Work Text:
La blessure lumineuse (кэн. La herida luminosa, мар. A ferida luminosa) — редкое неизлечимое аутоиммунное заболевание (не более 10 случаев на 100 тыс. населения). Основное проявление: светящиеся открытые раны на теле, обычно под ребрами. Выживаемость: около 5 лет без лечения, с лечением — не более 10 лет. Зафиксированы редкие случаи спонтанной ремиссии. К факторам, провоцирующим развитие заболевания, относят стресс и нездоровый образ жизни.
Отрывок из «Современного талигойского медицинского справочника»
***
Лето 390 К. С.
Рана была тонкой, как золотая нитка.
Нахмурившись, Хулио потрогал ее кончиками пальцев. Больно не было — пока что. Еще будет, когда настанет время.
Хулио совсем не удивился: в последние дни он чувствовал себя не на месте. Думал, что просто от Марикьяры отвык и от Диего. Выходит, не в Марикьяре дело.
На миг захотелось, как в раннем детстве, пойти к старшему брату и рассказать все. Но Диего станет сильно переживать. Пусть его, узнает в свое время. Все узнают.
Хулио отпустил край рубашки. За окном было солнечно, и птицы громко пели. Умирать так рано Хулио, конечно, не собирался. Он припомнил: обычно лет пять с таким живут. Даже больше, если пить настои, которые подавляют рвущийся из раны свет. Но лечиться Хулио не собирался — настои эти портили тело. И пришлось бы рассказать всем слишком прежде срока. К тому же за пять лет можно успеть многое. Привыкнуть самому, найти себе замену.
Наверное, Хулио полагалось чувствовать нечто иное. Не замороженный покой, а злость. Или страх. Но Хулио ничего подобного не чувствовал. Он тихо наблюдал за собой со стороны: вот пока живое тело Хулио Салины вышло на балкон и поморщилось от света; вот Берто улыбнулся дяде Хулио, и тело Хулио Салины лениво махнуло рукой.
Пожалуй, Хулио было интересно, что случится с ним дальше. Что случится в конце.
Во всем виновата та кэналлийская дуреха из легенды. Она убила себя, лишь бы не выходить за нелюбимого. Воткнула кинжал под ребра и испустила дух, но прежде — прокляла всех, кто остался жить.
Хулио усмехнулся: не то чтобы он верил в дурную легенду. Он прекрасно знал, что дрянные вещи просто случаются. Чаще всего с другими, но иногда и с ним.
Удивительно, каким ненастоящим может стать все вокруг из-за одной тонкой золотой раны.
***
Хулио знал, что среди своих товарищей он один такой, с раной. Во время танцев на горе Хулио никогда не раздевался полностью, не любил этого, и хорошо: не придется объясняться теперь. Но за другими он наблюдал. Ни у кого не было такой отметины.
Это и понятно: Филипп везучий, Антонио любит жену и умрет с ней в один день, Себастьян слишком спокойный, Вальдес проклят иначе, а Рамон… Рамон должен дожить до глубокой старости и умереть в своей постели, и чтобы его дети и внуки не делили наследство, а искренне и горько плакали.
Хулио так решил и своего решения менять не собирался.
***
Такие раны иногда заживали.
Об этом Хулио сказала слепая и на одно ухо глухая бабка Мерседес. Она давно уже лечила людей и знала многое, и не имела привычки трепать языком о чужих тайнах. Хулио решил заглянуть к ней перед возвращением в Хексберг. Узнать, сколько лет осталось в запасе.
Если встретить того, кто сумеет успокоить свет, рана заживет, так сказала бабка. Но это редко, и обычно только один раненый может понять другого. Если захочет, потому что болезнь — одинокое дело. Это только в сказках один калека способен полюбить другого сильнее своего несчастья.
Да и редкая это болезнь.
Но пять лет у Хулио еще найдется. Может, и больше, если научится сдерживать ярость. Может, и меньше, если позволить ярости себя слепить.
***
Хулио снилось иногда, как его рана растет.
Сияющая золотом тонкая линия становилась шире и длиннее, из нее сочился солнечный свет. Он пожирал внутренности, этот свет, но больно не было.
В этих снах Хулио долго смотрел на себя в зеркало, а потом засовывал в рану пальцы. Проверял, насколько она глубока. Пальцы обжигал свет, плоть была теплой и мягкой. Хулио мог бы разорвать себя пополам, если бы хотел. Во сне возможно и не такое.
Никогда прежде в Хулио не было столько света.
***
— Есть разговор, — сказал Рамон.
Он пришел к Хулио домой без приглашения. Можно было не пускать его, но Хулио пошире открыл дверь и отступил в сторону.
С плаща Рамона текла вода. Хексберг не радовал теплом, но в конце лета погода совсем испортилась. Дождь не прекращался, яростно хлестал по оконным стеклам, небо не светлело даже днем. Следовало бы предложить гостю горячего вина, но Хулио молча проводил Рамона в гостиную. Камин уже догорал.
— Что за разговор?
Рамон помолчал. Он выглядел так, будто ищет слова. Хулио никогда не замечал за ним подобной тщательности.
— Я бы не стал тебе говорить, и никому, кроме тебя, пока не скажу, — наконец начал Рамон. Его голос звучал напряженно, будто каждое сказанное слово угнетало его.
Хулио взглянул в окно, на серую пелену дождя. Рана под ребрами колола теплом.
— Но тебе предстоит принять дела. Я имею в виду, получить мою должность. Не знаю, как скоро, но в обозримом будущем, — произнес Рамон и замолчал.
— Ты о чем?
Вот правда: Хулио никогда не желал должности Первого адмирала.
— Когда меня не станет, — спокойно отозвался Рамон.
Хулио было знакомо это ровное «когда меня не станет». Ему захотелось смеяться. Не будет, значит, ни спокойной смерти, ни рыдающих внуков. Обманула судьба, не послушалась Хулио.
Впрочем, и новой должности Хулио тоже не получить.
Рамон тем временем торопливо закатал рукав красной рубашки. Хулио подумал на миг, что ошибся — мало ли других смертельных хворей! Но предплечье Рамона перерезала глубокая светящаяся рана.
Значит, не только под ребрами бывает. В этом, пожалуй, имелся свой смысл: кто знает, как кэналлийская дуреха покончила с собой. Может, и вены порезала. Может, эта легенда и вовсе бред, вздор, и дуреха покорно пошла замуж, родила десяток детей и умерла от старости.
Росио бы сказал, что тонкости чувств Хулио с детства не хватает.
— Вот, — сказал Рамон, словно извиняясь. — Сам понимаешь. Говорят, больше пяти лет не протяну.
— Понимаю, — согласился Хулио. — Как не понять.
За свою откровенность Рамон заслужил ответную. Хулио распустил пошире ворот и снял рубашку. Успел насладиться легким смущением, мелькнувшим в глазах Рамона — и тем, как смущение это превратилось в ужас.
За себя Рамон так не боялся.
— Как не понять, — повторил Хулио.
Рамон выругался сквозь зубы.
— Придется тебе поискать другого преемника, альмиранте. Заодно и мне подыщи.
Они помолчали. Было очень тихо, только дождь молотил в окна. Хулио не хотелось умирать, однако и надеяться он не собирался. Раз у них у здоровых не сложилось за все годы, у больных не сложится и подавно.
Одинокое это дело — болезнь.
— А знаешь, как говорят… — Рамон криво улыбнулся. — Может, и не придется никого искать. Может, повезет.
Хулио ничего не ответил.
