и тембр приятный, даже когда просто говоришь. Не может быть, чтобы ты не пел.

— Я пел, но очень давно, — доктор Сяо фиксирует иглу пластырем и только потом — пожимает плечами. — Ладно. Только не говори потом, что я не предупреждал.

Он осторожно подводит анестетик — медленно, по капле. Ван Ибо закусывает губы. Его взгляд начинает туманиться.

— «Жду, что ты станешь ярчайшей из звезд», — негромко выпевает для него Сяо Чжань: все-таки они не одни в больнице. — «Но тепло свое я пошлю тебе вслед: пусть летит за тобой, в ледяной дали согревая».

Ван Ибо засыпает, не дослушав. Его веки опускаются, ресницы отбрасывают длинные тени. Лицо становится безмятежным, а дыхание — ровным.

Сяо Чжань выставляет на инфузионном насосе самую безопасную скорость введения. Несколько секунд пересчитывает капли, не доверяя механизму. А потом подключает к другой руке раствор фибринолитика. Его придется чередовать с кровью интуитивно. И вручную. Под контролем параметров свертывания и неврологических симптомов.

— «Сквозь холод чужих галактик пусть к тебе долетит крупица тепла», — тихонько поет Сяо Чжань, пока есть время. Он и в самом деле очень, очень давно не пел: с тех самых пор, как случился скандал, как пришлось уволиться, а потом и уехать. — «И, согретый ею, ты вспомнишь меня. А я все еще буду петь для тебя».

Капли падают медленно и вязко: каждая сперва нарастает ленивым шариком, потом на пару секунд зависает, противясь неизбежному, потом неохотно срывается. Ван Ибо едва заметно хмурится во сне. Сяо Чжань думает о тех химических молекулах, что сейчас движутся, подхваченные током его крови. Все теперь зависит только от них. И от него.

— «Мерцай, мерцай, маленькая звезда», — поет Сяо Чжань. — «Среди тысяч других я всегда отыщу тебя. Твой свет — это свет моего одиночества».

Дальше он не помнит, а досочинять не хочет.

***

Когда начинает темнеть, он звонит Ван Яньяню: с Ван Ибо нужно остаться на ночь. А заодно просит Минмин, чтобы присмотрела за ними обоими. Сегодня ее дежурство, она заглянет пару раз. Ван Ибо крепко спит, но ничего медикаментозного в этом уже нет. Просто сон человека, измотанного долгим и тяжелым днем.

Сам Сяо Чжань комом запихивает в рюкзак одежду, которую не снимал больше суток, и едет домой. В коридоре он замечает Ай Чэнь — та болтает с медсестрами. Завидев ее, доктор Сяо спускается по другой лестнице.

Дома его встречает дед. Они живут в Фушуне вдвоем: мать и отец — в Чунцине, но перебираться туда после увольнения Сяо Чжаню не захотелось. Тогда ему казалось, что он устал от больших городов. Сейчас кажется, что здесь, в заснеженной глуши, ему хотелось спрятаться.

Дед разогревает ему ужин и наливает рисовой водки.

— Что-то ты сам не свой, — говорит, пытливо вглядываясь в лицо. — Опять кому-нибудь муж башку проломил?

Сяо Чжань только качает головой.

— Жена проломила? — продолжает дед. — Машина сбила ребенка? Юная девушка неизлечимо больна?

— Нет, — вздыхает Сяо Чжань над тарелкой. Дед у него мировой, он поймет. Но объяснить все равно нелегко. — Просто… очень тяжелый пациент. Двадцать шесть лет. Умирает. И никто не знает, от чего. Но главное — он… такой… — Сяо Чжань поводит рукой, сам не понимая, что хочет этим обозначить. — Он не жалуется. Не боится. И не просит ему помочь.

— Однако! — дед уважительно поднимает брови. И тут же хмурится. — А ты, стало быть, сам себя назначил тем, кто будет за него в ответе?

— Не совсем. — Сяо Чжань пытается быть честным. В словах деда немало правды, недаром он хорошо его знает. Но есть и кое-что еще. — Я занимался им по дежурству и очень серьезно ошибся. Это едва не стоило ему жизни. И вот теперь я пытаюсь исправить ошибку — и сам не знаю, что опаснее: его болезнь или мое лечение…

— Ну, а он что говорит?

— Что ему все равно. И что он не хочет жить. Только я не верю.

— Плохи дела, — задумчиво подытоживает дед. — И его, и твои.

Сяо Чжань согласно жует. Он и так это знает.

— Ты можешь от него отказаться? — спрашивает дед, помолчав.

Сяо Чжань отрицательно мотает головой.

— Меня никто не держит. Но я не откажусь.

— А долго он еще протянет? — ход мысли деда совершенно безжалостен.

— Точно нет, — Сяо Чжань вспоминает об уговоре. Волновать старика такими подробностями ни к чему. Но утром ему придется увидеть результат своей отчаянной попытки. И если не повезет — разбираться с обещанием, которого нельзя было давать, но он дал, и теперь будет им раздавлен.

— Выходит, от тебя требуется не так уж много, — прикидывает тем временем дед. — Всего лишь — с достоинством принять неотвратимое. Давай так. Сейчас ты поешь, а после — возьмешь топор и пойдешь колоть дрова к соседу Чжану. Переколешь и сложишь в поленницу все, что у него есть. А потом упадешь спать без снов, и утром уж будь что будет. Если он так хорошо держится, то и тебе надо держаться не хуже.

Сяо Чжань кивает. Хотя так, как Ван Ибо, не сможет никто, это ясно, как день.

— Я с тобой пойду, — обещает дед. — Прослежу, чтобы не поранился. От избытка чувств.

***

Сяо Чжаня не хватает надолго, не хватает вообще почти ни на что. Дед отбирает у него топор всего через полчаса работы на морозе. А эффект уже достигнут. Сяо Чжань падает в постель и засыпает, едва коснувшись подушки.

Но сны ему снятся все равно. Сначала — танцпол в ночном клубе в Шэньяне: подсвеченная алым полутьма и электронный ритм, жар разгоряченной толпы и вспышки стробоскопа, рассекающие хаотичное движение тел на стоп-кадры. И он сам — в этом колышущемся под музыку море. А напротив — неприветливый и тяжелый взгляд, застывший в мерцании света; танцующий фон калейдоскопически рассыпается и собирается заново, а Ван Ибо не двигает ни одним мускулом, неподвластный ни свету, ни музыке. Он как будто заколдован, и Сяо Чжань идет к нему сам. Он в жизни не видел никого красивее и не может ничего с собой поделать. Он с трудом пробирается все ближе и ближе, то протискиваясь между танцующими, то уворачиваясь от протянутых рук. Пока не оказывается совсем рядом. Электронный бит ускоряется вместе с ритмом его сердца. Вспышки света частят, заставляя закрыть глаза. Но он немножко подглядывает из-под ресниц, даже когда склоняется: Ван Ибо с ним, Ван Ибо ждет его, смотрит внимательными, чуть расширенными глазами. И его губы размыкаются, когда Сяо Чжань целует их, чтобы расколдовать.

Потом — запертая туалетная кабинка: они сталкиваются грудью к груди и целуются, задыхаясь; за спиной у Сяо Чжаня — прохладная металлическая дверь, он приваливается к ней затылком и лопатками, обтянутыми влажной футболкой. Ван Ибо прижимается лбом к его лбу. Губы у него припухшие, влажные и горячие. Сяо Чжань одурманенно ведет по ним кончиками пальцев. Ван Ибо тем временем расстегивает и спускает вниз его джинсы вместе с бельем. А потом перешагивает через них, чтобы оказаться между бедер, и стоять сразу становится невозможно: одна нога Сяо Чжаня проезжается по полу, а другую Ван Ибо, не дожидаясь, подхватывает под коленом. Потеряв опору, Сяо Чжань хватается за его плечи. Обеими руками обвивает шею. Запрокидывает голову и прижимается щекой к щеке. Сердце у него бьется часто и гулко. Ван Ибо кое-как расправляется с застежкой на своих штанах и подтягивает Сяо Чжаня повыше, чтобы сжать в ладони оба члена разом. Перед глазами плывут цветные пятна. Сяо Чжань впивается пальцами в чужую спину, пытается гладить, пытается ласкать. Ничего не выходит: его бьет крупная дрожь. Сильные пальцы на члене слишком хороши, ритм у них животный, а нажим — пьянящий. Сяо Чжань стонет, не слыша себя, и гнется в чужих руках, желая большего. Ван Ибо что-то шепчет в висок, но Сяо Чжань не разбирает слов. Ему слишком хорошо. Он кончает, забрызгивая их обоих до самого горла. И в эту самую секунду — просыпается.

***

Что ж. Его подсознание всегда было циничным и бесстыдным. И ему, этому подсознанию, не жаль никаких красок, когда разумная часть Сяо Чжаня пытается игнорировать что-то, что животной тьме его сердца кажется важнее всего.

***

Утром он приезжает на работу пораньше. Но заставить себя сразу зайти к Ван Ибо не может: оттягивает плохие новости и отсрочивает точку невозврата. Спускается к кофейному автомату в вестибюле и привычно давит на кнопки, рассчитывая если не на заряд бодрости, то хотя бы потянуть время. Забирает свой стакан кипятка с пеной пополам — и, обернувшись, с удивлением обнаруживает за плечом шанхайского профессора.

— Доброе утро, куда тут у вас нажимать?.. О, ну конечно, он не принимает к оплате карты. Какой допотопный механизм…

Сяо Чжань молча достает из кармана мелочь. Ему нравится думать, что карта профессора не считывается по другой причине: из-за того, что кофейный дракон, живущий внутри автомата где-нибудь в отсеке для сухого молока, негостеприимен и недоверчив к приезжим. А вовсе не потому, что техника старая и неисправная.

— Оставьте ваш вичат, — говорит профессор. — Я все переведу. Вы, я полагаю — доктор Сяо, который по ошибке подключил Ван Ибо к аппарату искусственной вентиляции. Верно?

— Так и есть.

— Ну, а я — доктор Хэ, что приехал его отключить. Весь день вчера хотел взглянуть на вас. С тех самых пор, как госпожа Ду мне позвонила.

— И чему же я обязан?.. — настораживается Сяо Чжань.

— А вы не догадываетесь? БАС — без преувеличения, одна из самых кошмарных неврологических болезней. Жить парализованным в ожидании того, что в скором времени перестанешь дышать — что может быть хуже? К тому же, случаев длительного выживания с этим диагнозом за столетия наблюдений известно ровно два. Один — у Стивена Хокинга. Да и второй — такой же уникальный. Как можно было при таких вводных пренебречь отказом от реанимации? Это был его шанс спокойно уйти, а вы украли его — и чего ради?

Сяо Чжань ловит себя на глубокой солидарности с кофейным автоматом. Тот, пожалуй, был совершенно справедлив в своей неприязни.

— Если что, я ни о чем не жалею, — предупреждает холодно.

— Ну еще бы. Знаете, неврология не каждому дается. Недаром это самая интеллектуальная область медицины. Некоторые рождаются для работы в срочном приемном.

— И я очень рад, что встретил Ван Ибо именно там.

— Да вы наглец. И как вас только взяли в больницу Хэпин!

— Я там не был неврологом, — Сяо Чжань вежливо улыбается. — И у меня другая парадигма. А сейчас — простите, мне нужно идти.

Профессор возмущенно говорит что-то еще, но Сяо Чжаню в самом деле пора. Он выбрасывает стакан и шагает прочь, заложив руки в карманы больничной униформы. В левом как раз вибрирует телефон. «Доктор Сяо, вы в больнице? — это от Ван Яньяня. — Прошу вас, зайдите, как только сможете».

Тянуть дальше совсем некуда. Впереди точка невозврата, и ее нужно пройти.

***

В приемное Сяо Чжань вбегает запыхавшимся. Привычно уворачивается от движущихся по коридору каталок и открывающихся навстречу дверей. Как мантру, повторяет про себя, что готов ко всему, и особенно — к самому худшему. Потому что профессор Хэ прав. Если ничего не вышло, если Ван Ибо обнаружится в том же состоянии, что вчера утром, и скажет то же, что говорил — Сяо Чжань поможет ему уйти. Он дал слово.

Он отпустит его на свободу.

Дверь палаты временного наблюдения слегка приоткрыта. Доктор Сяо мучительно зажмуривается перед тем, как ее распахнуть.

И замирает. Нет, черта с два он готов.

Ван Ибо встречает его, сидя в кровати в окружении своих родных. Для надежности он упирается лопатками в стену — но тем не менее, сидит. А еще вертит в пальцах, беспокойно пощелкивая крышкой, какую-то почти игрушечную мелочь: это мини-бритва, не сразу понимает Сяо Чжань. От облегчения у него самого едва не слабеют коленки. А Ван Ибо переводит на него взгляд — и демонстративно поднимает обе руки, чтобы помахать. И еще пытается ухмыльнуться, только выходит это немного смущенно.

Он выглядит откровенно плохо: осунувшийся, бледный, заметно пожелтевший, с глубокими тенями под глазами. Но Сяо Чжаню все нравится. Особенно — живая искра во взгляде. И эта едва заметная, чуть смущенная улыбка. Он будет жить. Он не попросит о том, что стоило бы Сяо Чжаню половины сердца. А еще он умылся и выбрился до идеально гладкой кожи, и зачем-то переоделся в черную водолазку, и даже кудри его растрепанные и отросшие — вымыты, расчесаны и собраны в небрежный коротенький хвост.

— Ты пришел, — говорит Ван Ибо. — А я уже подумал: совсем не хочешь узнать, что получилось.

Сяо Чжань заставляет себя медленно вдохнуть и выдохнуть.

— Ну, конечно, не хочу, зачем бы мне? — отвечает, ехидно прищуривая глаза. Он почему-то страшно сердится, сам не понимая, на кого и за что. — У меня же один-единственный пациент и куча свободного времени, правда? В следующий раз, когда захочешь меня дернуть, звони в колокольчик, как вельможа эпохи Тан. Я все брошу и прибегу, седея по дороге…

Он и сам сознает, что несправедлив: не было у него других пациентов и бросить пришлось буквально — один только пустой кофейный стаканчик. А Ван Ибо не виноват в том, что решил его позвать. Как и в том, что невыносимо хорош собой, несмотря на все свои беды. И даже в том, что у него есть эта чертова водолазка, до охренения красиво обтягивающая широкие плечи и сильные руки. При всей его худобе.

— Чжань-гэ за меня волновался? — понимает он по-своему. И смотрит очень серьезно. — Прости. Надо было думать, что пишу.

— Да не волновался я… — Сяо Чжань лихорадочно придумывает реплику, которой Ван Ибо отшил бы какой-нибудь доктор Лектер, но на ум, как назло, ничего не идет. Да еще перед родителями неудобно. — И… как ты меня назвал?

— Я знаю, что волновался, — предупреждает Ван Ибо еще серьезнее. — Я расспрашивал доктора Минмин, она мне все рассказала. Чжань-гэ.

— Сяо Чжань. Она просто думала, что ты при смерти. Сказала то, что ты хотел.

— Да нет же, гэ, все было не так. Я проснулся ни свет ни заря, смотрю: руки на месте. Если и страдал, то только потому, что ты ушел, и нельзя было тебе показать. — Ван Ибо молитвенно складывает ладони у груди, резким и точным движением опрокидывает их вниз, раскрывает кисти красивым четырехугольником, вскидывает к подбородку. Пропускает волну из руки в руку и обратно. — Доктор Минмин рассказала мне про девочку, которую сбила машина. Как ты лечил ее на этой самой кровати почти целый год за какие-то гроши. И про пацана, которого на скорой возил в Шэньян с остановкой сердца. Она вообще много мне про тебя объяснила.

Сяо Чжань проводит по лицу ладонью.

— И что? Нельзя быть таким доверчивым.

— Можно. И даже нужно. Особенно, после того, что у нас было.

— О, нет, вот только не после этого! — Сяо Чжаню становится истерически смешно, он хлопает себя по карману неглаженого халата, куда после стирки вернул ту самую ампулу. Но Ван Ибо только упрямо склоняет голову:

— Чжань-гэ. Возражений не приму. И кстати, хочу спросить... — Он едва заметно запинается, потому что мать ласково гладит его по плечу. — Доктор Минмин сказала, у тебя в этом городе почти никого нет?

Ну, ясно. Доктор Сяо закатывает глаза.

— Вот что, пошел-ка я работать. У нас тут очень кстати есть неврологи, — он кивает за плечо, а там профессор Хэ как раз стоит в дверях. — Тебя нужно осмотреть. Только, чур, без меня.

— Но мой врач — ты.

— С чего ты взял? У тебя нет страховки и нет угрозы для жизни. А значит, я свободен. Но советую поискать тромбы в сосудах лобных долей — там кора отвечает за адекватное поведение. Внезапная болтливость и бесцеремонность — тревожные, знаешь ли, признаки.

— Ты не ответил. И нет, вообще-то, я всегда такой. Правда, не со всеми.

— Меня это, вроде, никак не касается? — доктор Сяо решительно подходит к изножью кровати, намереваясь закончить этот разговор. — Так что, пока, бро! — он склоняется вперед, протягивая Ван Ибо кулак для столкновения на прощанье. Но тот не тянется в ответ, и Сяо Чжань, впустую прождав пару секунд, легонько стучит по первому, что попадается под руку вместо чужого кулака. Это острая коленка, чей контур выступает под тонким одеялом. Сяо Чжань на нее даже не глядит.

И замирает, когда от легкого соударения под его кистью внезапно напрягается бедро и вздрагивает стопа.

Ван Ибо тоже замирает. И сглатывает, глядя ему в глаза.

После нескольких лет паралича и мышечной атрофии у него, откуда ни возьмись, определяется коленный рефлекс.

***

Они выкатываются из палаты в инвалидной коляске. Сяо Чжань почти бегом толкает ее по коридору, хотя Ван Ибо клянется, что способен ехать сам. Ехать он, может, и способен. Но доктор Сяо не способен отпустить. Он не выдержит сейчас ни секунды потери контроля.

Когда в палате началась беготня и аханье, мать Ван Ибо схватилась за сердце, а профессор Хэ — за неврологический молоточек, вбежавшая Минмин в растерянности развернула чистый процедурный лист, куда Сяо Чжань не вписал ни единого препарата, а по полу с грохотом покатился термос, оброненный Яньянем — от страха стало немного дурно. Самая жестокая в жизни вещь — это надежда.

— Нам надо на МРТ! — глядя в глаза Ван Ибо, Сяо Чжань перекричал возбужденный гвалт. И все остальные обернулись к нему непонимающе.

— Как — МРТ, зачем?! — изумилась Минмин. — Вы ведь уже делали, и даже суток не прошло!

— Это пустая трата времени! — немедленно поддержал ее профессор. — Дайте список использованных лекарств! Я слышал про иммуноглобулин и про антибиотики, но что еще вы ему ввели?..

И только Ван Ибо тем временем молча отбросил одеяло и стал собираться, не глядя ни на кого и не слушая никого больше. Он ловко потянулся за коляской, подтащил ее поближе, заблокировал колеса; руками перекинул собственные парализованные ноги за край кровати, так что Ван Яньянь даже не успел ему помочь; и осталось только переступить ладонями с постели на сиденье. Сяо Чжань поразился тому, как быстро и легко он все это проделал. Пять секунд — и уже готов к чему угодно. Даже одеяло предусмотрительно перетащил на колени.

— Мне им ничего не говорить? — пока доктор Сяо с трудом управляется с коляской в поворотах, Ван Ибо откидывает голову, чтобы встретиться с ним глазами. — Про кровь, про наркоз? Про лекарства, которые ты украл? У тебя не будет проблем?

За очередным изгибом коридора обнаруживается движущаяся навстречу вереница каталок, и их приходится пропустить, закатившись в ближайшую дверь. Пока они ждут, Сяо Чжань склоняется к Ван Ибо, опираясь на ручки коляски. Это что-то про доверие: запрокинутое лицо и внимательные хмурые глаза; ему инстинктивно хочется ответить тем же.

— Говори, если спросят, — разрешает он. — Не будет проблем, это ведь не наркотики. Тут дело в другом. Ни один из этих препаратов в принципе не мог тебе помочь. У них нет такого механизма.

— Я догадался. Мне много чего назначали и раньше. Но кое-что было все-таки в первый раз.

— И я даже знаю, что именно, — угадывает Сяо Чжань с нервной усмешкой. — Но, слава богам, это не придется ни красть, ни вычитать из зарплаты. И денег оно не стоит, так что повторять можно сколько влезет. Лишь бы сохранялся результат.

— Я, вообще-то, собирался сказать «кто», — а Ван Ибо неожиданно улыбается. — Ты прямо уверен, что дело в твоей крови? Может, все-таки в мозгах? Тогда у меня были другие врачи. А теперь — ты.

— Болван, который чуть не добил тебя в первый же день?

— Мой добрый дух-хранитель. Вредный, конечно, если судить поверхностно. Но на самом деле — ангел, хоть и с рожками.

— Ван Ибо! Как можно говорить такие вещи, я не понимаю! — Сяо Чжань возмущен. Уши у него горят. — А еще моим пациентом быть не хотел, говорил: «Я не звал врача!..»

— Чжань-гэ и сам от меня отказывался, — не остается в долгу Ван Ибо. — Вот только что. Говорил: «У тебя страховки нет!..»

Доктор Сяо шлепает его по плечу, это же невозможно выносить. Боги, до чего он докатился: бьет своих пациентов! Ван Ибо ловит его руку своей и сжимает пальцы. Мимо проезжает последняя каталка; Сяо Чжань спохватывается и рулит по коридору дальше.

— А в самом деле, зачем нам еще раз делать МРТ? — с любопытством спрашивает Ван Ибо, подкатившись к томографу. Но не отказывается. И не говорит: «тебе», а говорит: «нам». Это тоже про доверие, и за это Сяо Чжань ответит ему честно.

— Затем, что я не умею думать в толпе посторонних, — признается он. — Хотел, чтобы ты полежал молча, а я бы прикинул, что делать дальше.

— Я бы сказал: нет, мне там будет скучно, лучше разговаривай со мной, гэ! — хмыкает Ван Ибо. И вздыхает. — Но я — главное заинтересованное лицо. Вот не повезло-то.

Он опять блокирует колеса и в два счета перебирается из коляски на кушетку томографа. Ловко усаживается, перекладывает ноги. Сяо Чжань бросает в него наушники и вспоминает, как вчера с трудом перетаскивал на руках.

— Свожу тебя потом на экскурсию в отделение реабилитации, — обещает он. — Там весело и есть бассейн с мячиками.

— Заметано. А я тебя тогда — в кофейню за углом, там красиво и есть баоцзы с корицей.

Сяо Чжань смеется.

— Лао Ван любит сладкое?

— Обычно нет. Но тут есть один секрет, который я могу открыть только тебе, — Ван Ибо жестом зовет его поближе. Доктор Сяо бездумно шагает к нему и склоняется, готовый слушать.

И замирает, когда Ван Ибо мягко берет его лицо в ладони, поворачивает к себе и накрывает губами губы.

Это горячо. И сладко. А еще очень действенно: жаркий импульс в одно мгновение простреливает от губ вниз, в пах. По спине прокатывается волна мурашек. Первое желание — отпрянуть, но Ван Ибо не наглеет и не держит, наоборот — легко отпускает и вопросительно смотрит в глаза; и Сяо Чжань не может объяснить, почему не двигается, когда его притягивают к себе снова, когда обеими руками обнимают за плечи, когда целуют крепче, а потом — еще крепче. Время густеет и останавливается. Близость опьяняет и кружит голову. А губы под губами — терпеливые, нежные. Чуть обветренные. Сяо Чжань не помнит, когда ему было так же хорошо.

— Ты мне все еще не сказал, — говорит Ван Ибо, когда отпускает его и заглядывает в лицо. — У тебя есть кто-нибудь?

Доктор Сяо хмурится.

— Я женат, лао Ван. На своей работе.

— А она ревнивая? Отпустит со мной на кофе?

— Это… это преждевременный вопрос, — доктор Сяо берет себя в руки. — Сначала надо спрашивать твою пневмонию. И… о, боги. Ты это… видишь?

Ван Ибо не нужно смотреть: он откидывается на спину и тихо, но проникновенно ругается, закрыв лицо ладонью. Его спортивные штаны топорщатся в паху, натянутые крепким стояком. Он даже тугую резинку приподнимает над животом.

— Вот и зачем ты это затеял? — Сяо Чжань и сочувствует, и ворчит, а еще это вгоняет его в краску и в то же время — охренеть как занятно чисто неврологически. — Как же ты будешь теперь лежать в томографе?

— Да ладно, — Ван Ибо усмехается, — как-нибудь буду. В конце концов, это — самое романтичное, что случалось со мной за последние пять лет.

Он натягивает наушники, обещая много думать о Сяо Чжане и его работе, и тот не может удержаться: снова и снова шлепает его, когда отправляет в тоннель аппарата. У него и самого горят уши, горят щеки, и в разных других местах тоже горячо и полнокровно.

Он в тупике.

***

— Ну что, есть новости? — спрашивает Цзюньнань, заглядывая в экран через плечо. — Ба, да это позвоночник! Ты что, решил сделать МРТ всего Ван Ибо целиком?

— А ты думаешь, не стоило? — смотрит на него Сяо Чжань. — У него же заработали проводящие двигательные пути. И замкнулись дуги сухожильных рефлексов. Должно же быть этому физическое объяснение! Ну не магическая у него болезнь, в конце концов!

— Мне, честно говоря, все равно, что там у него, — Цзюньнань хмыкает. — А вот у тебя — явно эффект казино в тяжелой форме. Чую, вести мне тебя вечером домой в одних трусах, а ты еще упираться будешь и пересказывать мне строение рефлекторной дуги. Ты так хочешь выиграть его у этой неведомой болезни, Чжань-Чжань? Может, ты влюбился?

Доктор Сяо выразительно поднимает взгляд в потолок. Ну, конечно, вся бездна человеческих отношений должна управляться либо танатосом, либо эросом. Это каждому ясно, и третьего не дано.

— И вся больница об этом судачит? — вдруг догадывается он.

— Ну, почти.

— А ты? Что думаешь?

— Я? Я всегда думаю только о деньгах. Если ты хотел узнать его внутренний мир, не обязательно было пихать в томограф: можно ведь совершенно бесплатно заполнить анкету для парочек! Их в интернете полным-полно.

— Ну и зараза же ты, Цзюньнань. А еще друг!

— И, кстати, если хочешь полюбоваться на него без одежды — тоже есть способы подешевле. — Цзюньнань уворачивается от подзатыльника и садится рядом. — Ну, не кипятись. Я имел в виду, что ты можешь ему просто скомандовать: раздевайся. И он это сделает. По-моему, после вчерашнего он уже и в окно бы выпрыгнул, если бы ты сказал.

— Ужасно, — Сяо Чжань проводит ладонью по лицу. — Вот зачем ты пришел? Напомни-ка, куда тебе там было надо?..

Но Цзюньнань молчит. И почему-то толкает Сяо Чжаня в бок. Доктор Сяо поворачивается к нему с намерением выпроводить немедленно, но Цзюньнань даже не смотрит. Его взгляд прикован к экрану.

Сяо Чжань поспешно увеличивает изображение: это один из срезов спинного мозга в поперечном сечении. И сердце у него екает.

***

— Что ж, случай поистине детективный! — профессор Хэ снимает очки. — Нельзя ничего утверждать наверняка, но взгляните: эта размытая граница, вероятно, повторяет контур опухоли, сдавливающей спинной мозг извне. Саму опухоль вы не увидите: она как будто исходит из мозговой оболочки и экранируется следами старой костной травмы. Но очевиден итог ее действия на соседние ткани — неравномерная плотность вещества спинного мозга в зоне контакта, отек и запустение сосудов. Я не видел их на более ранних томограммах. Скорее всего, на визуализацию повлияло изменение сосудистой проницаемости. Или желтуха. Или что вы там еще вчера делали.

— Чжань-гэ? — говорит Ван Ибо. — Что это значит?

На экран он даже не смотрит.

— Что ты будешь жить долго, — отвечает тот. Говорить это неимоверно приятно. — И что у тебя не БАС. А если удастся провести операцию, то какие-то мышцы в ногах смогут восстановиться хотя бы отчасти. Я знаю, что такие вещи делают в больнице Хэпин. Это сложно. Но не невозможно.

— Ты поедешь со мной?

— Я… — Сяо Чжань отводит взгляд. Ван Яньянь тут же хлопает его по плечу: «И правда, ради всех милостивых предков! Езжайте с нами! Я куплю вам билеты, я договорюсь с вашим боссом, я без вас боюсь выводить его на улицу — вдруг наше везение кончится!» Профессор Хэ согласно кивает: «Вы взялись за этот случай на безнадежном этапе, вы обязаны отследить его до исхода операции и опубликовать статью!» А Цзюньнань молча показывает условный знак: стыковку кончиков указательных пальцев. Он уладит все вопросы с руководством. Его отец — хороший друг начмеда Дин Луня.

— Нет, — говорит доктор Сяо решительно, хоть и не может поднять глаза на того единственного, кому отвечает. — Это лишнее. Я уволился из больницы Хэпин, и это будет просто неуместно. — Судя по ответным возгласам со всех сторон, никто его не понимает и не одобряет. А Минмин даже пытается возразить, но Сяо Чжань перебивает ее: — Это окончательное решение, и я его не изменю.

— Тогда можно тебя на два слова, — очень серьезно говорит Ван Ибо. И выруливает из палаты на своей коляске, пока остальные с готовностью расступаются.

Сяо Чжань собирается с духом и выходит следом за ним.

***

— У меня нет такой ампулы, как у тебя — чтобы я предложил, и ты согласился. — Они останавливаются в коридоре, отъехав метров на десять от двери, за которой Ван Яньянь и родители Ибо собирают в палате его вещи. — Но я имел в виду совсем другое. Мы улетим сегодня, пока мне снова не стало хуже. И я не успею никуда пригласить тебя вечером.

— Это нормально.

— Нет, гэ. Поэтому я прошу тебя поехать со мной не как моего врача. Я хочу пойти с тобой на свидание вечером в Пекине. И сегодня, и завтра, и еще много раз. В кино или на фотовыставку, на твой выбор. Или, может, в японский ресторан. Или еще куда захочешь. Если захочешь.

— Это невозможно, Ибо. Прости.

— Ты передумал?

— Я должен был с самого начала держать себя в рамках и не подталкивать тебя ни к чему. Не знаю, почему не смог. Ты мне очень понравился — наверно, поэтому.

— Я понял, что понравился, — говорит Ван Ибо тихо. И хлопает ладонями по подлокотникам своей коляски. — Значит, не видишь смысла связываться со всем этим? Я понимаю, конечно. Просто… в какой-то момент мне стало казаться, что...

— Что это не важно, и так оно и было! — Сяо Чжань его поспешно перебивает. — Дело вообще не в этом. У тебя коляска, у меня — ВИЧ. Я бы, скорее, ждал, что это ты… откажешься. Мы с тобой просто начали там, где нельзя: я твой врач, ты мой пациент. Это запретная зона. Не место для отношений, понимаешь?

— Нет. Не понимаю, гэ.

— Это как… я не знаю, тащить друг друга в постель пьяными и под веществами. Я в восторге от тебя, а ты — от меня, но это не естественные чувства. На ясную голову они были бы совсем не те же. Мы проникли друг другу под кожу. Взломали защиту друг от друга. Но это кривой способ, им нельзя пользоваться.

В глазах Ван Ибо неожиданно появляется смешинка.

— Чжань-гэ имеет что-то против секса под веществами? — ухмыляется он. И наповал сражает Сяо Чжаня тем, до чего забавным и юным эта ухмылка делает его обычно серьезное лицо. — Или он думает, что с любовью всей своей жизни нельзя познакомиться помятым и заспанным? Наутро после вечеринки, в собственной постели?

— Не будь таким буквальным, лао Ван! Нельзя спать с исповедниками, врачами, психоаналитиками. Минимум полгода после окончания работы. И не по моральным соображениям, а ради своей же сохранности! И, наоборот, с поклонниками, ради их сохранности, если они у тебя есть.

— Бедные доктора. А если любовь Чжань-гэ когда-нибудь заболеет? — Ван Ибо не унимается. — Если ей понадобится обработать шов или сделать укол? Чжань-гэ придется из-за этого бросить ее?

— Ты нарочно делаешь вид, что не понимаешь, да?

— Я просто хочу, чтобы ты был со мной.

Сяо Чжань мучительно зажмуривается.

— Кого ты сейчас имеешь в виду? Меня — обычного человека, который тебе практически незнаком? С которым у тебя нет ничего общего, да ты ничего и не захотел бы, если бы узнал поближе? Или того меня, который доктор Сяо? У которого не руки, а сама жизнь, удача и надежда, решившие прийти тебе на помощь?

Ван Ибо молчит.

— У меня тоже все плохо, — тихо добавляет Сяо Чжань. — Ты для меня значишь больше всех. Больше, чем самые близкие. Ты — свидетель тому, что все имеет смысл, что все не зря. И сам я — тоже не зря. Но любовь — она ведь про другое.

— У нас просто не было времени, — возражает Ван Ибо упрямо. — И ты мне не незнаком! Я знаю о тебе самое важное. А если дашь нам шанс, узнаю все.

— Это называется — использовать свое положение. Если я так сделаю, то шансов у нас не будет. Мне пора, лао Ван.

— А что делать мне? Я же тебя никогда не забуду.

— Ты забудешь. Вернешься к своей жизни и через полгода не вспомнишь даже, как звали. Обещаю. А вот я, если хочешь знать, буду помнить всегда. Как я предупредил тебя, что от моих лекарств ты можешь умереть, а ты ответил, что согласен. Как ты просил меня спеть. И как руки поднял в палате, когда я прибежал... Ну, будь здоров.

— Чжань-гэ!

— Что?

Сяо Чжань успевает сделать несколько шагов и останавливается, не оборачиваясь.

— Я тоже буду помнить. Как ты стоял за стеклом с бумажным стаканчиком. А я проехал мимо тебя и обалдел: такой ты был красивый. Даже небритым похож на ангела. И родинка еще твоя. У меня была температура, я кашлял и плохо соображал. Но я вернулся в отель и установил приложение для знакомств с парнями — хотел поискать, нет ли там тебя. А потом подумал, что ты не захочешь палиться в маленьком городе, где все всех знают, и снес к чертям. Как я был зол в тот день, ты бы знал.

— Нам просто не повезло, — говорит Сяо Чжань. Перед глазами у него стоит влажная пелена, и он боится сморгнуть ее, чтобы не потекла по щекам. — Но я рад, что мы встретились.

И уходит.

P.S.

Брошенный телефон вибрирует на столе, пока доктор Сяо разглядывает инфографику на планшете Цзюньнаня. У них целых четыре заказа за неделю. Это больше, чем за четыре предыдущих месяца. Рекламный баннер над перекрестком явно стоил своих денег — хотя Сяо Чжань до сих пор поеживается, вспоминая тот приступ паники, в который его поверг внезапно развернувшийся во всю стену дома его собственный портрет. Строго говоря, доктор Сяо с тех пор и не ходит мимо того перекрестка. Ай Чэнь, кстати, предлагает Цзюньнаню бешеные деньги за этот баннер, когда закончится аренда места. И есть немалые риски, что тот согласится — потому что это выгодно уменьшит их расходы на наружную рекламу.

За телефоном Сяо Чжань тянется машинально. На экран даже не глядит.

И вздрагивает, услышав глубокий низкий голос.

— Привет, это Ван Ибо. Не знаю, помнит ли меня Чжань-гэ. Но надеюсь, что да.

— Лао Ван! — Сяо Чжань даже вскакивает. — Ты человек вообще? Еще бы я не помнил! Все ли у тебя хорошо?

— В целом, жить можно, спасибо. — Это не очень похоже на утвердительный ответ, но Ван Ибо им ограничивается. — Мы раньше связывались по номеру Ван Яньяня, но сейчас Янь-гэ в отпуске, и я звоню со своего. Я буду в Фушуне в ближайшие дни. Мы с «Wild Life» снимаем фильм про краснокнижных аистов в заповеднике Уну.

— Охренеть! — радуется Сяо Чжань. Пока все звучит очень обнадеживающе. — Как прошла твоя операция?

На самом деле, он хотел бы спросить: что получилось в итоге? Но не решается. Вдруг — все-таки ничего, что тоже весьма вероятно? Незачем вынуждать Ван Ибо говорить это вслух.

— Ну, более или менее. — Значит, он все-таки не ходит, решает про себя Сяо Чжань. И мысленно закрывает тему для дальнейших расспросов. — Я просто подумал, что стоило бы заехать к Чжань-гэ повидаться. Безо всякой задней мысли, просто рад бы был увидеть тебя, да и себя показать. Ты все еще там, в больнице Фушуня? Не уехал? И как вообще дела?

— В целом, тоже можно сказать: неплохо, — Сяо Чжань смеется. — Мы с другом выкупили патент на прибор для лечения болей в позвоночнике. Теперь пытаемся наладить свое дело.

— Эта тема тебя не отпускает? — хмыкает Ван Ибо.

— Нет, не отпускает. И да, я все там же. Был бы рад встрече с тобой, лао Ван. — Сяо Чжань говорит это без раздумий, потому что тон у Ван Ибо — веселый и бодрый: похоже, ту давнюю историю он для себя закончил, а значит, и Сяо Чжаню тоже пора. Он всего лишь хочет взглянуть на самого сложного и самого интересного пациента в своей жизни. В этом нет ровно ничего сомнительного. — Когда ты приезжаешь?

— Завтра? Могу зайти к тебе сразу, только скажи удобное время.

— Ах, черт. У меня же суточное дежурство!.. Ну, а если послезавтра? Насколько ты занят?

— Х-м… сильно. — Ван Ибо огорчается. — Послезавтра мы работаем на природе с утра до вечера. А весь следующий день — в лаборатории заповедника и в питомнике для птиц. Время расписано по минутам. Может, тогда — еще позже? Созвонимся с Чжань-гэ на следующей неделе?

Сяо Чжань почему-то медлит. «Да», — одними губами подсказывает ему Цзюньнань, догадавшийся, с кем он говорит. Старый друг до сих пор почему-то не любит о Ван Ибо вспоминать. — «Передавай от меня привет. И пошли».

— Знаешь, что, лао Ван… — начинает Сяо Чжань неуверенно. — Я тут подумал. У тебя целая команда, и тебе сложно выкраивать время вне плана... — он трет висок и решается. — Раз так, давай все-таки завтра. Я найду способ поменяться в графике дежурств. Вот, Цзюньнаня попрошу, он кстати передает привет. Позвони мне, как только приедешь.

Цзюньнань делает страшные глаза, но Сяо Чжань только отмахивается.

— Ты уверен, гэ? — несколько долгих секунд Ван Ибо как-то странно молчит в трубку. — Не стоит лишних неудобств, я и следующей недели подожду.

— Ага, а в случае чего — и следующего года? — Сяо Чжань не хочет ворчать, но ворчит. — Нет уж, я очень хочу тебя увидеть. Завтра так завтра.

— Гэ.

— Да.

— Вообще-то, я приехал сегодня. Я стою под окнами с той стороны, где у вас ординаторская. Если хочешь увидеть, просто выгляни.

— Бл..! — выпаливает Сяо Чжань с чувством.

И бросается к окну. Оно открыто, и Ван Ибо действительно там. Стоит, запрокинув голову: без коляски, даже без трости, крайне довольный произведенным эффектом. Машет рукой и радостно улыбается. Сяо Чжань думает о том, что с удовольствием придушил бы его. Но ничего не может с собой поделать. Он счастлив.

Он начинает бестолково стягивать с себя халат, зачем-то прижав телефон виском к плечу. Потом спохватывается, кричит: «Стой на месте!» — не в телефон, а в окно. Переодевается и бежит вниз.

— Да что опять-то началось? — возмущенно вздыхает Цзюньнань, стоя у окна. Сяо Чжань выбегает из больничных дверей растрепанный и взъерошенный, на ходу одергивая футболку. Перед Ван Ибо он останавливается в замешательстве, как будто хочет обнять, но не уверен, что можно. Ван Ибо смотрит ему в лицо, светясь от радости. Когда он приглашающе раскрывает руки, Сяо Чжань сначала бросается в объятия, а потом отвешивает ему подзатыльник.

Они уходят, держась за руки. Ван Ибо даже почти не хромает. Хромает, точнее, но у него это получается грациознее, чем у обычных людей — ходьба по подиуму. Ну, еще бы. Цзюньнань смотрел его танцевальные шоу.

— Не вздумай ничем его угощать, — говорит он в никуда. — Он тебе еще за МРТ деньги не вернул!

И закрывает окно.