Archive of Our Own

Чудовищный скрип поддающегося металла, вместо защиты теперь сплющивавшего его череп, как ловушка, стал оглушительным, а потом что-то вспороло его щёку, в горло хлынул воздух, и Эйрион увидел над собой небо.
— Сдавайся, — прохрипел сверху Дункан. Поднял щит выше. Эйрион различил покорёженный железный край. Это оно, понял он. Это моя смерть.
Рёв толпы накатывал, как прибой, или это был рёв драконьей крови в ушах. Я должен стать драконом сейчас, сейчас самое время, сказал себе он, но в этой мысли не осталось силы. Осознание уже растекалось внутри, неостановимое — всего мучительного, бесконечного, пожиравшего его огня не хватит. Уже не хватило.
От череды ударов зрение плыло. Эйрион заскрёб одетыми в броню пальцами, но под рукой не было оружия, только ледяная, мокрая грязь, жадно хлюпавшая вокруг. Он умрёт здесь, в грязи. Дункан над ним сорванно дышал. Эйрион не мог различить его лица, даже контур его расплывался. Дункан поднял щит ещё выше на ходящих ходуном руках, но почему-то медлил.
— Сдавайся, — прорычал он, ярость в его голосе лопалась, пропуская что-то ещё, что-то кровоточащее, ломкое.
Где-то по краю слуха над толпой летели крики, приказы, Эйрион не различал ни слова. Был ли там голос отца?
— Ну же, — сквозь сжатые зубы потребовал, почти взмолился Дункан.
Эйрион на мгновение прикрыл глаза, чувствуя, как всё глубже проседает в грязи доспех, как вонючая холодная жижа затекает в сочленения, касается кожи. Вкус крови на языке был железо и зола.
Эйрион открыл глаза и ощерился в улыбке последний раз.

*

Дожди тем летом шли так часто, словно небо пыталось их утопить.

— Ты будешь участвовать в турнире тоже, Дейрон, — сказал отец, продолжая размеренно резать мясо на своей тарелке, и Эйрион вскинул взгляд. Слова повисли в воздухе. Дейрон сделал вид, что подавился вином. Красные капли разлетелись на половину стола. Молокосос тоже начал что-то говорить, но Эйрион смотрел только на отца. Нож равнодушно скрипел о металл тарелки. Эйрион услышал свой голос словно со стороны, насмешливый, растягивающий слова, не треснувший от охватившего его холода:
— Он же не удержится в седле, милорд.
Он не отрывал взгляда и видел, как дёрнулась отцовская щека. Продолжил, развивая успех, чувствуя как холод отступает:
— Или он примет участие в другом качестве? Как гадалка, например? Толкователь снов?
Отец не смотрел на него.
— Или нет, — ласковым тоном продолжил Эйрион. — Я слышал, Эшфорды лишились предыдущего шута. Что с ним было?.. Утонул в нужнике по пьяни? Это достойная задача, и кому, как не принцу…
— Довольно! — рявкнул отец. От удара по столу тонко звякнули приборы. Отец прижал пальцами переносицу, краска поползла по его шее, по щекам, ярко контрастируя с серебром волос и бороды. Эйрион не чувствовал улыбки, растягивающей онемевшие губы.
Пьяное ничтожество наконец закончило кашлять, молокосос снова пытался что-то вставить, повысив голос до мышиного писка. Это не может быть правдой, сказал себе Эйрион, это просто смешно. Что-то не слышу твоего смеха, кузен, — мягко, уничижительно отозвался Валарр в его голове. Отец не смотрел на него. Ну ведь они ещё не сдохли, ответил мысленно Эйрион, чувствуя, как едкий дым начинает клубиться внутри, отцу нужно изредко демонстрировать это миру. Доставать пыльных марионеток на свет.
Каких-нибудь два года назад ему никто не был нужен, — доверительно проговорил Валарр. — Ему вполне хватало тебя.
В каком же он должно быть отчаянии, если решил снова вспомнить про Дейрона.
Ярость обожгла, как дикий огонь. Эйрион окинул братьев невидящим взглядом, споткнулся об ответный взгляд молокососа. Маленькая дрянь, — сложил губами Эйрион, улыбаясь и горя, — ты пожалеешь. Я вскрою тебя, как лягушку, выверну наружу твои потроха, я…
Он не знал, кому адресовал это — побледневшему Эггу, мысленному Валарру, настоящему Валлару. Отцу.
Несмотря на жар в груди, пальцы на руках начали леденеть. Драконам не бывает холодно. Он отомстит за этот холод. Он отыграется.
Дейрон пытался отшутиться сквозь похмелье, Эгг бесконечно встревал со своими вопросами и просьбами, слуги уносили тарелки с объедками и расставляли новые блюда. Еда была как пепел на языке Эйриона.
Отец не смотрел на него.

Грязь взлетала ржавыми брызгами из-под копыт коней.
Голоса не замолкали. Голова гудела, как колокол после удара. Как гербовый щит, в который на всём скаку влетело тяжёлое турнирное копьё. Эйрион хорошо помнил это чувство: страшную вибрацию удара, сминавшую броню, отдававшуюся в костях, звеневшую в висках. Как смешно и нескладно становилось в чугунной от этого звона голове, и лишь инстинкты тащили вперёд, возвращая к натянувшему поводья коню, к сползающему на бок седлу, к клонящей вниз тяжести собственного копья в сведённом кулаке.
Инстинкты тащили его и теперь, монотонной муторной дорогой в Эшфорд, пока мысли, влажные и вязкие, говорящие на разные голоса, налипали друг на друга, грызли, пожирали самое себя. Растворяли трепотню кортежа и перестук копыт, словно кислота. Растворяли общее молчание, отстранённость, что выстроились вокруг Эйриона, словно начертанный заклинателями круг.
…Это так пугало непросыхавшего Дейрона, что тот без кубка в руке не мог сделать и шага? Мысли и сны, которые не прекращали шевелиться внутри, как черви в трупе?
Тишина, что никогда не наступала?
Слабак, думал Эйрион поверх этого кишащего, движущегося моря, ничтожество. Меня таким не сломить. И если вино не помогает, кровь поможет точно. На дорогу перед кортежем выскочили дети, грязные и оборванные, клянчившие тонкие голосами. Кровь, думал Эйрион, доставая кнут и направляя разгорячённого коня на ближайшего из них, помогает всегда.
И где, как не на турнире, её прольётся вдоволь.

— Тогда принеси вина и найди мне девку посимпатичнее.
Эйрион не оглядывался на что-то столь незначительное, как конюхи, но эту махину сложно было пропустить. Особенно, когда тот начал возражать.
Эйрион любил, когда ему возражали. Когда ему давали повод.
Он даже обернулся, чтобы рассмотреть, как следует. Пришлось задрать голову, и это остановило Эйриона окончательно, зацепило его, как крюком.
Верзила не отвёл взгляда. Опустил глаза лишь на мгновение, и снова поднял их, хмурые, серьёзные. Голубые, ровного и бледного, бесхитростного цвета, как гербовое поле на покрытом дешёвой краской щите.
Эйрион жадно оглядывал грубо вылепленное лицо. Он знал страх, этот недо-рыцарь, видел его вблизи, знал его гнилостное дыхание. И не допускал до себя.
Рука верзилы лежала на рукояти меча так, словно он не мог придумать, что с нею делать, а не так, словно он полагал пустить меч в ход. Голова его, болтающаяся где-то в небесах, была чуть втянута в широкие плечи, словно он пытался стать меньше, аккуратнее, чем есть. Втиснуть стать отброса в форму, отлитую под рыцаря.
Но он не отвёл взгляда.
Ленивое, механическое оскорбление тоже не задело его по-настоящему.
Эйрион повёл ртом, сжал и расслабил губы. Провёл по ним языком, чувствуя сухую корку, терпкую дорожную пыль. Он уже успел подняться до половины парадной лестницы, когда понял, что усмехается, прикусывая щёку изнутри.
Нет, сегодня ему была нужна не девка.

— Оставь нож в покое, — тихо, только для них двоих, не поворачивая головы сказал Валарр. — Ещё немного, и ты воткнёшь его себе в ногу, кузен.
Эйрион подкинул клинок коротким, слитным движением пальцев. Поймал за рукоять. Смешной, маленький ножик для бумаг.
— Или в ногу тебе. Кузен.
Валарр не потрудился повернуться. Постучал пальцем по столу, настойчиво. Он всегда так старался походить на принца Бэйлора и, как обычно, не дотягивал.
— Ты пугаешь леди.
— Напуганными, — доверительно отозвался Эйрион, — они нравятся мне больше.
Эйрион резко воткнул нож в стол и посмотрел туда, где сидело семейство хозяина. Послал ленивую, очаровательную улыбку девчонке Эшфорд, которая следила за ним внимательными глазами. Девчонка убедилась, что мать не замечает, и скорчила в ответ рожу. Маленькая сука.
Начало турнира откладывалось. Лорд Эшфорд длинно распинался про дождь, про слякоть, про смазанность удовольствия от честной битвы, Эйрион не слушал. Было ясно как день, что ему приказано было тянуть, и теперь этот червь извивался, пытаясь выдать королевский приказ за свою волю.
Отец и дядя не слушали тоже, им не важно было, как именно всё будет исполнено. В каком же он, должно быть, отчаянии. Эйрион взялся за рукоять и медленно потянул нож на себя, оставляя глубокую борозду в полированном дереве. Валарр, по-прежнему не глядя в его сторону, закатил глаза.
— Порой я забываю, насколько отвратительным ты можешь быть.
Эйрион ухмыльнулся, вытащил ножик — и вогнал глубже, совсем рядом с чужим локтем. Валарр даже не дрогнул, но Эйрион знал, куда смотреть. Кончик чужого уха покраснел, под точёной скулой проступили желваки.
В каком же он, должно быть, отчаянии.
Да, в присутствии старших Валарр всегда вёл себя так, словно опускаться до перебранок было ниже его достоинства. Идеальный непогрешимый Молодой Принц, не снисходящий до опасных капризов кузена.
Жар подкатывал ближе, натягивал кожу изнутри.
Эйрион смотрел на профиль кузена в упор, лениво, неотступно, вращая в пальцах нож. Зная, как чувствуется давление его взгляда. Краска гнева охватила не только чужое ухо, но и шею над воротом расшитого дублета. Но триумфа не было. Валарр не имел значения. Турнир не имел значения. В каком же он, должно быть, отчаянии, если решил снова вспомнить про Дейрона.
— Хотя бы сделай вид, что тебе не всё равно, — произнёс Валарр, щепоть яда и щепоть презрительной жалости, чтобы заострить вежливую скуку.
— Мне не всё равно, — ответил Эйрион, наполняя голос наслаждением, которого не чувствовал. — Я намерен праздновать.

Ночь дышала вином, смехом, плясками и пьяными песнями. Первая кровь ненадолго излечивала даже самые скучные из турниров, и Эшфордский луг ликовал.
Первая кровь, начало смертей и побед ненадолго поднимало остальных туда, где Эйрион был всегда. К жару и ненасытности, к резкому биению жизни в каждой жиле. К горячему желанию ощущать чужие жизни в своих руках.
— Давай, кузен, выпей за мою победу.
Валарр прижимался влажным лбом к его лбу, одной рукой обхватывая за шею, другой упирая ему в грудь кубок.
В эти моменты даже Валарр как будто понимал его, даже Валарр, со своими пресными правилами и неоправданными надеждами, становился на какую-то часть драконом.
— Это дерьмо, а не победы, — упрямо пробормотал Эйрион. Выпитое смазывало слова, превращая их в реку, в путанный, разветвляющийся поток.
Вокруг кричали, хлопали. Эйрион слышал пьяный хохот Дейрона где-то между шатров.
Валарр только засмеялся. Кубок дрожал в его руке, вино выплёскивалось на него и на Эйриона.
— Сперва добейся таких же, потом оскорбляй.
Он нажал на кубок, вдавливая серебряный обод Эйриону в рёбра.
— А сейчас пей.
И Эйрион пил. Кружился в танце, сталкиваясь с кем-то руками и плечами. Мял девок — горячие полные груди, резкий цветочный запах, бархатный смех. Чего-то не хватало, не то в вине, не то в цветочном запахе кожи. Крови, быть может. Ощущение скребло где-то внутри, слабо уловимое, ненадёжное. Хохот Дейрона преследовал, бесил. Эйрион скитался между шатров, между костров, разыскивая что-то, кого-то, высматривая среди чёрных, пьяных теней великанскую фигуру, широкие плечи. Я не спросил его имени, рассеянно думал он, перехватывая у кого-то кубок вина, шлёпая чей-то зад, уворачиваясь от чьих-то призывных рук. Зачем мне имя… конюхам не положены имена… Нет, он рыцарь, он будет на турнире. Эйрион вдруг увидел его вдалеке, возвышающегося над всеми на голову, пошёл следом, споткнулся и налетел на кого-то. Почти упал. Смех Дейрона раздался совсем близко. Эйрион развернулся, ударил вслепую, жёстко. Горячая кровь потоком выплеснулась на костяшки. Кто-то повалился. Кто-то закричал. Стража, ходившая за ним по пятам, бросилась вперёд. Кто-то заохал: нет, пожалуйста, мой принц, мой принц…
Эйрион озирался, поворачивался на месте, но всё кружилось, плыло, и того, из конюшен, больше нигде не было. Внутренний жар отступал, затаивался, и ночной ветер неприятно холодил влажную кожу. Костяшки и пальцы стянуло липкой коркой.
…Дейрона тоже не было, вспомнил Эйрион.
Дейрон пропал. Пропал вместе с Эггом.

Капли дождя глухо, неровно стучали о полог. Этот звук пробудил в нём жажду раньше, чем Эйрион смог пошевелиться и открыть глаза. В шатре было темно и мучительно душно, воздух был вязким от винных паров, запаха разморённых тел и пепла выдохшейся жаровни. В крови бродило похмелье: беспокойные ночные желания, шепотки о пропавших принцах, турнирные списки, злость, головная боль, скука. Эйрион ощупью набросил на себя чей-то плащ, в несколько нетвёрдых шагов добрался до выхода.
Промозглая утренняя сырость, ударившая в лицо, ощущалась благословением. Эйрион вышел под дождь, запрокинул голову. Дождь гладил разгорячённую кожу ледяными пальцами. Эйрион раскрыл рот, ловя холодные капли на язык. Вкус отдавал тиной. Река, подумал он, рядом с лагерем была река. Хотелось погрузиться в воду целиком. Хотелось сорвать на ком-нибудь досаду.
Даже в дождь лагерь не был безлюден, слуги и оруженосцы, кузнецы и подмастерья, бесштаные лорды и усталые шлюхи скользили мимо, не различая его за дождём и плащом с чужого плеча.
Мальчишка вылетел ему под ноги, словно заяц, выскочивший под копыта коня, спасаясь от собак.
Ощущение было мгновенным, острым, как удар — Эйрион вскинул руку, быстрее, чем успел подумать, зачем. Что-то неуловимое, как будто знакомое… Мальчишка рванулся прочь, только мокрая ткань скользнула по пальцам.
— Стой, — рявкнул Эйрион, но белое пятно обритой головы сопляка мелькало уже за спинами людей.
— Держите его! — крикнул Эйрион. — Это вор! Он обокрал меня!
Люди вокруг шарахнулись размытыми тенями, завертели головами. Кто-то дёрнулся было следом, но медленно, слишком медленно. Эйрион рванул вперёд, яростно расталкивая, роняя в грязь столпившихся вокруг. Что-то знакомое…
— Держите!..
Чужая рука сомкнулась на локте, удерживая. Эйрион качнулся вперёд по инерции, но хватка не исчезла. Не растаяла испуганно, как случайность или ошибка. Это было что-то небывалое. Настолько сумасшедшая дерзость, что Эйрион даже позволил себе остановиться. Медленно оглянулся.
Перед ним стоял он. Тот верзила, из конюшен. Смотрел с высоты своего громадного роста растерянными глазами. Он тоже теперь узнал Эйриона. Шум дождя поглощал все меньшие звуки, стирал, отодвигал прочь людей вокруг. Эйрион смутно различил за шелестом падающих капель, что кто-то продолжал его погоню, но без успеха.
— Мой принц, — тихо, с усилием сказал верзила. Они стояли так близко, что Эйрион почти ощущал пар его дыхания на своём лице.
— Что ты сказал?
— Мальчик не вор, — также тихо, упрямо ответил верзила. — Он просто споткнулся на мокрой траве, и случайно толкнул вас. Мой принц.
Эйрион окинул его взглядом с головы до ног. Скользнул по сведённым бровям, сжатой челюсти, по крепкой шее, по мокрым завиткам на груди, в разрезе сползшей рубахи. Происходящее не укладывалось в голове. Верзила знал, кто он. И всё равно продолжал держать его за локоть.
Эйрион почувствовал, как внутри занимается жар, не драконий, иной. Он сделал ещё полшага вперёд, оказываясь почти вплотную. Голову пришлось запрокинуть. Капли дождя цеплялись за брови, ресницы, скользили по шее за шиворот.
— Ты снова возражаешь мне, — тихим, опасным голосом отчётливо произнёс Эйрион. Когда он говорил так, слышавшие его начинали трепетать. Рыцари, слуги, чернь — все они одинаково бледнели от страха. Даже тем, кому не хватало ума, чтобы осознать, животное начало внятно говорило — твоя жизнь на волоске. Эйрион знал эффект своего голоса, и пользовался им.
Но верзила не отпрянул, не начал лепетать.
Эйрион осматривал его в жадном изумлении.
— Ты хоть понимаешь, кто я, — выдохнул он наконец в дюймы между их лицами, и это достигло цели. Чужое лицо дрогнуло. Хватка на локте стала мягче, но не исчезла. Прикосновение плавило кожу сквозь слои мокрой одежды.
— Мальчик всего лишь споткнулся. Он не хотел вас оскорбить, мой принц, — твёрдо повторил верзила. Дождь скользил по его грубо вылепленному лицу, склеивал иглами светлые ресницы. Эйрион медленно облизал губы, собирая влагу со своей кожи, и представляя…
Взгляд верзилы упал на его рот. Он завороженно моргнул — и разом разжал пальцы на локте Эйриона, словно обжёгшись. Эйрион посмотрел ему прямо в глаза, и верзила немедленно опустил взгляд. Уши его вспыхнули, видно было даже сквозь завесу дождя. А потом, совсем как тогда, у конюшен, он посмотрел снова. Глаза его, из голубых ставшие тёмно-синими, почти чёрными, глядели на Эйриона неотрывно.
Эйрион сглотнул сухим горлом. Медленно, как во сне, сделал шаг назад, потом ещё один. Услышал свой голос, словно со стороны.
— Лорд Эшфорд даёт банкет этим вечером. Ты явишься. Если, конечно, ты не соврал и действительно являешься рыцарем, дубина. Все рыцари приглашены.
Верзила дышал так, словно пробежал милю, смотрел на него, смаргивая воду. Эйрион ещё раз намеренно, медленно, не скрываясь, обвёл взглядом его громадную фигуру, от прилипших к вискам потемневших от воды волос, по неприлично широким плечам, по плотно облепившей торс мокрой рубахе и ниже, ниже.
— Ты явишься.

Безумие было стихией Эйриона, его воздухом, его пищей.
Сир Дункан Высокий. Их представил Баратеон, и Эйрион даже что-то отвечал на бесконечный поток острот и намёков, не стремящихся быть тонкими.
Сир Дункан Высокий, какая банальность, рассеянно думал Эйрион. Теперь я знаю твоё имя. Теперь я знаю.
Баратеон вился вокруг, как шмель, его неумолчное гудение било и било в эту крепостную стену. Лихорадочное желание приказать страже выволочь Баратеона прочь пульсировало внутри, то ближе, то дальше, но какая-то часть Эйриона наслаждалась зрелищем. Межевой рыцарь реагировал на обращённые к нему слова прямо и бесхитростно, и весь этот богатый, низкий, чувственный тон Баратеона пролетал мимо его ушей, не задевая. Эйрион ждал. Обводил языком дёсны, прикусывал изнутри щёку, чередовал улыбки. Впивался ногтями в ладонь. Чувствовал чужой взгляд, торопливо соскальзывавший прочь, стоило ему только повернуться в сторону Дункана.
Дункан тоже ждал.
Когда исчезающе малая толика терпения, что была отмерена Эйриону, уже почти истекла, Баратеон оставил их, не дольше, чем на минуту. Проводив взглядом его спину, Эйрион обернулся. На мгновение тишина между ними стала оглушительной в гомоне вокруг.
— Вы не должны… — неловко, с трудом начал Дункан. Сглотнул. Он смотрел куда угодно, но не на Эйриона. — Я не должен.
Смешавшись, добавил:
— Мой принц.
Эйрион почувствовал, что улыбается. Предвкушение поднимало волоски на предплечьях, расползалось, горячее, тугое. Истома наполняла тело, делая его тяжелее, непослушнее.
Дункан всё-таки поднял на него взгляд — на мгновение. Словно убеждаясь, не ошибся ли он. В самом ли деле принц крови,Таргариен, предлагал ему, межевому рыцарю, вот так, бесстыдно, неприкрыто…
В самом деле.
Эйрион смотрел в упор. Дункан немедленно отвернул лицо. Вскинул подбородок беззащитным защитным жестом, скулы обметало жаром, дрогнули светлые ресницы. Жила на крепкой шее билась, как сумасшедшая. Голубые глаза невидяще скользили по толпе, словно Дункан тонул, пытался и не мог ни за что зацепиться. Словно всё остальное вокруг сливалось для него в смазанный хоровод красок и огней.
— В мой шатёр, — сказал Эйрион. Собирался повелительно, дерзко, но голос крошился по краям.
Широкие плечи напряглись, натянули ткань поношенной рубашки. Эйрион проводил взглядом это движение, и рот наполнился слюной. В ответ на его слова Дункан свёл брови, посмотрел потемневшими, потерянными глазами возмущённо и строго.
— Мой принц, я не думаю, что…
— Или ты хочешь прямо здесь, — быстро, насмешливо, зло перебил его Эйрион.
Слова его ударили, как таран. Видеть, как они ломают чужую броню, было завораживающе.
Дункан сдвинулся всем телом, будто пошатнувшись, осёкся на полуслове. Втянул носом воздух, ещё и ещё, беззвучно. Лицо его горело. Грудь тяжело вздымалась, широко распахнутые глаза были черны, как колодцы, и Эйрион уже знал ответ. Знал, что победил. Он улыбнулся торжествующе, бесстыдно запрокидывая голову навстречу, подставляясь, как последняя шлюха. И Дункана потянуло, склонило к нему, как магнитом. Да, Баратеон, вот так, Дункан был вовсе не настолько твердолоб, как казалось при взгляде на его громадную фигуру, на его простое, бесхитростное лицо. Он вполне понимал, что к чему. Просто он хотел его, Эйриона.
Музыка, пьяные выкрики, песни, всё отступило куда-то, слилось в единое биение, в ритм. Земля раскачивалась, плыла под ногами.
— Идём, — повторил Эйрион на выдохе, так, чтобы слово принадлежало только им двоим, существовало только между ними. На чужом лице сменилось несколько выражений, слишком быстро, чтобы Эйрион успел их прочитать. Дункан смотрел так, будто хотел взглядом прожечь его до нутра, до драконьей сердцевины — и глубже. Дункан попытался снова что-то сказать, но слова не шли, и он тряхнул головой, и раскалённые железные пальцы сомкнулись на предплечье Эйриона. Прикосновение прибило его к реальности, как копьё. Дыхание перехватило, на миг позорно, невозможно дрогнули ослабевшие колени. Нет, нет, — тупо, бессмысленно подумал Эйрион, — нет, я принц, я не могу сдаться так. Нужно вырвать, забрать руку. Но прикосновение жгло так, словно под пальцами Дункана не было кожи, и в то же время держало, как якорь в шторм. Эйрион запрокинул голову сильнее, плывущим взглядом цепляясь за склонившееся над ним лицо, и сказал только:
— Быстрее.
Быстрее. Быстрее. Сейчас.
Когда тяжёлый полог его шатра упал за их спинами, Дункан отпустил его руку — только за тем, чтобы подхватить целиком, словно Эйрион ничего не весил.

Кожа его была на вкус, как дождь. Как соль. Как земля, эта вечная турнирная грязь, и Эйриону не было дико, не было противно — ему было мало.
Поединки выдавались редко, в те моменты, когда тучи удерживали свой гнев, свои слёзы на несколько часов. В те короткие мгновения, когда проглядывало солнце.
Но Эйриону было плевать на поединки. Время дождя принадлежало ему. Вода переставала стекать с него, только если они успевали добраться до шатра.
Встречи их походили на животные случки, и словно звери, они едва могли держаться подальше друг от друга. Эйрион впивался зубами, ногтями, стискивал коленями так, что потом ныли бёдра. Закусывал до крови собственный кулак, чтобы не кричать на весь лагерь.
Передышки в низвергаемых сверху потоках воды существовали для того, чтобы над головами толпы Эйрион успел найти взглядом чужие глаза. Голубые, как небо на старых фресках, то, по которому летят драконы.
…Дункан смотрел на него как на что-то невиданное, небывалое. Недоверчиво и прямо. Словно каждый раз решался заново.
Словно хотел передумать, но не мог.

Эйриона приветствовали криками, как всякого, кто только выехал на ристалище, ещё известного лишь по слухам на свершающемся турнире. В этих криках ещё не было ни любви, ни ненависти, только ожидание. Затаённое дыхание, если бы оно имело голос.
Кобыла вздрагивала под Эйрионом, тревожная, прядущая ушами, готовая к схватке. Он вспомнил, как Дункан гладил её вдоль гибкой шеи. Вспомнил его огромную руку на тёмной шерсти, точно в том месте, куда мог сейчас дотянуться Эйрион. Дункан говорил с лошадью, что-то тихо втолковывал. Заигрываешь с моей кобылой за моей спиной, сир Дункан? спросил тогда Эйрион, выгнув бровь. Мог выразиться грязнее, но почему-то сдержался в последний момент. Она красавица, тихо ответил Дункан, будто это что-то объясняло. Этим странным, нежным, рокочущим тоном. Словно лошади были чем-то особенным, чем-то кроме отточенного инструмента, который служил победе и заменялся по мере того, как приходил в негодность. Словно существовало какое-то соглашение между Дунканом и лошадьми, к которому Эйрион не был допущен.
Эйрион раздражённо дёрнул щекой и, оборвав движение на середине, сжал пальцы на луке седла. Дал шпоры, и кобыла тут же послушно ускорила шаг.
Воркотня была бесполезна. Лучше всего и кони, и люди понимали боль.
Эйрион придержал поводья напротив отдыхавшего у края поля кузена. Увидел, как Валарр сперва не поверил, но потом выпрямился напряжённо — гневно и почти жадно одновременно. Смех заклокотал внутри.
Валарр пытался не показать этого, но Эйрион знал, как его задевает, что против него ставят лишь слабаков. Что даже средние бойцы предпочитают отвести копьё, ударить вскользь. Ведь лучше проиграть принцу, чем оцарапать его.
Не-ет, кузен, ощерился Эйрон, нет.
Сир Хамфри Хардинг, успевший с начала турнира преломить копья с четырнадцатью рыцарями, разумеется, принял его вызов. Теперь толпа взревела, узнавая своего фаворита. Предвкушая схватку, достойную песен, достойную легенд. Хамфри! Хамфри! Хамфри!
Эйрион лениво направил кобылу в свой конец поля.
Не драконы, — это говорил не Хардинг, а его свояк, Бисбери, но не всё ли равно. Ведь драконам донесли. — Это не драконы, а саранча.
Эйрион нажал на забрало, и металлическая маска опустилась на лицо с глухим щелчком. Саранче не следует давать плодиться слишком рьяно. Надеюсь, те двое, что не доехали до турнира, уже не объявятся.
Копьё легко, привычно легло в руку.
Благословенны будь Семеро, верно сдохли где-нибудь в придорожной канаве.
Толпа ревела. Хамфри! Хамфри! Эйрион облизнул губы в душной тесноте шлема. Нет, вы не получите песен, вы не заслуживаете легенд. Эйрион наклонил копьё и пустил лошадь в галоп.
Валарр бы повёл себя иначе. Ты хочешь, чтобы я был, как он, да, отец? Ты хочешь, чтобы я был Валарром во всём, кроме породы, кроме серебряных волос и фиолетовых глаз, чтобы ты снова мог похваляться мной, выставлять меня напоказ, не заглядывая внутрь?
Эйрион отклонился, уходя от удара, и не нанося собственного.
Я отвратителен тебе теперь, когда ты видишь меня целиком, видишь меня насквозь? Ты стыдишься того, как сильно выделял меня? Теперь ты согласен на что угодно, даже на второсортного Валарра, даже на пьяницу Дейрона, даже…
Но я не Валарр.
Валарр бы бился по правилам, бился бы красиво, как с равным, как принц из песен, как благородный рыцарь из тех, что сражают драконов. И проиграл бы, потому что в жизни, а не в песне, сир Хардинг способен был свалить его одним ударом. Проиграл бы мрази, оскорбившей дом Таргариенов.
Но Эйрион не был рыцарем. Эйрион был драконом. И он не признавал правил.
Он развернулся на скаку, прижал древко копья боком, чтобы придать больший вес, и одним длинным ударом пронзил шею чужого жеребца.
Толпа взвыла. В ней больше не было ликования.
Эйрион поднял забрало, ухмыльнулся. Вот вам. Вот вам ваши песни. И те двое, они вернутся, они прибудут…
Он оглянулся на того, кто имел значение. Дядя не выглядел ни обозлённым, ни разочарованным, скорее усталым. Он смотрел прямо на Эйриона с почётного места на высоком балконе. Опять ты подкидываешь мне работы, мальчик. Эйрион вскинул подбородок, также молча, яростно отвечая: я всего лишь преподал урок…
Камень прилетел в шлем, и взгляд дяди, прежде чем он отвернулся отдать приказы, говорил только: что посеял, мальчик. Что посеял.
Дядя единственный из них всех имел достаточно твёрдые яйца, чтобы никогда не отводить взгляд.

— Ты не сводишь с него глаз, кузен, — дружелюбно, с показной праздностью сказал Валарр, чуть растягивая слово “кузен”. Безошибочно выверенным тоном случайности и скуки. Он лениво крутил в пальцах кубок, и дрянное вино оставляло на краях пунцовые следы.
Спросил так, чтобы сидевшие за тем же почётным столом отец и дядя могли услышать, если бы пожелали прислушаться.
Короткое перемирие закончилось. Это был пробный укол, призванный нащупать брешь. Мягкая угроза, сталь, демонстрируемая в ножнах. Валарр не умел угрожать по-другому. Должно быть, неслучившийся вызов обжёг его как следует.
Сир Дункан Высокий, в своей мусорной шерсти и линялом льне, смеялся чему-то, запрокидывая голову, возвышающийся над пьяной, пляшущей толпой, как осадная башня над стенами сдающейся крепости. Кадык ходил вверх-вниз по крепкой шее. В широкой ладони кубок — не серебряный, оловянный, большой и грубый, пригодный для веселящейся черни — казался игрушечным.
Эйрион не стал отводить от него взгляд.
…В утреннем сером свете он рассматривал отпечатки этих ладоней на своих бёдрах, лиловые потёки на молочно-белой коже. При всей своей звериной стати и силе, верзила был слишком мягок, чтобы причинять боль намеренно. Синяки остались после того, как он пытался удержать Эйриона. Осторожнее. Хриплый, рокочущий голос. Будто уговаривал упрямую лошадь. Тише, мой принц. Вы же не сможете завтра сесть в седло. Как будто это имело значение.
Эйрион провёл языком вдоль дёсен, туда и обратно. Чуть сдвинулся, заново находя саднящие, вяжущие ощущения переласканного тела. Недостаточно, недостаточно, мало. Всё время мало.
Эйрион улыбнулся, чувствуя, как натянулась, пульсируя болью, ранка на прокушенной вчера нижней губе. Откинулся вальяжно на твёрдую, резную спинку скамьи. Он тоже не стал понижать голос.
— Размышляю, — покладисто, мягко отозвался он. — Твой отец опять пригрел придорожную грязь, или Его Высочество, мудрый принц Бэйлор разглядел что-то, недоступное первому взгляду.
Ударом на удар.
Краем зрения он видел, как с другой стороны стола напрягся отец, как Бэйлор коротко стиснул его предплечье, останавливая. Валарр выпрямился на своём месте. Его улыбкой можно было резать металл.
— Не стоит говорить в таком тоне о моём отце.
Эйрион рассмеялся, лениво облизал край рта.
— В таком случае, будем надеяться, что он действительно что-то разглядел. Дядя!
Он поднял свой кубок, и, развернувшись, отсалютовал Бэйлору. Тот только насмешливо прищурил в ответ тёмные, уверенные глаза, коротко прикоснулся пальцами к своему кубку. Бэйлору Сломи Копьё не было нужды кому-то что-то доказывать.
— Мне нравится этот межевой рыцарь, — сказал он прямо, веско.
За его плечом неподвижный профиль отца казался вырезанным из листа серебра. Отец смотрел строго перед собой. Он сжимал челюсти так сильно, что Эйрион почти слышал скрежет зубов.
Раньше ты гордился, когда я ему дерзил, папа. Раньше ты гордился.
Когда Эйрион заставил себя вновь повернуться к залу, Дункана уже нигде не было. Это к лучшему, — пришла мысль, холодная и твёрдая, словно чужая. Толпа, где высокородные лорды и грязь смешивались воедино, продолжала кружиться, пить и петь. Эйрион смотрел на них, не различая ни лиц, ни гербов, пока дым пожара внутри не стал невыносимым.

Ночь разворачивалась перед ним, раскрывалась, как выброшенная на обочину, распотрошённая шкатулка с прогнившими остатками сокровищ. Эйрион оттолкнул пьяного зазывалу, равнодушно пропустил мимо ушей лихорадочные авансы какой-то молоденькой шлюхи. Эйрион не искал Дункана, это было бы смешно. Дункан ничем не мог бы утолить сжирающее его пламя.
Эйрион просто шёл на шум и звуки лютни.
Кукольный дракон повиновался умелой руке, взмывал и пикировал, атаковал рыцаря. Кукольный дракон был дешёвкой. Сказкой. Мечтой.
Восторженные крики зрителей, шум шатра отступали, отодвигались, пока не смешались с шумом его мыслей. Эйрион горел. Факельный свет мигал, отбрасывал странные угловатые тени. Мерцала игрушечная чешуя. Зрение плыло по краям, жар облизывал лёгкие, горло першило. На вершине последнего, смертельного броска кукольный меч пронзил кукольного дракона. Тот вздрогнул, закричал, поднимаясь последний раз. Осел на помост кучей тряпья и мусора.
За мгновением пронзительной тишины последовал общий судорожный выдох. Затем толпа взвыла на десятки глоток.
Ты же слышишь это, кузен? — тихо, доверительно спросил Валарр в его голове. — Слышишь облегчение в их голосах?
Я не дам им облегчения, подумал Эйрион, разрезая толпу. Люди шарахались, падали по сторонам, как колосья от косы, но он видел только лицо этой дорнийской шлюхи, этой кукольницы, и как оно сделалась серым, настолько серым от ужаса, что даже бронзовый загар не мог больше этого скрыть.
Он уже понял это, хоть пока и не признаётся себе, шептал Валарр, громче людей вокруг, громче шагов, громче мыслей. В голосе его потрескивали искры. Ты сам видишь, он уже понял, что тебя не починить.
Крик девчонки заглушил этот шёпот только на втором сломанном пальце.
Эйрион не успел добраться до третьего. Его дёрнули за плечо, разворачивая, на запястье, сминая плоть и кости, сомкнулись кузнечные клещи.
Нет, понял Эйрион, посмотрев вниз. Это не клещи, это рука. Железные пальцы, которые были способны гнуть подковы.
Только теперь сквозь вкрадчивый шёпот пробился голос. Рык:
— …атит! Остановись!
Эйрион медленно поднял глаза на стоявшего перед ним.
Дункан тяжело дышал, нависал, как скала. Глаза у него были дикие. На миг Эйрион замер, вбирая взглядом его черты. Что-то очень знакомое, более знакомое, чем ярость, искажало простое, ясное, грубо вытесанное лицо Дункана. Эйрион знал это выражение.
То, что горело внутри, обуглилось, лопнуло по краям, потекло. Отец так смотрел на Эйриона — тогда, перед тем, как перестал смотреть вообще. Перед тем, как ему стало невыносимо. Им всем.
…Эйрион даже не мог вспомнить, какая именно его выходка, стоила ему всего.
Эйрион медленно, с усилием растянул вздрагивающие губы в улыбке. Да, теперь ты увидел меня по-настоящему, — лихорадочно подумал он, и, глядя Дункану в глаза, медленно, уверенно сжал и переломил третий палец девчонки. Что ты сделаешь? Сбежишь в отвращении? В ужасе? Сбежишь, как отец? Как сбегают они все — Дейрон, Эгг?
Дункан не сбежал.
Его голубые глаза расширились на миг.
Потом он ударил.

Конечно, Эгг тоже был здесь, в подземельях. Эйрион ждал в тени, обманчиво расслабленно привалившись к стене там, где прежде стоял стражник, и слушал понурые приближающиеся шаги.
Картинка того, что происходило на турнире, под самым его носом, сложилась в единое целое, и это целое наполняло Эйриона какой-то новой, вдохновенной яростью.
Распутивший сопли молокосос заметил его, только когда Эйрион в один мягкий, кошачий шаг выступил вперёд, преграждая ему дорогу. Эгг рванул было прочь, как тогда, в лагере, но Эйрион не допускал одной ошибки дважды. Он поймал Эгга за плечо с силой, способной выдернуть руку из сустава, но Эгг не вскрикнул, только схватил ртом воздух и ещё раз рванулся. Эйрион не отпустил. Вздёрнул, приперев к сырой каменной кладке, прижал второй рукой тощее горло. Поймал, придавил ладонью истерическое, бешеное биение пульса.
Глаза брата, гигантские на бледном лягушачьем лице, влажно блестели, но Эйрион знал, что эти слёзы не от боли. Эгг всегда быстро учился.
— Отпустите меня, сир, — сказал он севшим, но похвально ровным голосом. — Будет нехорошо, если пойдут слухи, будто дракон охотится на оруженосцев вдвое меньше себя ростом, когда не в силах добраться до рыцарей.
Эйрион улыбнулся, склоняясь ближе. Всё-таки не сдох, подумал он, не умер в канаве, получив случайную, ленивую затычину в висок, не попал под копыта взбесившейся лошади, не оказался в руках работорговцев. Он почти скучал по этим жалким попыткам дипломатии, когда лягушонок из последних сил пытался выбраться из ловушки.
— Ты приговорил его, — сказал Эйрион мягко, ядовито. — Ты подставил шею этого нищего бедолаги прямо под топор палача. У твоего кота хотя бы был шанс дать мне сдачи. Распорол мне запястья, бестия, прежде чем упокоиться на дне. А сиру Дункану не достанется даже этого. И всё благодаря тебе.
Эгг, тонко зарычав, рванулся снова — на этот раз не прочь, а навстречу. Эйрион рассмеялся, выпуская его, играючи заломил тощую руку. Стойкость тебе не поможет, мысленно сказал ему Эйрион, и Эгг всё-таки закричал — коротко и высоко, прежде чем закусить зубами кулак второй руки.
— ОТПУСТИ ЕГО!
Рёв Дункана ударил почти физически, ничуть не смягчённый расстоянием и сырым стылым воздухом подземелий. Отдался дрожью в костях, отражаясь эхом от клетки рёбер. Эйрион прикрыл глаза. Потом разжал пальцы. Всё это было лишь прелюдией.
Эгг упал, но не издал ни звука.
— Иди, — бросил Эйрион, теряя к нему интерес. Эгг замотал головой упрямо, но Эйрион уже шёл вперёд.
— Иди, — повторил он на ходу, — или сделаешь хуже.
— Если ты убьёшь его сейчас, то отец… то дядя… — срывающимся голосом пригрозил ему в спину молокосос, но Эйрион уже перестал слушать.

Рыжий факельный свет плясал по каменной кладке дико и неровно, искажал, изрезал клочками его тень. Дункан молча смотрел на него из-за решётки яростными, обвиняющими глазами. Эйрион медленно ощупал его взглядом. Камера казалась крошечной по сравнению с его громадной фигурой. К этому размеру требовалось каждый раз привыкать заново. Эйрион почувствовал натянувшийся до боли контур усмешки на собственных губах.
— Что ты с ним сделал? — спросил Дункан тихо, шершавым от гнева голосом.
— Отпустил, — Эйрион легко пожал плечом.
Дункан ещё мгновение ожесточённо смотрел ему в лицо, потом отвернулся. Плечи его опустились на пол ладони. Эйрион цепко следил за каждым его движением, и это заставило ярость в нём подняться резкой, бешеной вспышкой. Ради кого? Это всё — ради кого? Ради вонючего обритого лягушонка? Ради дорнийской шлюхи?
— Ты умрёшь завтра, — сказал Эйрион, чтобы что-нибудь сказать, мягко, едко. — Я надеюсь, это то, о чём ты думал сейчас. О чём ты будешь думать до утра. Как всё бесславно закончилось, не правда ли? Казнят перед улюлюкающей толпой. Зароют в грязной придорожной канаве.
Он привалился к решётке, прижался лицом к железным прутьям. Щека заныла, и Эйрион прижался крепче, позволяя колючему от ржавчины стержню вдавиться в кожу. В ноздри, перебивая сырую затхлость подземелья, ударил острый запах металла.
— Ты ещё можешь поумолять, — доверительно, ласково предложил Эйрион.
Дункан, так и не повернувшись, словно думая о другом, устало прошёл вглубь камеры. Сел, свесив свои огромные руки между коленями. Факел потрескивал, роняя искры в тишину между ними.
Дункан поднял глаза, посмотрел исподлобья, из-под взлохмаченной чёлки — странно, хмуро.
— Я похоронил сира Арлана в грязи у дороги, — сказал он серьёзно, так, будто это что—то объясняло.
Эйрион почувствовал себя неустойчиво, словно Дункан знал что-то такое, что не знал он, и горло тут же пересохло от ползучей, зыбкой ненависти.
— Так стоило оно того? — насмешливо повторил он с наслаждением, которого не чувствовал. — Надеюсь, ты её хотя бы трахал.
В те ночи, что ты не был в моём шатре — ты её трахал?
Гнев вернулся во взгляд Дункана.
— Нет, — отрезал он, глядя в стену над плечом Эйриона, и, отвернувшись, добавил через паузу, зло, тихо: — Но стоило бы. Стоило кого угодно, кроме тебя.
Эйрион знал, что это было сказано, только чтобы дать сдачи. Он помнил, как Дункан нависал над ним, взмокший, дрожащий, как на последних толчках задерживал сорванное дыхание, желая коснуться и не касаясь его рта своим. Как смотрел в короткие минуты передышки, думая, что Эйрион не видит.
Эйрион закусил щёку изнутри, силой возвращая себя в реальность. Кровь ржавой взвесью осела на языке.
Слова были ложью, неискусной и жалкой. С чувством, у которого не было названия, Эйрион осознал: Дункан злился не на него. Вот что говорил его голос. Злость Дункана была направлена на самого Дункана. Словно… Словно он считал Эйриона чем-то безнадёжным. Ошибкой, которую следовало предотвращать, не тратя сил на слова и объяснения. И если ты допустил такую ошибку, то некого винить, кроме себя самого.
Как я мог быть так слеп, говорил голос Дункана. Как я мог не увидеть.
Горло сжало. Эйрион, не сознавая, сделал шаг назад. Потом ещё один.
Во взгляде Дункана что-то дёрнулось. Он шевельнул губами, словно собирался что-то сказать, но передумал, сжал челюсти так, что проступили желваки.
Безнадёжен.
Безнадёжен.
— Так ты думаешь, — охрипшим от ненависти голосом прошипел Эйрион, — это худшее, что я могу? Ты думаешь, хуже уже не будет?
Он улыбнулся так, что разбитая губа лопнула снова. Густая горячая капля выступила на трещине. Запах металла и дыма душил, затягивался, как петля.
Ты пожалеешь, хотел сказать Эйрион. Или спросить. Ты жалеешь? Жалеешь обо всём?
Но вместо этого, слава Семерым, из горла вырвался только смех.

Эйрион колол орехи навершием кинжала. Удар. Щелчок. Громкий шорох распавшихся скорлупок. Хруст на зубах.
Он чувствовал, как каждое его движение бередит в присутствующих ярость, как незажившую рану.
Вот так. Может, вы наконец, узнаете хоть каплю той злости, что каждый миг чувствую я. Удар. Щелчок. Шелест.
Когда же ты, наконец, уймёшься. Когда же ты прекратишь. Безнадёжен. Текучий голос Валарра в голове мешался с голосом отца, с голосом Дункана. А может, так казалось потому, что голоса раздавались на самом деле.
Эйрион не вслушивался в слова. Удар. Щелчок. Удар.
Внутри, в районе солнечного сплетения затягивался узел. Ком. Это было странное ощущение — как будто в центре пожирающего его огненного шторма родилась глыба льда. Лёд двигался. Тянул. Безнадёжен.
Раз я не такой, как ты хочешь, думал Эйрион мстительно, с наслаждением, погружаясь глубже в огонь, я буду хуже, чем ты можешь себе представить.
Он не знал, к кому обращается — к отцу? к Дункану? к братьям?
Удар. Щелчок.
— Суд Семерых, — внятно, с расстановкой произнёс Эйрион. И парадная зала Эшфорда взорвалась хаосом.

— Ты ещё можешь всё прекратить, ты знаешь это? — негромко бросил Валарр, подавая наручи. На миг Эйрион замер, не в силах различить, слова действительно сошли с губ кузена или это был тот, воображаемый Валарр, которому хватало смелости говорить вещи, которые настоящий лишь мечтал произнести. Голова гудела, голоса перебивали друг друга, шептали всё громче. Эйрион замер, и Валарр, отодвинув пажа, сам принялся затягивать ремни. Даже не потрудился поднять глаза. Опять твои идиотские капризы выставляют нас в дурном свете, проступало в его жестах. Опять ты не можешь держать себя в руках.
Ярость внутри вспыхнула мгновенно, разом заполнила Эйриона до краёв, до кончиков пальцев, точно он был полым железным доспехом, а не плотью и костями. Поднялась зелёным диким огнём — и, точно наколовшись на внутренний шип, лопнула также быстро. Ещё до того, как Валарр справился со вторым наручем. Эйрион остался в странной звенящей пустоте, со сжатыми в кулаки руками.
— Не будь таким занудой, — ответил Эйрион, чтобы что-то ответить. — Веселье только начинается.
Фоссовей был прост, намного проще, чем неотёсанный верзила из Блошиного конца. Фоссовей упал в подставленную ладонь, как яблоко на его гербе, стоило только протянуть руку. Эйрион даже не старался.
Вот они, твои благородные рыцари, Дункан, вот они, посмотри.
Много ты найдёшь тех, кто подставит себя ради безродной дорнийской шлюхи? А ради безвестного нищего великана, который даже в турнирные списки не смог пробиться без помощи Таргариенов?
Многие выйдут против дракона?
Он почти победил ещё до боя. Почти.
Правда была в том, что Эйрион не знал, как быть кем-то, кроме себя. Где-то существовал способ остановиться, должен был существовать, тот, который так легко находили все остальные — дядя, кузен, братья — но Эйрион не мог его нащупать. Эйрион не умел делать что-то наполовину.
И поэтому он бил, как делал всё — изо всех сил. Со всем своим огнём. За грошовым, нелепым шлемом не было видно чужого лица, и Эйрион бил, бил и бил. Так было проще. Звуки, с которыми копьё, кинжал, потом меч вспарывали ткань, металл, плоть, впечатывались в мозг, как клеймо. Никто не выживет с такими ранами, пульсировало внутри, в туго стянутом узле солнечного сплетения, никто, но Дункан ещё стоял, ещё поднимал меч — и Эйрион не останавливался. Не мог остановиться. Падал под ударами, рычал, оскальзываясь в грязи, поднимался снова. Раны горели огнём, замедляли, искажали замах, но боль никогда не могла его утихомирить. Ничто не могло.
Дункан, задыхаясь, стянул шлем. Лицо его было залито кровью, глаз заплыл.
Остановись, пульсировало в висках, хватит, хватит, хватит. Эйрион замахнулся снова, не слушая. И ещё. И ещё. И ещё.
Когда Дункан, наконец, упал, стало тихо. Эйрион с трудом отвернулся. Тело болело. Доспех сдавливал, смятый, искорёженный, отказывался повиноваться. Трибуны плыли перед глазами, совершенно безмолвные, словно похоронная процессия. Только Эгг тонко кричал. Потом, кажется, плакал. Остановись, остановись, остановись. Как будто это могло ещё помочь.
А потом поднялся шум. Эйрион не мог различить слов, не пытался. Обернулся назад медленно.

Сир Дункан Высокий тоже не умел останавливаться.

*

— Мой мальчик! Нет, пустите! Мой мальчик! Мой мальчик!

Когда Эйрион пришёл в себя после двух суток в бреду, у его постели сидел отец.