Work Text:
— Опять?
Хёнджин неопределённо двинул лицом и всем телом, как бы говоря — сам же видишь.
Хреново. Если дошло до того, что он замолчал, то всё хреново.
Чанбин поставил в раковину кружку, которую взял с собой, чтобы придать ситуации непринуждённость: водички захотелось, проснулся и пришёл на кухню, чем ещё заняться в полчетвёртого утра.
— Давно?
И снова короткий ответ тела: ”Ну так”.
— Почему мне не сказал?
— Потому что мы договорились, и я обещал? — зло выплюнул Хёнджин. Смутился своей резкости, сбавил тон: — Не говори Чану.
— Да он как бы в курсе.
Хёнджина перекосило, будто зубы заныли:
— Это он тебя прислал?
— Придурок, — хмыкнул Чанбин. Тщательно помыл кружку, убрал в шкаф. — Вообще ничего не помнишь?
Естественно, Чан в курсе, это же они с Минхо полночи лазали по горе Пэгундэ, потому что последнее фото, которое Хёнджин выложил, было сделано на ней: луна, чёрные силуэты деревьев, бледный промельк лица автора и панорама Сеула у горизонта. Как его занесло в горы Пукхансан, с кем, зачем? Телефон не отвечал, никто не знал, куда Хёнджин делся, под утро перепуганный Чан понял, что вдвоём им не справиться, и поднял на поиски пятерых оставшихся. Менеджеров решили оставить на крайний случай и справились без них, Чонин обнаружил Хёнджина на Шоссе Ыльджиро: в умат пьяный, тот спал на школьной остановке. Стелился туман, рядом паслась белая лошадь, и в сером утреннем свете это так жутко выглядело, что Чонин не стал выходить из машины, кинул координаты и ждал, когда все приедут.
Откуда взялась лошадь так и осталось тайной, Хёнджин про себя-то не помнил. Так что да, Чан уже в курсе. Это он метался по Пукхансану, проверяя, не попало что-нибудь эдакое с их вижуалом в главной роли на камеры национального парка. После чего начал вараном кружить вокруг Хёнджина, выбирая момент для беседы, но Чанбин отправил его спать. Какие беседы, он вон второй день очухаться не может.
Собой Чанбин в этой истории тоже не гордился, всё прощёлкал. И ведь замечал, что Хёнджин выглядит осунувшимся! Что психует. Но поверил в новую диету.
— Я обещал, что не буду просить, — повторил Хёнджин, но теперь это прозвучало жалобно.
— Ты и не просил. Я сам пришёл.
— Не хочу так, — прошептал Хёнджин. — Это как будто я совсем уже… Я не настолько.
Тоже перейти на язык тела захотелось невыносимо, аж руки зачесались. Как сладко пекло бы ладонь, если треснуть как следует! Чанбин сунул кулаки в карманы, покачался на пятках.
— Это было не настолько?
Помолчали: Хёнджин смотрел в пол, Чанбин в его склонённый затылок. Вздохнул, сел рядом на диван.
— Ты обещал ещё кое-что.
Хёнджин со вздохом распрямился, откинулся на диванную спинку, но смотрел всё равно мимо.
— Обещал. Но это не делается вот так, — он щёлкнул пальцами. — Они все не такие, как ты.
— В этом и был смысл, — напомнил Чанбин. — Мы это оговаривали, я временное решение, нужен кто-то другой.
— Я знаю, — оборвал Хёнджин.
Это тоже выглядело как плохой знак и Чанбин следил во все глаза: Хёнджин не просто расстроен или напряжён, он агрессивен. Давит это в себе, старается, но оно рвётся наружу.
Потому что он испуган. Ему страшно.
— Ты обратился к кому-то, но прошло неудачно? — Чанбин почти не спросил, он уже чувствовал, что знает ответ.
Хёнджин чуть обмяк, кивнул.
— Ты знаешь, что я люблю тебя.
Хёнджин кивнул снова.
— Я всегда помогу.
— Я знаю! — почти выкрикнул Хёнджин. — И это так легко! В эту игру можно играть бесконечно, ты же всегда поможешь.
— Это правда.
А чего спорить, так и есть. Если не хочется ничего менять, это прям рабочий способ: доводишь ситуацию до того предела, когда уже все замечают наличие проблемы, и тебе помогают. Бонус — ты не нарушил обещание, ведь ты о помощи не просил. И так раз за разом.
Вот только Хёнджин не станет, они не играют в эти игры, слишком давно знакомы, ближе уже, чем семья.
— Я не хочу, чтобы ты помогал,— повторил Хёнджин.
— Есть ещё какой-то способ привести тебя в порядок до Японии? — Чанбин не собирался деликатничать, это сейчас не поможет.
— Я справлюсь.
— Ты не справляешься.
Желваки на щеках Хёнджина шевельнулись и исчезли. Он помолчал, заставил себя длинно выдохнуть и поднялся.
— Я на своей, — бросил он коротко и пошёл одеваться.
Чанбин не собирался спорить, на своей так на своей. Главное, что ведёт себя разумно. Он не спеша натянул куртку прямо на домашнее, отыскал в ящике и сунул в карман ключи от студии. Подумал и прихватил нераспечатанный флакон — белый, без запаха, ни к чему создавать новые связи. Ну и всё, можно идти к машине.
Ехал он, дав приличный крюк, и как мог медленно. Казалось очень важным не ждать Хёнджина около студии, не давить на него сейчас. Это должно быть только его решением, и если он передумает и вернётся, то… Чанбин постучал ребром ладони по рулю. То решать проблемы они будут по мере поступления.
Когда увидел на парковке знакомую машину, отлегло. Приехал.
Вошли, включили свет. Хёнджин в скинутой на локти куртке обошёл небольшую студию, осмотрелся, вынес вердикт:
— Ничего не изменилось.
— А зачем? — Чанбин разулся, отобрал у Хёнджина и повесил куртку. — Не холодно?
— Немного.
— Можем начать в одежде, — Чанбин отыскал пульт и настроил кондиционер на обогрев.
Хёнджин кивнул и продолжил бесцельно бродить по студии, всё трогал, гладил, перекладывал, но это не напрягало. С ним всё было… как дома. Он ощущался как дом. Им уже ни о чём не нужно учиться говорить, ни о чём не нужно договариваться, выстраивать границы; между ними давно нет препятствий и все правила известны. Они как две части одного механизма, и всё, что им нужно — оказаться достаточно близко, чтобы шестерёнки сцепились. Щёлк, и колёсики уже вертятся.
Когда Чанбин подошёл к стене с четырьмя ремнями, Хёнджин не спеша поставил на место органайзер с проводами и зарядками, который разглядывал, прогладил пальцем дерево полки и подошёл.
— Начинаем?
— Да. — Хёнджин сунул волосы за уши и прижался грудью к стене, раскинул руки.
Чанбин застегнул ремни один за другим — сначала запястья, потом лодыжки в белых носках. Убедился, что не туго.
— Всё в порядке?
Хёнджин кивнул. Глаза он закрыл, лёг щекой на стену. Чанбин последил, как он дышит. Вроде бы неплохое начало. Может, и в самом деле всё не так запущенно?
Он оставил Хёнджина и занялся подготовкой: сдёрнул с подиума чехол, расстелил электропростыню, поверх неё раскатал чёрный мат с подголовником. Сменил верхнее освещение на более мягкое настенное. Принёс пару бутылок воды, проверил, всё ли на местах, удобно ли под рукой.
Вроде бы готово.
Он повернулся к распластанному по стене Хёнджину. Ни театральности в положении тела, ни напряжения, глаза всё так же закрыты, и с виду всё в порядке, но Чанбин слушал, молчал и хмурился: дыхание слишком уж глубокое и медленное. Человеку, который всего-то минут пятнадцать постоял у стены в достаточно комфортной позе, такое не требуется. Так дышит испуганный человек — по счёту, пытаясь удержать контроль. Блядь, да всё хуже, чем казалось! Нельзя было его оставлять на эти грёбаные пятнадцать минут.
Чанбин крепко обнял Хёнджина со спины, прижал ладони к его животу.
— Кричи.
Тело под руками нервно дрогнуло, грудь рывками расширилась на вдохе — и ничего. Снова вдох и снова тишина.
— Я помогу, — Чанбин немного отстранился, но руки не убрал. — Если хочешь.
Хёнджин кивнул, волосы ссыпались на лицо, и теперь стало слышно, как на самом деле он дышит — в надрыв.
— Подожди минуту, — Чанбин опустился на колени, расстегнул ремни на лодыжках, чтобы Хёнджину удобно было держать равновесие.
Наощупь, насколько хватило длины руки, чтобы не разрывать контакт, он дотянулся до флоггеров. Какой, какой… Ладно, сгодится этот. Кожа мягковата для человека в одежде, зато у него гибкая длинная рукоять.
Чанбин как следует сжал левое плечо Хёнджина и хлестнул для разогрева по ногам.
— С-с-сука! — дёрнулся тот и крепче упёрся руками в стену.
Теперь можно жёстче и выше. Удар — и результат тот же. Ещё. Ещё.
Плеть мерно, с оттяжкой, хлестала спину и бёдра Хёнджина, сминала рубашку, дёргала, обвивала рёбра и ноги пятью чёрными хвостами. Раз за разом — сбоку, вдоль, больше кончиками, больше рукоятью. Хёнджин вздрагивал и шипел, матерился, плевался словами, ныл, хрипел. И только когда с рычанием вырвался в крик — чистый, открытый! — Чанбин остановился.
Бросил плётку, отстегнул руки Хёнджина и обнял — скорее повалил его на себя, шумно дышащего и мокрого от пота.
— Всё, всё, получилось. Ты лучший, — гладил по влажным волосам, баюкал обмякшее тело. — Мы со всем разберёмся, слышишь?
Когда отдышались, Хёнджин мягко выскользнул из его рук, опустился на край помоста. Потёрся мокрым лицом о рукав, поднял глаза:
— Почему другие не такие? С тобой всё… Правильно.
— Да брось, — Чанбин сел рядом. — Забыл, как мы разок чуть не подрались? В начале?
Хёнджин фыркнул.
— Не было такого.
— Не ври, всё ты помнишь. Мы с тобой первое время постоянно цапались.
— Я был такой дурной, — Хёнджин хихикнул, задумался.— А у тебя тогда вообще опыт был?
— Откуда? Но воображал я о себе много, — улыбнулся Чанбин.
Теперь и правда смешно вспоминать. Если подумать, может быть, если бы не Хёнджин, он бы и не взялся за дело серьёзно, не начал изучать вопрос. Этот гад подрывал его авторитет! Пришлось укреплять и надстраивать.
— Ну что, идём дальше?
Хёнджин кивнул и начал раздеваться. Вот с чем-чем, а с этим у него проблем не было. Чанбин пощупал подиум — нормально, тепло.
— Давай сначала на живот, намажу тебе спину.
Рубцов было много, горячие и припухшие, они полосили спину, бёдра, рёбра справа. Немного досталось запястьям, надо было крепче застёгивать, его косяк. Ничего, все рубцы светлые, правильный выбор инструмента решает. Может, синяков и вовсе не будет, но Хёнджин заслуживал всю заботу мира, и Чанбин принялся неспешно, тщательно втирать мазь в его кожу. На ощупь определял, где она нужнее всего, пальцами проглаживал горячие полосы, растирал краем ладони.
— Помою руки, — предупредил он, когда с лечением было закончено. Хоть Хёнджина и попустило немного, ни к чему снова обострять. Он когда на взводе, достаточно в соседнюю комнату выйти, уже дёргается.
Чанбин оставил открытой дверь. Отмывал над раковиной жирную, остро пахнущую мазь и вспоминал, какими смешными щенками они были в самом начале. Никто из них тогда Хёнджину не верил, хотя он частенько говорил о своём страхе — особенно по пьяни, просто не заткнуть. Но им всем это казалось глупым кокетством. Какой ещё страх, что перестанут любить и бросят? Он себя в зеркало видел? Зубы, волосы, кожа, ноги? А рост? Да всё! Ему всё это досталось просто так! За такую красоту любой душу бы продал, а этот несёт какой-то вздор, изображает скромника. Нравится, что ли, когда его переубеждают? Тысяча первый способ привлечь к себе внимание? Как его могут перестать любить? Ну то есть всех могут, конечно, но это нормально. Зачем вообще об этом говорить? Ругались даже. Потом привыкли. У каждого из них свои загоны, Хёнджину нельзя, что ли? Просто такой человек.
А с чего началось, кто заметил неладное? Сынмин? Нет, этот с самого начала гундел, что лезть в руки зрительниц нездоровая фигня, в первом ряду половина акгэхи, и вообще-то для таких случаев есть терапия. Минхо? Точно, он. Спросил однажды у Чанбина — почему у него? — спит ли Хёнджин по ночам. Вопрос был дурацкий до крайности, алё, кто вообще в их общаге ночами спит?! Это рабочее время. Даже дважды дурацкий! Ну потому что это же Хёнджин, он спит в любом месте, в любой позе! Но дурацкость зацепила, Чанбин задумался. Чан, как оказалось, тогда же уши навострил. Так и начали разбираться потихоньку, что такое на Хёнджина находит, с чего вдруг рвёт с резьбы и начинается хуйня.
В его исполнении хуйня начиналась всегда одинаково — однажды ночью Хёнджин исчезал. А заканчивалась весьма разнообразно! Разок он чуть не женился, пару раз за ним пришлось летать, а одна история так и осталась тайной: Хёнджин вернулся сам, но с тех пор каждый ноябрь ему курьером присылали плоскую жёлтую коробку, а он упорно не признавался, что в ней и от кого.
На самом деле, нифига не смешно. И в чём дело поняли не сразу. У Хана была версия, что Хёнджин оборотень, лунатизм они тоже обсуждали, но вместо всякого интересного пришлось узнать значение слова бессонница: она не равна “не выспался” и не лечится советами поспать. Да и лекарствами не особо, Хёнджин кроме запрещёнки всё перепробовал, а про терапию даже пискнуть не давал, нет и всё. Может, пробовал тоже.
Главным открытием стало, конечно, что их искренний любитель поныть, душа-настежь-Хёнджин, настолько скрытен, когда доходит до важного. Что это Чана можно поймать, когда он загоняется, и отправить спать, Чан весь на виду. А о том, что происходит с Хёнджином, знает только он сам, и в этом есть смысл, ведь какая разница, сколько человек в курсе? Ну угадают они, узнают, и что? Помочь-то чем?
А потом был рест и срыв. И Чанбин решил, что терять нечего, надо попробовать.
I’ve always liked to play with fire…
Он вытер руки, понюхал. Всё равно пахнут. Ладно, он потом ещё попытается.
Обнажённый Хёнджин теперь лежал на спине, водил пальцем поднятой вверх руки, что-то вырисовывая на потолке. Чудик. При виде того, что Чанбин достал из ящика, дёрнулся и лицом, и телом.
— Ни за что! Ненавижу! Давай лучше…
Чабин пощёлкал, проверяя зарядку. Хёнджин выпалил что-то вроде “данунахуйебаля такиеигры” и рванулся отползти.
— Привяжу, — пригрозил Чанбин, и Хёнджин замер, заинтересованный:
— А не собирался?
— Нет. Думал предложить тебе без ремней.
Хёнджин помолчал, обдумывая предложение.
— Я ж тебя прибью.
— Риск есть, — согласился Чанбин. — Тогда только руки?
— Я от этой дряни дёргаюсь, как припадочный, — проворчал Хёнджин.
— Но ты будешь стараться.
— Я буду стараться, — выдохнул Хёнджин и забросил руки за голову.
Чанбин застегнул на них ремни — невысоко, на комфортном, хоть и небольшом расстоянии, чтобы не затекали, после чего тоже залез на помост и оседлал ноги Хёнджина ниже колен.
— Предусмотрительно, — пробормотал тот. Повозился, устраиваясь удобнее. В глаза не смотрел, уставился в потолок.
Чанбин прогладил ладонью его бедро — кожа сухая, мышцы подобраны. Чуть скрутил регулятор. Подумал, вернул на место. Первый разряд всегда непростое решение. Тактика мягкого начала подходит не всякому и не всегда, когда человек понимает, что дальше будет только хуже, он может испугаться и уйти в срыв. А высокое начало легко организовать, поначалу-то кожа сухая, реакция яркая, зато есть риск потерять контроль и переборщить в процессе.
Тонкая грань.
Первый разряд подбросил Хёнджина так, что пришлось напрячься, удерживая его ноги. Но в полной тишине, только мычание и стиснутые зубы. Чанбин чуть сбавил мощность и короткими щелчками прошёлся по боковой поверхности бедра от колена до тазовой кости.
— Сууууука, бляяяядь!
Конвульсии прокатились волнами одна за другой, Хёнджин выгнулся, рванулся вбок, выгнулся снова. Тело обсыпало потом, кожа заблестела, дыхание стало шумным. Вот теперь стало можно немного прибавить, влажная кожа смягчает разряд, он растекается на большую площадь и уже не втыкается раскалённым гвоздём, он становится вроде удара ладонью.
Зубчики-электроды упёрлись в живот, Хёнджин сжался, быстро и коротко задышал, но заставил себя расслабиться. Разряд, рывок. Вскрик.
Второе бедро. Над коленом. Снова живот. Щелчки голубых искр, хрип, оскаленные зубы.
У Хёнджина сильное тело. Гибкое и тонкое, особенно вот так, с вытянутыми руками, но попробуй удержи. Чанбин сам уже тяжело дышал. Но кроме этого у Хёнджина ещё сильная воля. Открытие, которое Чанбину пришлось когда-то сделать: можно иметь драмаквинские замашки, дурачиться по поводу и без, быть смешливым, впечатлительным — и при этом несгибаемым. Это понимание в итоге привело их к электричеству. Оно не оставляет после себя следов и не оставляет боли, всё сиюминутно, его сила в другом: электричество отнимает власть над телом, заставляет его двигаться не по воле хозяина, жить собственной жизнью. И вообще-то это пиздец страшно.
Нежно блестящая кожа там, где бёдра переходят в живот. Беззащитные тазовые косточки. Сухожилие над коленом. Косые живота. Сухой треск разрядов, рывки всем телом.
Хёнджин орал и ругался, бился под Чанбином, крупно дрожал, но упорно держал контроль. Такие вещи не понимаешь, их чувствуешь — ты ему не хозяин. Никто не хозяин, только он сам, Хван Хёнджин, он всё ещё здесь. От каждого разряда он теряет тело на мгновение, но тут же забирает его обратно. А главное, отказывается от зрительного контакта.
Ну нет, так они ничего не добьются.
Чанбин начал оставлять зазор, не прижимать электроды к коже, чтобы щелчок разряда был громче и сильнее запах озона, а ощущения — острее. Хёнджин шипел, скрипел зубами, по ляжкам прокатывалась дрожь, тело делалось словно свитым из жгутов-мышц и пришлось перебраться на бёдра, чтобы удержать его. А ещё чтобы добраться до рук. На них такая нежная кожа, особенно на внутренней стороне, выставленной сейчас наружу. Чанбин жалил её короткими разрядами, чертил длинными. К чёрту плотные мышцы плеч, куда чувствительней подмышки. А от них можно спуститься на грудь, мокрую настолько, что влага собралась в ложбинке грудины. Чанбин провёл ладонью по тёмным жёстким соскам, и Хёнджин замотал головой, оскалился. Говорить не мог, задыхался, но ногами ударил так, что Чанбин едва не свалился, пришлось упереться как следует.
Страх сильнее боли.
— Нет, — прохрипел Хёнджин в потолок.
Конечно, нет. У него на груди слишком тонкий мышечный слой, это опасно. Но если собрать в складку…
— Нет!
Это не то слово.
Чанбин крепче стиснул бёдра Хёнджина своими, больно сгрёб пальцами кожу на его груди и потянулся электродами к соску. Щёлкнул сначала в воздухе, Хёнджин вздрогнул, в бешенстве ударил ногами и тут же получил разряд. Визг, и тело его выгнулось в рывке, запрокинулась голова, взлетели к потолку локти. Голубые искры продолжали жалить, и мышцы дёргало — руки, живот, бока, плечи. Крики слились в беспорядочный хрип и вой, голова моталась из стороны в сторону, волосы облепили лицо, на губах выступила пена, слиплись от слёз ресницы зажмуренных глаз. Хёнджин перестал себя контролировать, его больше не было здесь, под Чанбином в судорогах билось испуганное животное.
И он с облегчением улыбнулся, опустил руки, отбросил ненужный больше шокер.
Хёнджин не открывал глаз, тело его продолжало ждать боли. Напряжённое, мокрое, оно мелко дрожало всеми мышцами. Чанбин легонько похлопал его по бёдрам, успокаивая. И от понимания, что в руках больше ничего нет, Хёнджин резко обмяк.
А вот глаза открыл не сразу. В них, чёрных, мокрых, был ужас и готовность умереть на месте. Чанбин подмигнул этому страху, как старому другу. Ну а что, не первый раз видятся! Он всегда там, внутри Хёнджина. Он шепчет ему — однажды ты ошибёшься, ты будешь недостаточно хорошим, красивым, умным, молодым, ты не справишься и тебя бросят. И каждый раз Чанбин говорит этому страху — нихрена. Можно иногда не справляться. Можно побыть жалким и некрасивым, лежать и трястись в соплях, да хоть обоссаться, можно начисто потерять контроль и не помнить, что ты делал.
Ничего не случится.
Глаза Хёнджина закрылись снова и не открывались, пока Чанбин вытирал ему лицо влажными салфетками: пот, слёзы, сопли, пена слюны. Сухими промокнул кожу шеи, рук, вытер грудь и живот. Прочесал пальцами мокрые волосы, откинул со лба.
— Воды хочешь?
Хёнджин кивнул. Чанбин придержал его голову, помогая пить из бутылки.
— Руки болят?
— Нормально, — Хёнджин облегчённо выдохнул и повалился обратно на мат.
Чанбин прощупал, промял ему плечи. Вроде и правда нормально. Осмотрел запястья и пальцы, успокоился.
— Трудно было?
Хёнджин всматривался во что-то на потолке, будто увлечённо читал там правильный ответ, глаза двигались туда-сюда.
— Это как огонь. Будто кидают огненные шары, а ты поле битвы, она идёт прямо на твоей коже. И этот, с огненными шарами, постоянно мажет, никак не может попасть. Бежит и бежит, но второй быстрее. А потом он всё-таки попадает и тыщщщщь, — Хёнджин тихо рассмеялся. — Всё горит. Всё просто сгорает.
— И что потом?
— Ничего, всё ведь сгорело.
— Это хорошо?
— Это легко. Очень чисто. — Подумал. — Хорошо.
Он теперь чуть ли не мурлыкал.
Возбуждение искрилось в его глазах, подкрашивало губы и щёки, приподнимало член. Как можно быть таким красивым здесь, на чёрном пластике, после всего? Хван Хёнджин может, ему всегда мало. Некоторых электричество расслабляет, а он продолжает искрить.
— Почему сюда нет другого пути?
— В эндорфиновый рай? — Чанбин улыбнулся и снова оседлал бёдра Хёнджина. Поставил рядом белый флакон масла. Того, что без запаха. — Может, и есть. Но мы нашли этот.
Он не спеша прогладил большими пальцами губы Хёнджина, провёл по краю челюсти к затылку, перебрал длинные мышцы шеи, и тот с благодарным стоном запрокинул голову, но сквозь ресницы всё равно смотрел. Теперь он хотел смотреть.
Чанбин налил масло в ложбинку на его груди, растёр в ладонях. Это любимая его часть. Теперь не нужно выбирать отдельные места, всё это тело принадлежит ему, Хёнджин отдаёт его. И оно будет присвоено.
Его ладони долго скользили по рукам Хёнджина до самых зяпястий, ласкали, сминали и разглаживали кожу. Сдвинулись к рёбрам, по одной отслеживали их дорожки пальцами, и Хёнджин тихо всхлипывал, чаще дышал. Бока и бёдра Чанбин растирал до нежного розового, долго кружил по животу. А потом коротко проглаживал уже полностью вставший член всей ладонью от основания к головке и снова принимался за руки, рёбра, чуть цеплял соски, скользил по бокам и ногам. Легко обвивал член пальцами, делал одно скользкое движение — и больше ничего. Без ритма, без продолжения. Ровно настолько, чтобы возбуждение тлело, не гасло.
Раз за разом.
Хёнджин тихо скулил, вдыхал с шипением, пытался вскинуться и задержать руку, успеть двинуться в кольце пальцев ещё раз. Чанбин улыбался и не позволял.
Рано, рано. Ещё не выжжено топливо, он ещё сильная рыба, его нужно выводить, вымотать.
— Ненавижу тебя! — выкрикнул Хёнджин, когда движение по члену в очередной раз оборвалось. — Ащщщь!
Чанбин обеими руками прищемил ему соски, заставляя задохнуться, и снова принялся нежно гладить рёбра, бёдра.
— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — шептал Хёнджин. — Отстегни одну руку. Я быстро.
Ёрзал, пытаясь притереться, тихонько выл. Потом устал и только стонал каждый раз, когда получал крошечную ласку. Его масляно блестящее, длинное тело становилось всё тяжелее.
Чанбин гладил и гладил — руки, плечи, живот, смотрел в глаза. А потом наклонился к лицу.
— У тебя будет одна минута. Ты сможешь?
Потухшие было глаза вспыхнули по новой.
— Да!
— Ты всё сделаешь сам.
— Да!
Чанбин сполз с его колен, налил масла в ладонь и мягко обжал твёрдый, горячий член. Хёнджин крепко упёрся пятками.
— Шестьдесят! Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь.
Хёнджин вскидывал бёдра, упираясь пятками и головой, шумно дышал через стиснутые зубы.
— Сорок пять. Сорок четыре. Сорок три.
Головка пропадала в кулаке и появлялась снова, блестела так же, как всё тело Хёнджина, только не золотом, а густым багровым. А он скалился, морщил нос, но держал ритм.
— Тридцать два. Тридцать три.
Сцепленные за головой руки Хёнджина напрягались при каждом рывке вверх, помогали плечам и спине.
— Двадцать пять, двадцать четыре.
Хёнджин выдыхал со стоном, втягивал воздух сквозь зубы, пот крупными каплями скатывался по лицу.
— Четырнадцать, тринадцать, двенадцать.
По напряжённому, мучительно вытянутому телу прокатилась дрожь.
— Семь, шесть.
Чанбин мягко и быстро провернул ладонь через головку, покружил по ней большим пальцем и в три плотных коротких движения заставил Хёнджина кончить. Брызги рассыпались по мокрой, ходящей ходуном груди, тело содрогнулось ещё раз, два, бестолково, ненужно уже дёрнуло ногами и наконец обрушилось на кровать. Хёнджин хватал воздух, и губы его начали обмякать, вздрагивать, растекаться. Чанбин поспешил отстегнуть ему руки, перекинуть их вниз. Подхватил Хёнджина под спину, прижал к себе уже рыдающего в голос, дрожащего, скользкого. Нашарил на краю помоста приготовленное полотенце, укутал в него, вытирал краем бегущие по щекам слёзы и хлюпающий нос, баюкал, шипел что-то успокаивающее и гладил по спине. Футболка на груди промокла и липла к коже, но куда сильнее слёз Чанбина заливала нежность, она подступала к горлу и не давала петь, он просто шептал что-то, укачивал Хёнджина и слушал, как тот постепенно затихает, повисает в его руках, становится мягче.
Почувствовал его руку у себя на животе, уточнил:
— Пытаешься отплатить?
Хёнджин кивнул, хлюпнул носом.
— Это не про секс, ты же знаешь.
— Невежливо… — еле протолкнул наружу Хёнджин, — …не предложить.
— Убери.
Рука отползла.
— Я люблю тебя просто так, — Чанбин поцеловал его в мокрые волосы и продолжил баюкать.
— Тоже тебя люблю, — влажно и еле разборчиво раздалось у груди.
Дыхание Хёнджина становилось всё ровнее и тише, рука соскользнула и повисла. Чанбин плавно опустился с ним в обнимку на постель, подтянул одеяло и набросил на обоих, пошарил рядом с подиумом. Где-то тут он оставлял телефон и пульт. Так, одно нашёл, свет можно наконец-то выключить. А вот и телефон. Ого, почти шесть утра.
Свободной рукой он набрал Чану:
мы с Хёнджином завтра будем не раньше пяти
у вас всё в порядке?
Этот-то чего не спит в такое время?? Ладно, глупый вопрос.
всё хорошо, хён. он уснул
Бинни-я, как ты это делаешь?
Чанбин тихо рассмеялся.
ты не хочешь этого знать, хён
И отключил звук.
Им с Хёнджином нужно выспаться как следует.