Work Text:
Рамону снилось море. Не Померанцевое, привычное и тёплое, а холодное и чужое ему Устричное море. Во сне оно казалось знакомым — высокими свинцовыми волнами, ледяными брызгами и обжигающе холодным ветром, который Рамон-из-сна считал благоприятным, низко нависшим небом, очертаниями береговой линии и города на горизонте. Город был словно со старинных полотен — и корабль, на палубе которого стоял Рамон, тоже.
А вокруг полыхал Закат. Корабль тяжело раскачивался и содрогался в такт оглушительному грохоту, во все стороны летели щепки и обломки, палубу заволакивало дымом. Пахло гарью и кровью, и смертью, кто-то страшно кричал — от боли; эти вопли были слишком хорошо знакомы и Рамону, и Рамону-из-сна. Корабль находился в гуще сражения. Он выигрывал бой, но противник покуда огрызался и пытался утянуть его — их — за собой. Рамон-из-сна был непоколебимо спокоен — и под этим спокойствием кипела такая ярость, которой Рамон не испытывал, кажется, никогда в жизни.
Рамону следовало бы испугаться — ему было не впервой рисковать собой, но никогда ещё смерть не окружала его со всех сторон так плотно, — однако он чувствовал только досадную беспомощность. Вокруг него умирали люди, а он мог только смотреть, подчинённый воле Рамона-из-сна, для которого смерть своих была горька, но привычна и неизбежна, а смерть противника — желанна.
Вражеский корабль, с которым они сошлись борт в борт, наконец прекратил огонь, но тише не стало — сделалось лучше слышно шум боя, идущего вокруг. Некогда прекрасный и грозный линеал был разбит в щепки и вскорости должен был пойти ко дну. Рамон-из-сна достал из ножен тяжёлую шпагу и под последний залп своего корабля отсалютовал умирающему противнику, который уже не мог этого увидеть. Он чувствовал удовлетворение от хорошо выполненной работы. Рамону было немного жаль чужого корабля и куда сильнее жаль обречённых людей, тех, кто ещё оставался на нём и кто уже был за бортом. Людей, которым предстояло захлебнуться, замёрзнуть насмерть в холодной воде или быть раздавленными другими линеалами. Их никто не собирался спасать. Рамон-из-сна отдал приказ не брать пленных.
«Это я, — подумал Рамон. — Это был мой приказ». И в смятении проснулся.
В окно робко крался рассвет, рядом лежал Хулио — и совсем не выглядел сонным. Он посмотрел на тяжело дышащего Рамона с пониманием и молча сунул ему спящую между их подушками Ласточку. Та недовольно мявкнула, но глаз не открыла и вскоре умиротворяюще завибрировала в руках. Рамон гладил длинную тёплую шерсть и чувствовал, как сердце перестаёт колотиться, как сумасшедшее. В голове постепенно прояснилось.
— Температура воды в Хексбергском заливе в конце Осенних Молний — около двух-трёх градусов, — сказал вдруг Хулио. — Смертельное переохлаждение наступает за десять минут. Их нельзя было спасти.
— Тебе тоже это снилось? — зачем-то уточнил Рамон.
Странные сны, в которых они были собственными тёзками, жившими на рубеже Скал и Ветра, начались около двух месяцев назад. Они отличались поразительной осязаемостью и, как утверждал Хулио, залезший в семейный архив, удивительной исторической достоверностью. И, что самое странно, зачастую им снились одни и те же события. Они слышали совпадающие каждым словом реплики и разглядывали одинаковые узоры на шпалерах — только с разных ракурсов. Битва при Хексберг, случившаяся 15 Осенних Молний 399 года, приснилась Рамону впервые, но этого стоило ожидать.
«Ноордкроне», всплыло в голове название уничтоженного на его глазах линеала, хотя ещё вечером из участвовавших в той битве кораблей он смог бы назвать только знаменитую «Астэру». Теперь он знал — или помнил? — что флагман талигойского флота назывался «Франциск Великий», а флагман вице-адмирала Хулио Салины — «Марикьяра». Как ещё ему было называться, в самом деле.
— В третий раз, — кивнул Хулио. — Не так раздражает, как сны о королевских приёмах в Олларии, но всё равно каждый раз накрывает… профдеформация.
Он слегка поморщился.
— Королевские Советы были ещё хуже приёмов, — проворчал Рамон. — Мне даже последнее совещание у министра показалось вполне осмысленным мероприятием по сравнению с этим цирком.
Хулио изловчился лягнуть его, не потревожив спящую у них в ногах Катарину.
— Я уже говорил: в нашей постели — ни слова о министре.
— Извини, — Рамон вздохнул. — Хотел бы я всё-таки знать, что за ёбань с нами творится.
— Великий Излом через полгода, — ответил Хулио так, словно это всё объясняло.
Он не отличался религиозностью, но порой казалось, будто он просто знает что-то. Почти как Ротгер. Лучше было не задавать лишних вопросов, но Рамон всё-таки спросил, чувствуя себя дураком:
— А если это и правда наши прошлые жизни, а не просто чужие сны?
Чисто теоретически он был готов поверить в любую мистику. В конце концов, на его кровати дрыхла, тихонько клокоча, самая настоящая изначальная тварь — очаровательное существо.
Хулио пожал плечами.
— Какая разница. Или ты жалеешь о чём-то?
— Нет, — не раздумывая, сказал Рамон. Сейчас, наяву, он не жалел ни о чём. — Но всё это надо будет как-то осмыслить.
Своё адмиральство и политический вес в масштабах королевства, несколько войн и тысячи смертей, за которые он нёс ответственность.
— И жить дальше, стараясь не привлекать внимания штатных мозгоправов, — закончил он.
Хулио согласно хмыкнул и тут же зевнул.
— Давай спать. Выходной же.
Рамон осторожно вернул Ласточку на место и потянул Хулио в свои объятия. Тот не сопротивлялся.
В этот раз ему приснился Хулио. Они дрались — и классический южный бой со шпагой и кинжалом во сне оказался не таким зрелищным, как в кино, но гораздо более сложным. Хулио-из-сна смотрел так горячо, словно они не дрались, а трахались, а в Рамоне-из-сна горела злость — и ответный огонь. Огонь это был Рамону прекрасно знаком, но он никогда не злился на Хулио с такой силой и не хотел знать, что породило это чувство.
В конце концов ему удалось приставить кончик шпаги к горлу Хулио — и тут же спину больно кольнуло острие кинжала. Хулио-из-сна довольно ухмыльнулся и, рискуя перерезать себе глотку его шпагой, потянулся за поцелуем. Рядом вздыхало Померанцевое море, каблуки сапог утопали в мокром песке.
Сон был странный, но, скорее, приятный. Рамон понадеялся, что его Хулио он тоже приснится.
***
— Нет, вы только посмотрите, — Ротгер остановился перед наклеенной на пляжную раздевалку киноафишей, возвещающей о скором выходе в прокат фильма «Битва за Хексберг» — третьего на памяти Рамона. — И это, по их мнению, Хексберг в конце Круга Скал?
Ротгер привёз с собой нехарактерную для начала марикьярской осени прохладу и пасмурность, однако гулять по набережной было приятно: народу там толпилось меньше, чем обычно.
— Этой часовой башни там в те годы точно не было, — заметил Рамон, изучив афишу. К лицам актёров он старался не приглядываться.
— Скажите спасибо, что это хотя бы действительно Хексберг, а не Традуска и не Мехтенберг, — Хулио совершенно не верил в талигойский кинематограф. — Так, а вот эта хрень слева — это, по их мнению, форт Святого Фабиана? Он же находился в другом месте.
Чёрные глаза Ротгера с интересом блеснули.
— Тоже вспомнили, да?
Рамон ничуть не удивился. Если где-то происходило что-то загадочное и аномальное, обойти Ротгера оно никак не могло. Он переглянулся с Хулио, и тот выразительно закатил глаза — рассказывай, что сочтёшь нужным.
— Думаешь, это всё-таки воспоминания? — этот вопрос мучил Рамона до сих пор, хотя сомнений оставалось всё меньше.
Ротгер развёл руками.
— Ротгер Вальдес, которого я имею счастье наблюдать во сне, мыслит и поступает один в один как я. Ну, с поправкой на профессиональное искажение и четыреста лет развития гуманистических ценностей. А у меня, как мне не раз говорили, достаточно оригинальный образ мышления, так что это что-то да значит.
Хулио насмешливо хмыкнул. Рамон тоже улыбнулся. Однако, пусть в оригинальности образа мышления ему было далеко до Ротгера, он мог сказать о себе то же самое. Рамон-из-снов рассуждал в точности как он, и Рамон на его месте принимал бы такие же решения — и никогда не признался бы в этом никому, кроме Хулио. И из-за него же он никак не мог принять до конца идею о перерождении. Хулио-из-сна невероятно походил на его Хулио и внешностью, и манерами, и мировоззрением, даже поправок делать не надо было, но Рамон отчего-то боялся, как в страшной сказке, спутать мираж и реальность. Это ощущалось предательством по отношению к его Хулио — хотя того едва ли волновали подобные мелочи.
Долгое время казалось, что странные сны беспокоят его только в той мере, в которой они не дают покоя Рамону, а так он с удовольствием оставил бы прошлое — прошлому. Но накануне он полночи ворочался и мешал Рамону спать, а с утра вдруг заявил, что ему надо поговорить с Диего. Рамон чуть не сел прямо на Стажёра от неожиданности. С братом Хулио не общался уже много лет.
Расспрашивать смысла не было — Хулио и так сказал слишком много, поэтому Рамон полез в сеть, лелея надежду вытянуть из общеизвестных исторических фактов, что такого могло ему присниться. Чувствовал он себя при этом неловко, словно подглядывал за тем, что ему видеть не положено, однако рассудил, что если у Хулио всё-таки поехала крыша от этих проклятых снов, ему лучше знать как можно больше. Но, ожидаемо, никаких душераздирающих подробностей об отношениях внутри семьи Салина в конце прошлого Круга Рамон не нашёл. Биография вице-адмирала Хулио Салины (364 К.С. — 27 К.В.) вообще была бедна деталями. Даже его подтверждённых портретов не осталось.
Встречаться с Ротгером Хулио, разумеется, не собирался, но после разговора с Диего, чем бы тот ни закончился, решил подъехать к ним на набережную. Держался молчаливо и задумчиво, даже шипел на Ротгера меньше, чем обычно. Рамону хотелось думать, что это хороший признак.
— А давайте на ту скамейку сядем, — предложил Ротгер. — Такой вид замечательный. Смотришь, как другие работают — и сразу чувствуешь, что действительно в отпуске.
Море гнало по высоким волнам белые барашки, а подчинённые Рамона гнали от воды недовольных отдыхающих — при таком волнении купаться было запрещено. К ночи обещали шторм, и Рамон понимал, что в этот раз метеорологи точно не врут. Он вырос на морском берегу и знал кое-какие приметы, но такое уверенное предчувствие надвигающейся непогоды было очередным приветом от Рамона-из-снов. Ротгер, впрочем, умел это делать всегда, хотя четыреста лет назад и у него — или его тёзки — получалось лучше.
— Олаф первый заподозрил, что всё это не просто так, — сказал Ротгер, когда они расположились на скамейке и по рукам пошла припасённая Рамоном фляжка c выгравированной на ней эмблемой Талигспаса. — У него, в отличие от нас, нет за спиной десятков поколений благородных предков, в честь которых его назвали и чьи имена неоднократно соседствовали бы в исторических хрониках с именами предков его друзей и знакомых. Так что ему показалось любопытным совпадением, что Ротгер Вальдес и Олаф Кальдмеер спустя четыреста лет вновь сошлись, но теперь уже не друзьями, а любовниками.
Рамон был в курсе, что и врагами они кое-что успели — хотя Рамон-из-снов честно пытался ничего об этом не узнавать.
— И ладно бы только наши имена, в конце концов, я даже не уверен, что все марикьярские и хексбергские Ротгеры Вальдесы мне родственники. И Олафов Кальдмееров в Дриксен немало, я своего в талиграме с трудом отыскал, когда у нас всё только начиналось. Но тут и один наш общий дорогой друг, и вы, ребята — уж поверьте, ваши имена в Дриксен неплохо помнят.
Ротгер запнулся и немного помолчал. А Рамон вдруг подумал, как странно, что у него самого имеется всего один родственник-полный тёзка. Капитан военно-морского флота, если он ничего не путал.
— Словом, Олаф решил, что многовато вышло совпадений на квадратный сантиметр учебника истории, можно клуб ролевиков открывать. То есть про ролевиков уже я добавил. И я подумал, что это просто такой прикол от мироздания, забавно же всё получилось. А потом пришли сны, и они тоже были забавны по-своему, но… Ни у кого нет закурить?
Ротгер похлопал себя по карманам. Хулио бросил ему пачку сигарет и зажигалку — кажется, целился в лоб, но Ротгер не сплоховал.
Талигспасовец, пытавшийся на дальнем участке пляжа пытался убедить женщину с двумя маленькими детьми отойти подальше от воды, издали показался Рамону похожим на Берто. Возможно, это он и был. Ещё одно дважды знакомое имя, но ни у адъютанта Первого адмирала, ни у их Берто не было ничего общего с Луисом-Альберто Салиной, каким его запечатлели художники: мрачным человеком с тяжёлым взглядом и жёстким лицом. Ничего, кроме фамильного сходства.
— …я ведь его четыре раз там терял, — Рамон понял, что отвлёкся и пропустил значительную часть монолога Ротгера. — Паршиво переживать это заново и знать, что ничего нельзя изменить. Я не только о том, что это уже случилось, понимаете?
Рамон кивнул и отобрал у Ротгера пачку, которую тот беспокойно теребил в свободной руке. Курить вдруг захотелось невыносимо.
— Но ладно я, я могу об этом просто не думать, а есть такие люди: хорошие очень и думают много, и оттого бывают несчастны, вот Олаф такой. И у него тоже эта хрень, профессиональное искажение. Побольше нашего, наверное, он же врач.
— Тогда какого хуя ты сейчас здесь, а не с ним? — грубо спросил Хулио.
Он рассматривал вернувшуюся к нему пачку сигарет с таким видом, словно сомневался, пригодна ли она к использованию после того, как её трогал Ротгер, или лучше не рисковать.
Ротгер возмущённо всплеснул руками.
— И этому человеку ты, Рамон, в прошлой жизни доверил эскадру, а в этой — спасение людей. Ни выдержки, ни умения анализировать ситуацию. Да я бы не прилетел, если бы с Олафом что-то было не в порядке. Мы… ну, если коротко, то мы поговорили. За обе жизни поговорили, столько всего сказали друг другу, что Олаф от меня утомился и выгнал сюда. А у него там важный медицинский конгресс или как эти пьянки за государственный счёт у врачей называются, я ему всё равно только мешаться буду. Вот на вторую половину моего отпуска у нас большие планы.
Ротгер улыбнулся и подставил лицо мельком выглянувшему из-за серой облачной дымки солнечному лучу. И всё как-то сразу стало почти нормально.
— В общем, не знаю я, что заставило нас вспомнить, — Ротгер метким щелчком отправил окурок в урну. — Мир пытается нам что-то сказать? Или просто встаёт на дыбы перед Изломом и по нему идут трещины? И это только нам так повезло, или та очаровательная дорита из киоска с мороженым по ночам видит, что Круг назад была собирательницей жемчуга или какой-нибудь высокородной рэа? С чего бы нам быть особенными.
Этот вопрос тоже приходил Рамону в голову — сколько их таких всего. Иногда ему мерещилось что-то чересчур знакомое в хмуром прищуре Антонио, или казалось, что Филипп поправляет спадающие на лицо волосы тем же раздражённым жестом, характерным для него, когда он был его флаг-капитаном. Но не спрашивать же у них, что им снится.
— Надо просто жить дальше и стараться ничего не проебать здесь и сейчас, — подвёл черту повеселевший Ротгер. — Ну, и сны прикольные смотреть. Самое страшное мне уже приснилось, а в остальном — это же как историческое кино с эффектом погружения и без дурацких ляпов. В интересное время мы жили.
— Мы и сейчас неплохо живём, — сухо заметил Хулио — просто чтоб возразить Ротгеру. Он не любил быть с ним согласным.
— Да ну, этот Излом явно будет скучнее прошлого.
— И хорошо, — с нажимом сказал Рамон.
Ротгер глубоко вздохнул, выражая этим вздохом всю трагичность от вынужденного взаимодействия с унылыми людьми, и поёрзал на месте.
— Кстати, об историческом кино. А Хулио Сагнара и Рамон Силенсиос вам случайно не снились? Ваши полные тёзки и тоже на Изломе зажигали.
— Иди нахуй, — чутко отреагировал Хулио.
Рамон постарался выразить тот же посыл взглядом. Соотносить себя с этими персонажами не хотелось даже в шутку, пусть те и были их легендарными предками, оставившими глубокий след в истории и культуре Марикьяры.
— Да что вы сразу грубите, я просто спросил! Интересно же узнать, что там у них на самом деле происходило. Вы ведь в курсе, что Талиг-ТВ про них сериал снимает?
— Хуйню они снимают, — Хулио всё же вытянул сигарету. — С неисторичными кораблями и бергерами на ролях второстепенных персонажей.
— Пока там только один бергер, — возразил Ротгер. — В роли Чезаре Марикьяре. И что ты имеешь против бергеров, я тоже наполовину бергер, между прочим!
— Я ничего не имею против бергеров, — в глазах Хулио отчётливо читалось «кроме тебя». — Но не понимаю, какое отношение имеют бергеры к Райиону, каракки — к концу Круга Ветра Гальтарского периода, а тот балаган, который показали в тизере, к Конхо Дэрайо. Тридцать лет назад эту историю у нас уже экранизировали, и вышло хорошо. А эти мудаки только испортят всё.
Фильм «Алые волны, кровавые струны» был создан со всей душой — хоть и с мизерным бюджетом, что становилось особенно заметно в морских сценах — и заслуженно считался культовым на Марикьяре и в Кэналлоа.
— Ну ты сравнил, — присвистнул Ротгер. — Сейчас такое вообще не снимают. То есть не играют. Такие чувства, такая страсть! Особенно между Хулио и Леонсией.
— Они, между прочим, брат и сестра, — напомнил Хулио общеизвестный факт.
— Ну и что! — пылко возразил Ротгер. — Как будто это преграда для чувств.
— Мне всегда казалось, что они друг друга ненавидят, — признался Рамон.
— Так и есть, — согласился Хулио. — Оба хотели получить Рамона целиком и ненавидели друг друга.
— Там все друг друга ненавидят и хотят, такая уж любовь, — авторитетно заявил Ротгер. — Ни одной постельной сцены, даже поцелуев нет, если память меня не подводит, но столько секса, что в Талиге фильм из-за безнравственности зарубили. Были же времена.
— А не из-за пыток и казней крупным планом? — усомнился Рамон.
— Ты что, — хмыкнул Хулио. — Расчленёнку цензурить начали совсем недавно.
— К тому же, в «Алых волнах…» пытки и казни тоже, ну, проявление страсти и любви, — добавил Ротгер.
Хулио как-то задумчиво кивнул.
— Не ляпни это у себя в Хексберг, — искренне посоветовал Рамон. — Отправят тебя опять к психологу на внеочередную проверку.
— В нашем отделении теперь другой психолог, — отмахнулся Ротгер. — Он кэналлиец, он поймёт.
***
Рамону снился водопад, срывающийся со скал прямо в Померанцевое море. Они с Хулио-из-сна сидели на одном из валунов на краю обрыва и смотрели, как над водой поднимается зыбкий радужный каскад. Рамон-из-сна лениво размышлял о том, что сегодня хороший день, чтобы спуститься по тропинке к подножию водопада — с каждым годом она казалась всё круче, — и выйти на лодке в море. О том, что давно нигде не видно приблудившегося к ним серого кота с драным ухом, получившего от Хулио имя Мориск, и стоит поискать его по округе. О том, что длинные волосы Хулио кажутся белее цветов жасмина.
Хулио-из-сна, словно услышав, повернул к нему голову, и от его улыбки на сердце разом стало больно и томно.
В конце Круга Ветра этого водопада уже не существовало. То ли изменились подземные течения, то ли кто-то взорвал скалу — рельеф казался незнакомым, а ведь Рамон знал все возвышенности в окрестностях. Но снился он не впервые: после Излома, когда всё улеглось, Хулио-из-сна решил, что ему нужен тут дом. Рамон-из-сна отговаривал — место было живописное и не слишком отдалённо расположенное, но труднодоступное. Хулио имел некоторые шансы дожить до того дня, когда подъём на скалы станет затруднителен.
— Ну и какой смысл тогда будет жить? — криво ухмыльнулся Хулио-из-сна и сделал по-своему.
День, когда Рамон-из-сна тоже переселился в дом у водопада, так и не приснился — а жаль, хотел бы Рамон увидеть лицо своего младшего брата, когда он так сделал, — но, скорее всего, в такие безумства он пустился уже после отставки. Под круглосуточный шум воды, падающей с высоты в сотню бье, легко спалось.
В хрониках, конечно, ничего не было ни про водопад, ни про общий дом, ни единого слова об их личной жизни. Биографию Первого адмирала Рамона Альмейды (357 К.С. — 27 К.В.), значимого военного и политического (сохрани Астрап) деятеля своей эпохи, изучать было странно. Даты жизней он сопоставлял с замиранием сердца — а после засмеялся почти что с облегчением.
Рамон-из-сна погладил Хулио-из-сна по волосам — те были теперь ещё мягче, чем прежде, — провёл пальцами по шее, скользнул под расстёгнутый ворот рубашки. Хулио-из-сна вздрогнул, прикрыл глаза, однако недовольно сказал:
— Не здесь же.
«Здесь, — подумал Рамон-из-сна. — Мы ведь ещё не настолько старые».
Белая рубашка вскоре полетела в траву. Рамон-из-сна обводил кончиками пальцев знакомые ему до последнего росчерка узоры и завитки старомарикьярской вязи на коже Хулио-из-сна, и Рамон узнавал большинство из них. Смысл обережных татуировок марикьярских моряков за многие столетия почти не изменился, пусть они и утратили свою значимость. Вполне естественно, что Хулио выбрал те же, что и Круг назад. У самого Рамона тоже имелись татуировки, совпадающие с татуировками Рамона-из-сна.
Хулио-из-сна чуть развернулся, подставляясь под прикосновения, и взгляду открылись тонкие линии старых шрамов между лопаток, складывающиеся в схематичный и узнаваемый силуэт корабля с герба рода Альмейда. Рамон при виде изрезанной спины ощутил ужас, Рамон-из-сна — тёмное собственническое довольство и прилив возбуждения. С нажимом обводя побледневшие следы, оставленные собственной рукой, он подумал, что на своём веку ещё успеет их обновить.
Рамон проснулся с болезненным стояком. Успокоительных котов рядом не было. Хулио спал на животе, обнимая подушку. Верхняя часть спины была чистой — ни татуировок, ни шрамов.
Перед глазами стояли фрагменты ярких образов, всколыхнувшихся в чужой — если бы — памяти. Растерянное изумление во взгляде Хулио-из-сна, когда из его руки выбили нож, его яростное сопротивление, собственный угрожающе-насмешливый шёпот: «Не дёргайся, или я порежу слишком глубоко». Вздрагивающее от прикосновений острого лезвия тело, глухие стоны, набухающие кровью разрезы, оставленные сперва почти наугад. Поднимающийся со дна души недобрый головокружительный восторг и капли спермы поверх алых разводов.
Рамон не выдержал, потянулся к своему члену и дошёл до разрядки в четыре грубых движения.
Стыда он не чувствовал. Это было… дико. К любителям БДСМ Рамон относился с долей профессионального неодобрения: нет, он не осуждал чужие предпочтения, но если бы люди, практикующие подобные вещи, чаще придерживались буквы своего увлечения (особенно первой) и соблюдали технику безопасности, жизнь сотрудников Талигспаса стала бы несколько проще.
Но это было что-то другое. Опасное, стихийное, нездоровое. Прежде Рамон видел мельком во сне элементы этих странных игр, знал, что на коже Рамона-из-снов хватает следов от ножа — и этот ебанутый способ Хулио-из-снов выражать свои чувства не вызывал ни удивления, ни отторжения. Но он не думал, что его самого может накрыть до затмения рассудка желанием пометить, сделать своим, навсегда оставить свой след на любимом человеке, причинив боль.
«Не ври себе, тебе ведь хотелось отобрать у него нож. — вкрадчиво шепнул внутренний голос, и Рамон не сумел с уверенностью возразить, что это был вовсе не он. — Хотелось оставить на нём свою метку. Тебе и сейчас нравится смотреть на оставленные тобой синяки и засосы. В чём разница?»
С точки зрения цивилизованного человека разница, несомненно, была, но сейчас Рамон её не чувствовал. Он вспомнил, как Хулио под ним стонал и не просил остановиться, и зажмурился. Хулио на нём, по крайней мере, не расписывался. Или этому только предстояло присниться?..
Идиллические сны о совместной старости, до которой ни один из них не рассчитывал дожить, перемежались войнами, борьбой с пиратами, которых после изломных потрясений стало необыкновенно много, политикой — самое неприятное, Хулио с самого начала был прав, — осколками событий из детства и юности. В одну ночь ему приснилась «Каммориста», но когда он рассказал об этом Хулио, тот посмотрел на него странным взглядом и не пожелал услышать подробности. А на следующую ночь он увидел во сне смерть Диего Салины и её последствия для них всех, и этот сон оказался едва ли не самым жутким из всех. Хаотичный калейдоскоп мучительных и приятных сновидений, кошмаров и порно — сходились они с Хулио-из-сна долго и трудно, зато сойдясь, ни в чём себе не отказывали, — не всегда складывался в цельную картину.
Хулио явно не спал уже, просто затаился, и Рамон осторожно провёл ладонью по гладкой коже между его лопаток.
— Знаешь, как от твоего ножа потом спина чесалась, — тихо пробормотал Хулио.
— Это был твой собственный нож, — поправил Рамон. — Как ты понял, что мне приснилось?
Они оба хорошо угадывали чужие сны, ранее приснившиеся им самим, но в этот раз Хулио даже не посмотрел на него.
— Ты гладишь так же, как тогда. Как собственность.
Он всё-таки соизволил повернуть голову и глядел на Рамона с хищным интересом. Лицо обдало жаром, в ушах зашумело. Он торопливо и как можно более твёрдо обозначил:
— Я не стану этого делать.
В рамках безопасных букв выйдет совсем не то, а поступить так же, как тогда — дикость, варварство, риск занести инфекцию. К тому же Рамон-из-снов… четыреста лет назад он лучше владел ножом и понимал, как правильно резать человека. Знаний, полученных через сны, могло не хватить, чтобы сделать всё правильно.
— Можешь нарисовать эскиз татуировки, — Хулио азартно ухмыльнулся.
Рамон хотел спросить, осознаёт ли он, что в этом времени рисунок на его спине увидят все, стоит только прийти на пляж, и кто-то — да тот же Ротгер — может опознать старое начертание герба. Хотел, но промолчал.
— Я бы и сам мог его нарисовать, наверное, — нахмурился Хулио. — Я столько смотрел на него в зеркало. И как же я злился.
Прозвучало как признание в чём-то совсем другом. Всё-таки это был Хулио — его Хулио, один-единственный, во всех эпохах. Странно, что Рамон мог думать иначе.
Видимо, что-то отразилось у него на лице, потому что Хулио с подозрением прищурился и добавил:
— Не радуйся раньше времени, не факт, что я это сделаю. Герб у тебя всё-таки был на редкость безвкусный.
***
Рамону снились капли воды, стекающие по стене и разбивающиеся о каменный пол. Нескончаемая размеренная капель казалась пыткой — боль в разбитой голове пульсировала с ней в такт и никак не желала уняться. Ныли полученные в последнем бою раны, поверхностные, но успевшие воспалиться, а каждый глоток зловонного застойного воздуха давался с трудом. Вдобавок его явно лихорадило.
Однако Рамону случалось попадать и в худший переплёт, так что он пытался сосредоточиться на других, более важных вещах. Насколько велики потери и как их теперь восполнять, когда он выкарабкается — шансов было не так много, но думать об этом Рамон не собирался, пустая трата времени. С кем ещё придётся драться, раз Хулио нарушил негласное и хрупкое изломное перемирие. В этом году они знатно пощипали побережье Золотой Анаксии, погрязшей в своих внутренних разборках и несчастьях — жители Райиона рассудили, что боги её наконец прокляли как следует, и эти рейды не считались войной. Воды Померанцевого моря много лет не были настолько спокойны, но Хулио совсем спятил — и можно было не сомневаться, кто-нибудь обязательно последует его примеру. Аларкон точно попытается отгрызть кусок у Гарсии, а вот рискнёт ли сунуться к Рамону…
Всё зависело от того, удалось ли Леонсии увести остальные корабли и спасти детей, а если нет, то что с ними сделал Хулио. То, что Леонсия его сестра, ничего не значило, они на памяти Рамона никогда не ладили. Впрочем, Хулио мог и пощадить её, просто так, беспричинно. Он был безумен, и угадать его намерения Рамон не мог, хоть и полагал, что знает меру его сумасшествия. Самого Хулио он тоже знал неплохо — в определённом смысле даже близко. Но это тоже могло ничего не значить.
Было странно, что Хулио до сих пор не снизошёл до него. Рамон потерял счёт времени, но ему казалось, что прошёл не один день, а Хулио так и не появился. Это можно было считать ещё одним оскорблением. А может, он был ранен или при смерти — люди Рамона оказали его вероломной банде достойный приём, а тот ведь всегда лез на рожон. В очередной раз поймав себя на странном противоречивом беспокойстве, которое причиняла эта мысль, Рамон даже рассмеялся вслух. Ему бы стоило молиться Абвениям, чтобы Хулио сдох в муках. С его людьми он сумеет договориться.
— Не поделишься своей радостью?
Рамон не услышал шагов, но в этом не было ничего странного, Хулио всегда двигался неслышно. Но он не заметил, что света рядом прибавилось — выходило, что дела его обстояли хуже, чем ему показалось. Хулио стоял прямо напротив решётки и в неверном свете факела был похож не то на мстительного призрака, не то на печальную фульгу.
— Рад тебя видеть, — с усилием прохрипел Рамон. — А ты меня?
Хулио скривил губы и посмотрел так, что Рамон с новой остротой ощутил, что валяется на гниющей соломе в грязном каменном мешке, воняющем немытым телом и нечистотами. На что он похож после боя и нескольких дней пребывания в такой роскошной обстановке, лучше было не представлять.
— Не слишком, — процедил Хулио сквозь зубы.
— Понимаю, — Рамон осторожно кивнул — и голова отозвалась новой безжалостной вспышкой боли. — Одним глазом, поди, на всё смотреть безрадостно.
Хулио злобно прищурил единственный глаз — второй Рамон отнял у него год назад. Следовало тогда вырезать и второй, и не было бы у него сейчас бед, кому нужен слепой вожак. Но Рамон пожалел, кому сказать — решили бы, что он тоже спятил. У Хулио были необыкновенно красивые глаза, чёрные, огненные и злые, а Рамон с безотрадного сиротского детства тянулся ко всему красивому со страстью, затмевающей любые доводы рассудка.
Хулио оставался красив и сейчас, однако Рамон солгал:
— Тебе не идёт повязка.
— Тебе не идут цепи, — солгал в ответ Хулио.
— Раньше ты считал иначе, — притворно вздохнул Рамон.
Наутро после свадьбы с Леонсией он поднялся на борт «Райиона» — Хулио собирал всех на Конхо Дэрайо перед рейдом. Сам Хулио выглядел недовольным и осунувшимся, будто это он не спал всю минувшую ночь, однако Рамон, вопреки всему, засмотрелся. Алая палуба и чёрные паруса были Хулио к лицу куда больше, чем вчерашний праздничный берег. Тот при всех взял Рамона за запястье, потрогал обручальный браслет и негромко заметил, что цепи ему пошли бы больше. И мечтательно улыбнулся. А после совета нагнул Рамона над столом с картами.
Рейд вышел славный, с богатой добычей.
— Раньше всё было иначе, — печаль в голосе Хулио казалась искренней. — Ты начал отдаляться после того, как женился, а потом и вовсе предал меня.
— После того, как ты попытался меня убить, ты это хотел сказать?
— Я даже извинился.
А Рамон простил — на Райионе подобные неловкие ситуации возникали нередко. Но что-то между ними и впрямь разладилось — если только между ними когда-нибудь был лад.
— Весьма любезно с твоей стороны. А за последнюю попытку захватить мои корабли извиниться не желаешь?
— Нет, — резко ответил Хулио, и Рамон возликовал. Будь эта попытка удачной, Хулио бы не преминул на это указать.
В замке заскрипел ключ, громыхнула решётка, и сердце забилось чаще.
— Знаешь, а я ведь правда скучал.
Хулио улыбнулся ему открытой ласковой улыбкой, и Рамон понял, что сейчас случится. Сопротивлялся он изо всех сил, не тратя дыхание на обещания выпотрошить Хулио заживо и оставить с распоротым брюхом чайкам на поживу. Цепи оказались не столько помехой, сколько подспорьем, Рамону почти удалось выбить Хулио оставшийся глаз. Но он был ранен и измотан заключением, а Хулио всегда был сильнее, чем можно было предположить, глядя на него со стороны.
Рамон всё-таки закричал, коротко и надрывно, когда Хулио ему вставил, и тут же закашлялся, поперхнувшись забившей рот соломой. Хулио замер, навалившись сверху и тяжело дыша, и он тоже старался не шевелиться, чтобы не сделать себе ещё больнее. Боли и так хватало, она была везде — и как, интересно, отреагирует Хулио, если он сейчас блеванёт, примет на свой счёт или нет? — но эта почему-то ощущалась по-особому остро и отвратительно.
Хулио тоже было трудно и больно, Рамон знал по себе, как это ощущается, когда берёшь кого-то против воли. Он однажды сотворил такое с Хулио. Это было давно, а после они ходили в рейды вместе, они были — вместе, но Хулио не забыл, Рамон и не надеялся. И прощения он не просил, за такое не прощают. Но Хулио мог бы захватить масло, он-то, в отличие от Рамона тогда, заранее знал, что собирается сделать.
Хулио начал двигаться, но Рамон больше не орал. Кусал губы, жмурился до рези в глазах, но молча терпел каждый глубокий и болезненный толчок, каждый вздох удовольствия над ухом. И думал о том, что чайкам он скормит разве что изувеченный труп.
Вскоре терпеть стало труднее. Рамон не слишком любил подставлять задницу, но Хулио умел выебать так, чтобы стало по-настоящему хорошо, вынуждая бесстыдно подмахивать и стонать, едва не умолять. Хулио нельзя было назвать чутким, он норовил всё сделать по-своему, жадно и яростно, но неизменно оказывалось, что именно так Рамону и нужно. В этот раз вышло так же, и телу было плевать, каким образом ему доставляют удовольствие, пусть и с мучением пополам, а сознание постепенно уплывало.
Хулио кончил с протяжным стоном, когда Рамон сжался вокруг него и против воли подался навстречу. И в тот раз Хулио кончил первый: ему всегда нравилось, когда ебут грубо, и он не любил лишней подготовки, то, что Рамон с ним сделал, мало отличалось от их обычных случек. Но Рамон помнил злые слёзы в его глазах и знал, что эта злость — не на него. Хулио тоже ничего не забыл. Он сунул ладонь ему под живот и крепко обхватил стоящий член. Несколько раз двинул рукой, царапнул ногтем головку, и Рамон излился, кажется, на короткое время потеряв сознание. А когда очнулся и с трудом перевернулся на спину — всё тело болело пуще прежнего, задница горела огнём, и раны вновь начали кровоточить, — Хулио задумчиво рассматривал испачканную его семенем руку.
— Не сомневался в тебе, — хмыкнул он и лизнул кончик пальца.
Рамон с отвращением скривился.
— И не противно?
Хулио был брезглив настолько, что иной раз это вызывало удивление и раздражение — раз ты такой нежный, сиди на берегу, не лезь в море. А то, во что Рамон превратился за время заключения… он сам это трахать точно не стал бы, не отмыв сперва.
Хулио горько усмехнулся и поцеловал его. Рамон ответил, обводя пересохшим языком его губы и размыкая свои, ответил искренне и нетерпеливо, словно они делили ложе добровольно, словно они любили друг друга. Они и любили в тот момент, и много лет до того, но это была уродливая и больная любовь.
Вкус поцелуя был последним, что он запомнил. Сразу после Хулио вырезал ему язык.
Рамон проснулся от ощущения, будто захлёбывается собственной кровью. И в чистой воде из стоящего рядом с кроватью стакана чувствовался привкус железа. Хулио должен был вернуться с дежурства только к утру. Возможно, к лучшему.
Это не было похоже на предыдущие сны о прошлом. Рамон не помнил и не осознавал себя, он был весь — там, на древнем Райионе. Но этот сон был так же чудовищно осязаем. Он как наяву чувствовал и резкую боль, и тошноту — во сне у него явно было сотрясение, — и мерзкий запах. Жёсткую хватку рук Хулио и мягкость его волос, щекотавших кожу сквозь прореху в рубахе. Рамона замутило. Он отказывался узнавать их с Хулио в этих людях, так похожих на них.
Это мог быть просто дурной сон, который он сам накликал. Неделю назад вышел первый трейлер будущего шедевра Талиг-ТВ, после просмотра которого было решено в ближайший совместный выходной взять бутылку чего покрепче и напиться за упокой адекватной репрезентации марикьяре в талигойском кинематографе. И заодно пересмотреть хороший старый фильм. Возможно, не лучшее решение — прошлое, пусть и не столь давнее, продолжало являться к ним во снах, и примерить на себя романтизированные образы далёких предков вышло само собой. Вот он и доигрался. Объяснение было простым и логичным, но убедить себя до конца Рамон не мог.
Горячая вода не смывала ни прикосновений, ни образов, в которые никак не получалось поверить. Хулио ни в одной из жизней не мог так поступить ни с Рамоном, ни с кем-то другим. Недобрый циничный мизантроп Хулио всегда был чём-то куда правильнее его, да и многих людей, которых он знал. Увидеть насильником себя оказалось легче — и мерзее, во много раз хуже, чем жертвой. Во сне он воспринимал этот эпизод не как преступление, а как досадное поражение. Хулио ведь сам его спровоцировал: прощупывал границы самоконтроля, давил на больное, надеялся, что у него сорвёт парус. Хотел проверить, как далеко заведёт его дурная страсть. Хулио мог, нарываться он всегда умел и любил. Во сне Рамон считал, что проиграл Хулио — и то, что тот явно переиграл самого себя, не слишком утешало. В реальности… он бы проиграл только себе и не искал оправданий, но представлять такую реальность было муторно и жутко. И оттого не получалось не представлять.
Рамон стоял под горячим душем, пока под дверью не завыл тревожно Пират. Однажды чуть не утонувший, тот не любил, когда его люди подолгу находятся в воде. Пришлось выходить. Пират тут же запрыгнул к нему на руки, распластался по груди и успокаивающе замурлыкал. Хотелось лечь обратно в постель, дождаться, когда придут остальные коты, лежать, прислушиваясь к их урчанию, и не думать ни о чём. А потом вернётся Хулио.
Рамон оставил Пирата в гостиной, оделся и вышел во двор. Вслед за ним попыталась выскочить Катарина — Хулио в последнее время часто выпускал её погулять на участке, но Рамон решил, что его соседи не заслужили того, чтобы случайно увидеть посреди ночи в окно изначальную тварь. Тьма придавала ей особенно инфернальный вид. Катарина поскреблась в дверь, расстроенно курлыкнула и ушла вглубь дома.
Рамон закурил. Ночь была прохладной, в небе висел огрызок луны, рядом шумел большой город, совсем не похожий на поселения Райиона, какими они предстали во сне.
Если верить хроникам, Рамону Силенсиосу удалось сбежать из темницы после того, как Хулио Сагнара пленил и пытал его, но до конца Излома ни один из них не дожил. Леонсия Альмейда, урождённая Салина, унаследовала всё, чем владели её муж и брат, и смогла это удержать. Хоть для кого-то эта история обернулась хорошо — до тех пор, пока не выросли её сын и племянник.
Рамон так и не увидел во сне её лица, как и лиц обоих сыновей. Она всё знала ещё до свадьбы и не одобряла того, что он путался с Хулио. Всегда говорила, что её брат доведёт их до беды. Леонсия, согласно тем же хроникам, его не предала — впрочем, он сомневался, что она верна ему на ложе. Они были союзниками, но ни единого дня друг друга не любили.
Рамон любил Хулио — даже когда насиловал, любил безбрежно, безумно и мучительно. И Хулио тоже его любил, иначе убил бы сразу после надругательства. Иначе надругательства и не случилось бы.
Это мог быть просто кошмарный сон. Или такие они тоже были однажды — Рамон Силенсиос и Хулио Сагнара с острова Райион.
***
Рамону проснулся от шума воды в душе. Задремал всё-таки, а ведь думал, что не сомкнёт глаз до возвращения Хулио. С чего начать разговор, он так и не придумал. НО Хулио хватило одного взгляда.
— Что именно тебе снилось? — спросил он, замерев на пороге.
Рамон похолодел.
— А тебе?
— Я первый спросил.
Хулио опустился на постель рядом с ним. Очень хотелось его обнять, но Рамон не смог.
— Ты и впрямь отрезал мне язык. Летом триста девяносто девятого года Круга Ветра. Но Силенсиос меня называли не поэтому.
— А ты меня чуть не ослепил, — тихо сказал Хулио и потёр правый глаз, которого во сне не было.
Рамон судорожно вздохнул. Всё-таки это было.
— Это не память, а предположение, — качнул головой Хулио. — Мотив ослепления повторяется во многих источниках, но за калекой потом не пошли бы. Да и не сделал бы слепец всего того, что ему приписывают.
— Я вырезал тебе один глаз, да. Хотел ослепить полностью, но мне всегда слишком нравились твои глаза.
Хулио прикрыл лицо рукой и безжалостно засмеялся.
— Отвратительно слащавый бред, очень на тебя похоже. Готов поверить, что именно так всё и было.
— Ещё я однажды тебя изнасиловал, — добавил Рамон. Сказать это вслух оказалось проще, чем он думал. — И ни мгновения в этом не раскаивался. Ты… Сагнара вернул долг. Это мне и приснилось.
Хулио притих, опустил голову — лицо скрыли распущенные волосы. Несколько минут они просидели в неуютной тишине, и Рамон уже открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь бесполезно-утешительное, чтобы Хулио разозлился и не молчал так потерянно, но тот вдруг положил ладонь ему на бедро. Погладил осторожно, изучающе, словно не был уверен, что ему позволят. Рамон не вздрогнул — а должен был, наверное. Но прикосновения Хулио были тёплыми и приятными, ничего общего с тем, что было во сне.
— Я сегодня задремал в дежурке, — голову Хулио так и не поднял. — Мне снилась Леонсия. Мы с ней были очень близки во всём, и она долгое время была единственной женщиной в моей жизни. А потом появился ты, и мы навсегда рассорились из-за тебя. Или не из-за тебя, но тот Рамон был на тебя похож не только внешне. Мне так хотелось тебя убить, лишь бы не делить с кем-то, у кого на тебя больше прав. А вот убить её я не сумел.
— В моём сне мы с ней друг друга не любили, — сказал Рамон, как будто это что-то меняло. — Но она хотела власти и уважения, а я не мог не считаться с женщиной из рода Салина. Со мной она получила больше, чем если бы вышла замуж за равного по происхождению или осталась с тобой.
— Она получила всё, так или иначе, — хмыкнул Хулио. — Но та Леонсия, которая приснилась мне, отравила собственного брата, чтобы отомстить за смерть мужа, а не чтобы заполучить себе его флотилию. И кстати, она сама понятия не имела, точно ли твой старший сын — на самом деле твой, а не мой.
У Рамона вырвался нервный смешок.
— Талиг-ТВ точно снимут что-то подобное.
— Но я всё равно его убил, так что род Альмейда в любом случае Альмейда, а не побочная ветвь Салин.
— Это сделал не ты, — голос Рамона звучал совсем не так уверенно, как ему хотелось бы. — Это просто кошмары, самые обычные, игра воображения. Нам с тобой просто слишком многое снилось в последние месяцы, поэтому нервы уже не выдерживают. Мы давно не были в отпуске. И нам не стоило пересматривать в таком состоянии «Алые волны».
— А вдруг это я? — Хулио поднял на него нечитаемый взгляд. — Мы можем никогда не узнать наверняка. Лучше принять худший вариант, чтобы не мучиться сомнениями, урод ты или всё-таки не совсем. Тем более, что в том времени все наши долги были оплачены.
— Лучше наверняка оказаться уродом и насильником? — Рамон знал, что Хулио склонен к фатализму, но это было как-то чересчур.
Хулио тяжело вздохнул.
— Наверное, дело в том, что это ты. То есть… обвини ты меня в изнасиловании кого-то другого, я бы тебе въебал и слушать не стал. А ты… С тобой мы не первый Круг знакомы и, получается, стоим друг друга. Разберёмся как-нибудь, что бы ни случилось.
Логика у Хулио работала порой затейливо, но в чём-то он был, несомненно, прав.
— Разберёмся, — кивнул Рамон и всё-таки решился его обнять.
Прижал к себе, поймал его запах под мятной отдушкой геля для душа, зарылся носом во влажные волосы. Погладил спину, на которую мысленно уже примерял татуировку. Хулио укусил его за ухо и оттянул серьгу.
— Если продолжишь в том же духе, я тебя выебу, — предупредил он.
— Давай, — выдохнул Рамон.
Хулио внимательно посмотрел ему в лицо, видимо, выискивая в нём сомнение. Рамон попробовал пошутить:
— Только про смазку не забудь.
— Я тебя ещё и насухую выдрал? — присвистнул Хулио. — Вот это уебаном я был четыре Круга назад.
— Я был не лучше, — признался Рамон.
Хулио больно укусил его за плечо.
— Не смей думать об этом сейчас, — со злостью сказал он.
Хулио был грубым, жадным и яростным, и это ощущалось так хорошо и правильно, что вскоре Рамон не мог думать вообще ни о чём, принимая в себя член, задыхаясь от удовольствия и пытаясь получить ещё и ещё. Он кончил первым, и Хулио тут же вышел, быстро додрочил себе, спустив Рамону на живот, и рухнул без сил.
Они лежали рядом, пытаясь отдышаться. Тело ныло от усталости — и оставленных Хулио свежих следов, — а внутри слегка саднило, но это было приятно. Из коридора доносился топот кошачьих лап и воркующее клекотание Катарины — звери разыгрались. Хулио щекотал плечо прядью волос и рассеянно поглаживал его запястье. Вновь вспомнился последний кошмар, алая палуба, чёрные паруса. Возможно, память об этом никогда его не оставит, возможно, приснится что-то ещё, не менее страшное.
— Хулио, — позвал Рамон и дождался, пока тот поднимет голову. Взгляд чёрных глаз был ленивым и сонным. — Выйдешь за меня?
Хулио — рэй Салина, вице-адмирал флота Талига, Хулио Сагнара, кем бы он ни был, как бы его раньше ни звали, — улыбнулся странной, едва уловимой улыбкой и крепче сжал его запястье.
