Печать малой темницы

Дун Кай плохо различал запахи, даже важные — крови или металла — скорее угадывал духовной силой, чем чуял. С рыбой всё ясно: старик Цао снова натаскал из-подо льда мелочь и половину сжёг, задремав, а сладкое откуда? Наверно, мерещится.

Запаха собственной крови Дун Кай тоже не чувствовал, хотя она и течь перестала, только в сапоге мерзко хлюпало.

Двор заметало мелким пепельно-серым снегом.

Старик Цао жарил тощеньких до прозрачности рыбёшек на железной решётке. По всем приличиям он должен был бы поклониться, но сделал вид, что вовсе не заметил Дун Кая.

Дун Кай нехотя сделал вид, что не заметил украденную из пыточной решётку: не то чтобы ей часто пользовались, раз за последние сорок лет никто так и не возмутился. Темницу спланировали плохо — в пыточной огонь гас мгновенно, а тратить на него духовную силу всем было лень.

На никем не чищенном помосте для наказаний играли малыши Баи, один из средних и какой-то совсем маленький — наверно, последний. Дун Кай хорошо запоминал лица, но различать многочисленных братьев Бай Нань так и не научился.

Бай Средний пускал бродить по краю помоста деревянного тигрёнка, хромого и очень дурно покрашенного, но духовной силы, чтобы передвигать игрушку, ему хватало только на пять шажков, а потом тигрёнок падал. Огромный рот Бая Последнего кривился, оттягивался вниз, пока ещё беззвучно — тогда Средний сам валился с помоста, будто твёрдо решил разбить себе голову, а Последний начинал хихикать.

Заметив Дун Кая, оба замерли.

— Вы что здесь делаете? — спросил Дун Кай, хотя спрашивать надо было не у них, а у Бай Нань.

— Ходим по куугу, — сказал Бай Последний — видимо, про тигрёнка.

— Он по прямой ходит, а не по кругу.

Бай Средний наполовину выкопался из сугроба:

— Ждём, когда кого-нибудь казнят.

— Здесь очень редко казнят. Чаще на Платформе наказаний в столице.

— Ну хоть выпорют, — уступил Бай Средний со вздохом.

— Ты бы лучше читал побольше.

— Мы кровожадные, — Бай Средний страшно выпучил и без того огромные, круглые глаза. — Дяденька, тебе ногу покусали.

— Я знаю.

— А я думал, ты деревяшка, а откуда кровь тогда?

Глупо и даже как-то постыдно думать, что все таоте кровожадны по природе, — надо бы и детям объяснить, чтобы не верили клеветникам, — но голодные глаза Бая Среднего глядели с такой страстью, что легко можно было представить, как он вопьётся кому-нибудь в ногу. Или будет слизывать кровь с помоста.

— Я же в человеческом теле, — сказал Дун Кай. — Конечно, кровь идёт.

— А кто тебя грыз? Демоны? Там много жутких демонов? Там есть скакун Тёмного Владыки?

— Де-емоны, — восторженно протянул Бай Последний тем же тоном, каким клянчил еду.

Им бы радостно слушать сплетни о боевых подвигах, да мало кто из солдат небесного войска, даже рядовых, снизойдёт до малолетних таоте из Пустошей, разве что местные разведчики, но из тех уже наверняка все байки вытрясли, и не по одному разу.

Чиновнику из Дворца Правосудия хвалиться нечем. Дун Кая любили расспрашивать про темницу, и не только дети, увы; единственное, чем он вообще привлекал собеседников, — надежда на истории про страшные пытки на разных уровнях Башни, но что он мог рассказать? О том, как быстро леденеет сердце от обилия тёмной ци, как скоро ускользает разум? Они ждали невиданных потрясений, а мука была привычная, отупляющая.

И никто не кусал Дун Кая — просто задело тяжёлой цепью, когда разъярённый призрак пытался скинуть оковы.

Дун Кай оглянулся на Башню Воздаяния и зачем-то пересчитал этажи — вышло восемнадцать, на один меньше, чем утром, когда он вошёл внутрь. Основных всегда было шестнадцать, но изредка к ним прирастали новые, как, говорят, прирастают боковые ады в Диюе, а потом исчезали так же внезапно — или, по крайней мере, делались недоступны для Дун Кая. Как все действия, лишённые логики, эти перемены вызывали у него тошнотворную головную боль.

— Где Вань Фухэн? — спросил он громко, чтобы у старика Цао не хватило наглости прикидываться спящим.

— Дома, — сказал старик Цао весело.

— Что значит дома? Мне нужно срочно говорить с ним.

— Господин Вань в отпуске: занемог что-то. — Старик Цао приоткрыл слепой левый глаз, громко фыркнул и проглотил сразу три рыбёшки.

Баи печально сглотнули слюну.

— Я передал узника в Башню, мне нужно сейчас же закрыть дело, — Дун Кай говорил как в пустоту. — Печать нужна.

— Скажи Бай Нань, она тебе живо печать разыщет.

— Я говорю про официальную печать, а не про метлу! — возвысил голос Дун Кай, но старика Цао это не проняло:

— Метла тебе нужнее — сейчас тебя всего заметёт.

Дун Кай стряхнул с рукава налипший снег. В окрестностях Башни от обилия тёмной ци всегда шёл ледяной дождь, а по несколько месяцев каждый год — и снег.

Виски болели всё сильнее. Нужно найти печать. Духовной силой очистить одежду — но прежде перевязать ногу, иначе кровь не уймётся. Раны, полученные в Башне, заживали медленно.

— Демон-то хоть попритих? — спросил старик Цао более миролюбиво, будто опомнился и решил не ссориться по пустякам.

— Пока да. Но это не демон, а призрак.

— Велика разница!

— Как ты заполняешь бумаги?

— Да что же ты занудный такой, господин Дун-Мне-Нужна-Печать! Я не заполняю бумаги, хвала Нефритовому Владыке. Тут вон есть пограмотнее.

— Хвала Нефритовому Владыке, действительно, — сказал Дун Кай сухо. — Не боишься гнева её высочества Третьей принцессы?

— После плена в пустыне и трёх лет в этой… — старик Цао покосился на Башню, сплюнул, — я уже, мальчик мой, ничего не боюсь. Принцесса твоя пока изволила отбыть в горы Куньлунь.

— Знаю.

— Ну так и умерь своё рвение на пару месяцев. Тебе же не за раскрытые дела жалованье платят, а помесячно? Вот то-то же.

Чтобы не слушать и дальше стариковскую чушь, Дун Кай шагнул на порог служебного здания, и его тут же чуть не сшибла с ног Бай Нань.

— Шисюн! — заорала она оглушительно. Чёрнющие, такие же круглые, как у братьев, глаза впились в него с восторгом, который Дун Кай ощутил почти физически, как воткнутый клинок. Или зуб. В присутствии членов семьи Бай всё время некстати вспоминались зубы.

— Найди мне…

— Шисюн, спаси нас! Там труп сошёл с ума!

— Труп не может сойти с ума. Где он?

— В кладо… то есть в мертвецкой, где ж ему быть?

Бай Средний восторженно завыл. Бай Нань крикнула ожесточённо, но устало:

— Да заткнись ты, паршивец!

— Он поднялся? Сам или им управляют? — Дун Кай перескочил порог.

— Да не поднялся! Ой, шисюн, я не знаю!

С Бай Нань у них не то что общего наставника — даже общей школы никогда не было. Откуда вечно брался в её сбивчивых воплях шисюн, а иногда и шигэ, Дун Кай и предположить не мог.

Внутри было холодно, как всегда. В те месяцы, когда шёл снег, — они не всегда следовали друг за другом, а наступали хаотично, — темница вымерзала изнутри.

Приземистая и сильно вытянутая в длину, раздробленная на множество бессмысленных комнатушек, из которых только пару штук использовали как камеры для временного ареста, а большая часть вовсе пустовала, темница была больше служебным зданием, но её называли темницей, а нависавшую над ней гигантскую Башню Воздаяния, которая была настоящей темницей, звали просто Башня. Дун Кай не хотел подражать этой глупой путанице, но не смог подобрать более удачного слова. Не управой же называть нелепый лабиринт.

В документах, к огорчению Дун Кая, она именовалась «малая темница».

В мертвецкой Дун Кай догадался, почему Бай Нань не могла описать труп.

Он не поднялся и не воскрес, но шевелился. Нет, не шевелился — подёргивался, шевелилось что-то под его кожей. Оценить опасность было сложно, но спасибо, хоть защиту Бай Нань поставила неплохую. Она вообще офицером была сносным, когда не отвлекалась на братьев и глупые мечты о замужестве.

На всякий случай Дун Кай укрепил защитное построение вокруг стола.

— Что это вообще такое? — спросила Бай Нань, сплюнув под ноги ржавую от вечного жевания бетеля слюну.

— Не знаю. Откуда он взялся?

— Солдаты из разведки принесли, пока ты был в Башне. Он погиб на границе Пустошей, так что они решили, это несчастный случай. Очередная ядовитая трава или что-то вроде. Их сейчас много развелось.

— Может, и трава. — Разве что лоза, расползшаяся по внутренностям. На щеках и шее мертвеца вздувались и тут же опадали крохотные наросты.

Некстати подумалось о другом: откуда только Бай Нань берёт бетель? Контрабанда? Или это какой-то его собрат, умеющий выживать в холоде?

Дун Кай поглядел на белёсое лицо мертвеца. Из совершенствовавшихся смертных — такие тела не распадаются быстро, как у яо, и то хорошо. Или нехорошо — если то, что внутри, вырвется. Но разведчики молодцы, тоже сразу наложили защитную печать.

— Это демоны разводят нечистые растения? — спросила Бай Нань. — Я никакого запаха не чувствую, странно…

Её нюх был почти десятикратно лучше, чем у Дун Кая.

Он пожал плечами:

— Вряд ли. Пустоши и сами по себе опасны.

— Ха, кому рассказываешь! Когда я была девчонкой, меня чуть не сожрал камень! Обычный булыжник, понимаешь? Только задницу опустила… Слушай, как ты думаешь, будет опять война с демонами?

— Этого не нашего ума дело.

— Мы слишком близко. Мне бы сопляков моих куда убрать.

— Если будет война, убирать надо Башню. Ещё не хватало, чтобы вся эта нечисть выбралась на свободу. Ладно, пока нам тело нужно осмотреть. У вас так и нет судебного лекаря?

— Какой тебе судебный лекарь, помилуй, мы просто перевалочный пункт перед Башней! К нам почти всегда приводят уже осуждённых. Ну, допрашиваем иногда.

— До смерти, что ли? Или зачем вам тогда мертвецкая? — спросил Дун Кай со вздохом, разглядывая впопыхах сваленные на пол корзины и рыбацкие снасти.

— Должна иметься по документам. Я боялась, что ты станешь злиться. Старик Цао тут кладовку устроил, удочки держит. Ну и рыбу, бывает, тоже, холодно же, — затараторила Бай Нань преданно.

Тёплого в здании не было ничего, кроме разве что её имени.

— Я разыщу лекаря из Дворца Правосудия. — Дун Кай шагнул к выходу, но Бай Нань мгновенно загородила ему дорогу, спросила с вызовом:

— Ты разве можешь ими распоряжаться?

— Напрямую — нет. Попрошу кого-нибудь.

— Шисюн, не надо.

— Перестань меня звать шисюном, это не имеет смысла.

— У тебя просто выражение лица, как у шисюнов обычно. Дун-сюн. Пожалуйста. Дворец Правосудия нас прибьёт. Там все доносчики, даже лекари.

— Я тоже из Дворца Правосудия.

— Все, кроме Дун-сюна, — поправилась Бай Нань, преданно уставившись на него. Только вот глупой лести и не хватало.

— Если вы так боитесь наказания, может, не надо отлынивать?

— Нам слишком мало платят, и сопляки мои на одном просе не выживут. И мокро здесь круглый год.

Дун Кай взял Бай Нань за плечи, но сдвинуть с места её крепкое, плотно сбитое тело было трудно.

— Бай Нань, мне всё равно нужно расследовать этот случай. Вань Фухэн, значит, болеет. Где Цзян Бэнь?

— Заместитель Цзян на могиле родителей.

Значит, тоже сбежал. Удобно. Это только бывшие осуждённые да местные чудища обречены были покорно мёрзнуть в окрестностях Пустошей.

— Он древний змей! — крикнул Дун Кай и поразился, что кричит. — Какие ещё родители?

— Ну, у него была ещё более древняя матушка, — Бай Нань сплюнула ещё раз — вид был, точно она харкает кровью. Некоторые робкие арестанты пугались. — Тут тебе не понять. Прости, это я тебе не в обиду. Просто уж как есть.

Она подумала, с непривычной стыдливостью затёрла красное пятно носком сапога и сообщила бодро:

— В общем, ты пока тут старший по чину.

Конечно, даже обычный следователь из Дворца Правосудия был выше по чину, чем офицер при темнице. Обычный следователь, но с личной биркой её высочества, — равен исчезнувшему заместителю Цзяну. Самому Вань Фухэну — нет, но Вань Фухэн отчаянно робел в присутствии Дун Кая, даже кланялся иногда слишком низко и пропускал в дверях.

И был ещё, конечно, Верховный надзиратель, но тот никогда не покидал своей Башни и снисходил до общения только с её высочеством и несколькими высшими судьями из Дворца Правосудия. Дун Кай был уверен, что никогда не удостоится встречи, — не то чтобы он её жаждал.

— Немедленно найди все печати, — сказал Дун Кай. — И вели вымыть полы в… в кладовке.

— Ты пока останешься? — обрадовалась Бай Нань.

— До возвращения Вань Фухэна точно. Может, на несколько месяцев.

— На сколько? — переспросила она ошарашенно.

— Мне велено исполнять обязанности господина Ваня в его отсутствие.

— А мы думали, ты просто привёл пленного призрака, как обычно.

— Я получил назначение только что, когда вышел из Башни.

Он и с утра знал, что не останется без наказания, — знал, собственно, с того мига, как стал спорить с её высочеством о двенадцатом разделе в «Уголовных установлениях», и теперь не понимал, нужно ли считать себя счастливо избежавшим куда более суровой кары или скорбеть, потому что даже этот приказ был случаен и нелеп: её высочество в мимолётной ярости отмахнулась от него, как сметала когда-то со стола.

Бай Нань невесело усмехнулась:

— И что ты натворил?

Она и злорадствовала, и вместе с тем печалилась — не разберёшь. Дун Кай пожал плечами.

— Это место ссылки, — сказала Бай Нань. — Ты возразил её высочеству? Снова? Всё же ты её любимчик, а то одним годом не отделался бы. Это всё потому, что ты из кабинета Великого Наставника. — Она звонко хлопнула себя по лбу. — Ох, а я-то дура! Сейчас я найду тебе печать, а самое главное, лекаря тебе приведу!

Дун Кай вообразил полудикого знахаря с Пустошей в костяных бусах и грязных мехах.

— Не надо тащить в темницу чужих.

— Так он не чужой, — заверила Бай Нань. — Он из осуждённых.

— Это как? — спросил Дун Кай, предчувствуя очередное нарушение, пугавшее больше всего своей непонятностью. Им просто неоткуда взять осуждённого: в Башню не ходят с просьбами на полдня одолжить лекаря, а клетки в малой темнице пустовали, он проверил.

— Он здесь вроде как в ссылке. Цзюнь Ядовитый цветок. Ну, ты же наверняка слышал про его дело.

Сам он не участвовал в расследовании смертей в Садах Сюаньпу, но читал бумаги, конечно. Десять трупов, включая важного чиновника. Приговор Дун Кай отчего-то не помнил — возможно, перестал интересоваться делом ещё до его вынесения.

— Думал, Цзюнь Цзэ заточен в Башне.

— Выпустили. Твоё высочество выпустила. Он, видать, пока чем-то полезен для двора.

— Бай Нань, не смей так говорить про…

— Думаешь, труп может на меня донести? И то правда. В общем, Цзюнь Цзэ здесь, пока наказание не отбудет, да и дальше вроде тоже — до личного указа Владыки. Жди, я мигом!

***
Миг оказался единым буквально — Бай Нань никуда не перемещалась с помощью духовной силы, а просто нырнула в глубины лабиринта и вытащила — видно, из очередной полузаброшенной комнаты — высокого мужчину в светлых одеждах. Он не сопротивлялся нарочно, просто опешил от напора и скорости Бай Нань, а в дверях даже запнулся.

Он вообще двигался странно — легко и одновременно неуклюже, будто стройное гибкое тело разучилось правильно шевелиться. Может, это последствия заточения. Дун Кай не знал, сколько времени Цзюнь Цзэ успел провести в Башне.

— А кандалы где? — спросил Дун Кай устало.

Бай Нань закатила глаза.

Цзюнь Цзэ развёл руками и кротко улыбнулся:

— Я отравитель. Вы думаете, кандалы мне сильно помешают убить, если нужно?

— Я ничего не думаю. Устав требует хотя бы ручные.

— Да он тихий, — заверила Бай Нань. — Чокнутый немного, но чаще тихий.

— Не смею гневить барышню Бай, — Цзюнь Цзэ шутливо поклонился.

Прозвание Цветок намекало, конечно, что он молод и хорош собой, но он всё же был не лотос какой и не магнолия, а лекарственная трава — ну или ядовитая, разница невелика. Многие целители, каких встречал Дун Кай, тоже происходили из лекарственных трав, и все они одинаково порицали моложавость облика, все были одинаково тонкие, сухонькие, неопределённо древние на вид и отличались между собой лишь длиной, густотой и ухоженностью бородки.

Цзюнь Цзэ был безбород и бел лицом, и одевался, как пристало бы лотосу из садов Четвёртой принцессы, — поверх розового халата совсем светлый, да ещё в мелкий красный цветочек. В Пустошах эти шёлковые одежды выглядели особенно нелепо.

— Взглянете на мертвеца? — Бай Нань дёрнула его за рукав. — Вы же любите странные случаи.

Цзюнь Цзэ чуть скосил удлинённые глаза к столу, где лежал погибший.

— Как же мне его осматривать? Я осуждённый преступник, — проговорил он печально. — У меня по приговору запечатаны меридианы — едва ли одна десятая духовной силы теперь осталась.

Дун Кай скрипнул зубами от этого глупого нытья.

Бай Нань, ничему не удивляясь, фыркнула: — Ха, а опыты ставить вам отсутствие духовной силы не мешает! — и толкнула его к столу.

Цзюнь Цзэ снова чуть не упал, но Дун Кай уже уверился, что он больше кривляется. Впрочем, за всеми его жалобами, танцами и девическими шелками, в которых в Пустошах можно окоченеть насмерть, крылось насмешливое упрямство, которое Дун Каю сильно не понравилось. Протоколы допросов по делу Сюаньпу ему тоже в своё время не понравились.

— Какие опыты? — спросил он сухо.

— Барышня Бай преувеличивает. У меня просто несколько грядок с лекарственными травами. Трудно всё время сидеть сложа руки. О, ничего запрещённого, поверьте, — господин Вань проверял мой садик лично. Правда, этот старый дура… господин начальник не отличит болиголов от чемерицы, но это неважно. Если вам нужны бумаги, у меня есть письменное разрешение господина Ваня, только я, к сожалению, его не ношу с собой.

От его высокого назойливого голоса виски заболели вдвое сильнее.

— Вы пытаетесь опорочить господина Ваня в моих глазах? — спросил Дун Кай резко.

Цзюнь Цзэ умолк на середине слова и насмешливо покачал головой:

— Пытаюсь? Вы сами всё про него знаете.

Он скользнул по другую сторону стола легко, как призрак, стремительно наклонился, так что длинные волосы чуть не мазнули пожелтевшее лицо трупа, и сказал безмятежно:

— А, это «Разъярённый дракон». Их много сейчас в Пустошах.

— Какой ещё дракон? — сказал Дун Кай сквозь зубы.

— Ну, не в прямом смысле дракон — это название гриба. Когда заражённый труп лопается, вокруг разлетаются споры. Они горят, как искры от костра. Или дыхание огненного дракона.

— Искры могут что-нибудь поджечь?

— Нет, только сияют.

— То есть они безопасны?

— Разумеется, они ядовиты! Или лучше сказать, заразны. От чего, вы думаете, погиб этот несчастный? Гриб — умненькое создание, ему нужны новые владения. Пара дней бреда и бессмысленных блужданий, а потом медленное удушье.

— И скоро труп лопнет?

Цзюнь Цзэ вгляделся ещё раз, на этот раз хотя бы откинув за спину волосы, так что стала видна красная печать узника на шее:

— К часу Свиньи точно.

Шла вторая половина часа Обезьяны.

— Мы поставили защиту, — начала Бай Нань, и Цзюнь Цзэ вдруг радостно, совсем по-мальчишески расхохотался.

На допросе семь лет назад он сказал, что хотел убить Шуанли, но тут же поправился: «Нет, не убить — в основном хотел, чтобы он терпел адские муки, но вы можете записать, что убить, если вам так угодно». Так и прописано было в бумагах: «Если вам так угодно».

Шуанли перед смертью почти рехнулся, и это радовало Цзюнь Цзэ. Возможно, пляшущий полутруп, заражённый спорами, тоже его порадует, а несколько трупов тем более.

Куда разумнее было бы просить о помощи судебного лекаря, но Дун Кай спросил:

— Вы можете обезвредить гриб, господин Цзюнь?

Цзюнь Цзэ резко умолк, отряхнул от незримой пыли глупые широченные рукава с цветочным узором и поинтересовался с беззаботной наглостью рыночного торговца:

— И что я получу за это?

— Мне нечем вам отплатить, кроме уважения, — ответил Дун Кай так же спокойно.

— Уважения к убийце?

— Уважения к конкретному поступку, полезному для общества.

На улице Бай Последний тоненько зарыдал, будто пищал очень крупный и голодный комар. Старик Цао привычно забранился, Бай Нань, не выдержав, выскочила из мертвецкой и заорала:

— Не смей звать моего брата ублюдком, старый дерьмоед! Ты кем считаешь нашу мать?

— Он ублюдок не потому, что нагулян, а потому что мелкая тварь! Смотри, палец мне чуть не отгрыз!

— О-общество, — протянул Цзюнь Цзэ насмешливо.

***
Они вышли на Пустоши через начертанную Дун Каем дверь. Цзюнь Цзэ глянул внимательно на его кисть — Дун Кай уже вновь убирал её за пояс, — и воскликнул:
— О, да это же почти вольное искусство семьи Ян! От вас не ждал. Я думал, вы рисуете построения только по образцу.

— Так быстрее. Как выглядит ваша трава?

— Не трудитесь искать, я сам.

Цзюнь Цзэ заскользил своей странной, танцующей и изломанной, походкой вдоль подёрнутого льдом ручья. Он был единственное красочное пятно в белёсом мире, но едва ли цветок — тёмно-розовый халат на снегу походил уж скорее на синяк на бледной коже.

Беспокоиться было не о чём — в худшем случае, Цзюнь Цзэ не найдёт противоядие за пару кэ, как обещал. Бежать ему всё равно некуда. Печать позволяла ему отойти от Башни примерно на десять ли — ему поставили одну из самых слабых печатей, — но он и так уже ёжился от холода. Какие там десять — и пары ли не пройдёт.
Впрочем, он больше не жаловался. Даже казался довольным прогулкой.

Дун Кай сел на плоский булыжник, запоздало вспомнил байку Бай Нань, но камень был обыкновенный, не кровожадный. Закатав штанину, Дун Кай поглядел на разодранную цепью голень над сапогом, но не успел даже приложить пальцы, как прохладная мягкая сила накрыла рану и прилипла к ней, точно невидимый влажный лист.

Дун Кай поднял глаза. Цзюнь Цзэ с быстрой лукавой улыбкой спрятал запястья в рукава:

— А то ещё вспомните про кандалы.

— Я помню. Нет нужды. Но вы солгали, что лишились духовной силы.

— Я же сказал, осталась одна десятая. На вашу царапину хватит.

— Спасибо.

Цзюнь Цзэ бессмысленно махнул рукой и спрятал её снова — может, от холода. Дун Кай попытался встретиться с ним глазами, но взгляд Цзюнь Цзэ шало блуждал, ни на чём не задерживаясь подолгу. В первый раз Дун Каю показалось, что Цзюнь Цзэ и впрямь может страдать от безумия — не той разновидности, конечно, которая превращает в бессмысленного младенца, но от помрачения рассудка более причудливого свойства.

Убийства в Садах Сюаньпу выглядели как водоворот безумия, хотя на самом деле были наверняка просто следствием чудовищной глупости. В личном заповеднике Небесного Владыки, где разводили редких зверей и травы, чиновники и слуги в небрежении долгом мало отличались от здешних тюремщиков.

В Садах, по несчастью, был тогда с визитом высокопоставленный чиновник Чжуан Сюй — он выбирал дар для супруги драконьего царя. Шуанли, один из местных хранителей, который показывал ему диковины, из желания выслужиться решил вдруг, что высокий гость во что бы то ни стало должен увидеть какую-то там драгоценную змею. Змея не желала покидать любимый грот и кланяться господину Чжуану, и Шуанли был немедленно укушен. Тогда-то и додумались разыскать Цзюнь Цзэ, который считался мастером по ядам; он откликнулся быстро, но вместо сока древа кан дал совсем другое снадобье, почти бесполезное. Теряя рассудок от боли, умирающий Шуанли не мог больше управлять построениями и печатями на воротах, и тут оказалось, что печати на некоторых клетках ставили не трое хранителей, как требовали правила, а он один, и часть зверей выбралась на свободу.

Змеи больше глупостей не делали, а вот зверь мафу, гигантский тигр с лошадиным брюхом, на месте растерзал Чжуан Сюя, его слугу и четырёх юных дев из цветочного павильона. Чжуан Сюй был дух журавля, девушки все сами растения — на один зуб чудовищу, должно быть. Прежде чем издохнуть исколотым копьями, мафу убил ещё трёх стражников: опытных воинов, как подозревал Дун Кай, в Садах не держали.

Прислужницы и солдаты никого, конечно, не волновали, однако Чжуан Сюй был посол и доверенное лицо старшей принцессы. Цзюнь Цзэ настаивал, что желал смерти исключительно Шуанли, которого ненавидел из-за давней обиды, а с Чжуан Сюем они даже ни разу не виделись, но мастера ядов всегда могли подкупить неведомые враги. На Чжуан Сюя уже недавно покушались генералы демонов из партии войны.

В итоге всё же решили, что злого умысла в гибели посла не было: нелепая история со змеёй и мафу уж совсем не походила на сколько-нибудь продуманный план убийства, Цзюнь Цзэ ни в каких сговорах с демонами не признался даже после третьего допроса, а дело вёл судья Хэ, который всегда придерживался правил — после третьего полагался перерыв; а важнее всего было то, что её высочество терпеть не могла старшую сестру и всех её доверенных лиц. Хэ Бао всё равно настаивал на казни — целитель, со злым умыслом отнявший даже единственную жизнь, в его глазах был вдвойне виновнее иных убийц, — но дальше уже вмешался кто-то, кому и судья Хэ не мог возразить. Может, и сам Владыка.

«Цзюнь Цзэ пока полезен для двора», — сказала Бай Нань.

«Ты из кабинета Великого Наставника, поэтому её высочество щадит тебя».

Вань Фухэн никогда не стал бы кланяться простому следователю, но перед духом кисти из кабинета Великого Наставника рассыпается в любезностях.

Трясина, из которой не выбраться. Нет, не трясина, — гриб, который расширяет владения. Все уже многократно заражены, бурьян заглушил орхидеи. Маленьким Баям лучше не учиться чтению — что за толк им от учёности? Пустоши им хотя бы не лгут, в отличие от книг.

Дун Кай бессмысленно побрёл по следам Цзюнь Цзэ — неглубоким, уже чуть присыпанным мелким снегом. Что у него там за грядки?

«Я вырастил лекарственные травы, что так любезны сердцу моему».

Цзюнь Цзэ, присев на корточки, быстро раскапывал снег обеими руками, как зверёк. Белые тонкие пальцы покраснели от холода.

— Ручей тут очень мелкий, — сказал он со смешком, — утопиться сложно.

У Дун Кая загорелись щёки — он не думал, что бормочет стихи вслух. Нет, он был совершенно уверен, что не размыкал губ.

Он поправил шапку, молча, но гневно отругал себя за это суетливое движение.

— Нашли?

Цзюнь Цзэ молча показал тощий стебелёк — совсем чахлый, но изумительно длинный, он всё тянулся и тянулся из земли, и Цзюнь Цзэ никак не мог его сорвать, а может, не хотел, может, его нужно было непременно вытянуть с корнями целиком, не разорвав.

— А потом? Вам нужны инструменты?

— Инструменты?

— Ну, горшки, пестик, я не знаю. Нужно растолочь его или…

— Не нужно.

Цзюнь Цзэ наконец вытянул стебелёк целиком, медленно, даже как будто с сожалением, поднялся, несколько раз глубоко вдохнул, расправив плечи, и Дун Кай понял наконец очевидное: несмотря на закоченевшие руки, Цзюнь Цзэ просто не хотел возвращаться.

Над серыми холмами, которые лишь смутно угадывались на кромке горизонта, прокатился многоголосый вой, а потом хохот, сухой и дробный, и Дун Кай быстро вытащил из-за пояса кисть.

***
Бай Средний перебрался с помоста на нижнюю ступеньку крыльца и жадно рвал зубами тушку мелкой птицы. Брызги крови летели ему на полы халата. Ревущего в голос брата он равнодушно отпихивал ногой.

При виде Цзюнь Цзэ Бай Средний запустил в него окровавленной ледышкой — так резво и удивительно метко, что Дун Кай, наверно, в теперешней рассеянности тоже не смог бы уклониться от такого удара, а Цзюнь Цзэ даже не попытался. Ледышка угодила ему в грудь.

— Не ешь зимних пищух, — сказал Цзюнь Цзэ. — Особенно в десятом месяце.

Бай Средний замер на миг.

— Я их всегда ем, — сказал он с набитым ртом.

— А зимой они заражены червями-паразитами. Черви прогрызут тебе живот и вылезут наружу.

— Ты ничего не знаешь!

— Знаю — я лекарь.

— Ты отравитель, а не лекарь!

— Это одно и то же, — сказал Цзюнь Цзэ беспечно.

Бай Последний, икавший от огорчения, оживился и повторил:

— Отлавитель!

Старик Цао, удивительное дело, растопил жаровню: видно, Бай Нань рассказала ему про новое назначение. Теплее не стало, только щёки у Дун Кая горели по-прежнему.

— Уберите пока свою защиту, — сказал Цзюнь Цзэ, — а то я до тела не доберусь.

— Оно не лопнет прямо сейчас?

— Обещаю, что нет. Верите моему слову?

— А про червей в пищухах правда?

— Про червей тем более святая правда, клянусь Тремя Драгоценностями.

Дун Кай молча провёл ладонью над трупом, снимая своё заклятие, но остался стоять рядом, скрестив руки на груди.

По другую сторону стола Цзюнь Цзэ повертел в пальцах стебелёк, потом стал любовно перевязывать и переплетать его, как ребёнок, который из травинок мастерит себе игрушку, и вдруг травяное переплетение превратилось в светящийся шарик. Цзюнь Цзэ аккуратно вложил его в рот трупа и прижал два сложенных пальца к горлу над кадыком.

— А куда всё же делся господин Вань?

— Болен, — буркнул Дун Кай.

— Какая печальная новость, — Цзюнь Цзэ лучезарно улыбнулся. — Я бы предложил свои услуги, но, сами понимаете, господин Вань — скучное существо, не склонное к риску. Господина Дуна прислали на замену?

— Только на… на ближайшее время, — Дун Кай поперхнулся вдруг сладким, душным ароматом.

— Дурман, — Цзюнь Цзэ поглядел на него почти сочувственно. — Наслаждайтесь осторожно — может ударить в голову. Ну да вам не ударит.

Что-то зашевелилось между полураскрытых губ мертвеца — Дун Кай мгновенно призвал кисть, хотя не был уверен, что она поможет. То, что рвалось наружу, — белое, мягкое, нежное — не походило на описанные Цзюнь Цзэ пылающие искры спор.

На губах мертвеца раскрылся белый цветок. Лепестки выскользнули из уголков глаз, будто подвели их броской, как в театре, краской.

— Это ваша трава так действует? — спросил Дун Кай растерянно.

— Моя сила.

— Непременно нужно, чтобы так… выглядело?

У Цзюнь Цзэ было влюблённое, зачарованное собственной тайной лицо музыканта, только что сложившего лучшую мелодию.

— Нет, — сказал он медленно. — Просто это красиво.

Воронкообразные цветы раскрывались, как маленькие трубы, но в торжественном молчании. Они почти не уступали красотой садовым цветам, но это был обман, пахли они, как Пустоши в недолгие летние дни, — вселенским запустением, весёлыми, яростными сорняками, и Цзюнь Цзэ смеялся, глядя на них.

— Вы рехнулись, — прошипел Дун Кай.

— Давно. Вы не знали, что меня зовут чокнутым уже пару веков?

Кто-то из очевидцев рассказал, что в Садах Сюаньпу Цзюнь Цзэ ползал по земле, собирая остатки своего бесполезного снадобья, вместо того чтобы помочь раненым. Подобным свидетельствам Дун Кай обычно не доверял, но это сейчас почти готов был счесть правдивым.

— Зачем осквернять тело? — спросил Дун Кай с отвращением.

— Считайте, что я украсил цветами гроб.

Голова и плечи погибшего уже совершенно утонули в них.

Дун Кай рявкнул:

— У него же больше нет лица!

— У него давно нет лица, — возразил Цзюнь Цзэ, — и имени нет. Даже вы не захотели узнать его имя, а кроме вас, и некому.

Это куда больше походило на разумные речи, и упрёк в его словах был справедлив.

Дун Кай медленно кивнул:

— Я узнаю. Мне всё равно заполнять бумаги.

Цзюнь Цзэ попытался присесть на край стола, но Дун Кай предупреждающе вскинул руку, и Цзюнь Цзэ соскользнул обратно с извиняющейся улыбкой.

— Вы не можете просто убрать цветы? — спросил Дун Кай устало. — Если вы уже достаточно развлеклись.

— Они сейчас опадут.

По виду опадать они не собирались. Ни стола, ни тела больше не было — только раскидистая клумба живописных сорняков.

***
Имя он узнал довольно быстро — Юй Чжилин, мелкий чиновник из дворца Сяньчи. Делать на Пустошах ему было решительно нечего. Разве что…

— Командир У говорит, он не шпион, — заверила Бай Нань. — Она в шпионах разбирается. И никаких бумаг при нём мы не нашли, кроме письма.

Она захихикала: письмо было любовное, вернее сказать — неприличное. Дун Кай перед тем прочёл вслух пару строк, потому что Бай Нань была обучена грамоте едва-едва, но вовремя остановился. Бай Нань это не помешало и дальше радоваться:

— Может, он на свидание ходил с этой… с девой, у которой грудь как…

— Зимой, на Пустошах? Он к тому же человек из совершенствующихся, не какой-нибудь ледяной дракон.

Бай Нань, зацепившись за высокую спинку его стула, привстала на цыпочки, заглянула ему через плечо и объявила весело:

— У тебя такой красивый почерк, Дун-сюн!

— Это врождённое.

— Ты сегодня даже умеешь шутить.

— Ты сегодня слишком много веселишься.

— Я хочу замуж, Дун-сюн, — не красней ты так, не за тебя же. За какого-нибудь духа лотоса. С тобой я советуюсь как с другом.

— Как друг я тебе скажу, что дух лотоса ты перепугаешь до смерти.

— Покушать я люблю, конечно, но не стану же я есть будущего мужа!

— Он не успеет догадаться. Ищи кого-нибудь среди кухонных божеств. — Дун Кай заверил документ наконец-то найденной печатью малой темницы, а потом личной.
Слева на неуместно роскошном столе из розового дерева — даже для взятки слишком роскошного, Вань Фухэн, пожалуй, сам его купил — лежало дело Цзюнь Цзэ. Дун Кай пока не открывал его.

— Кухонные боги все жадные, — сказала Бай Нань грустно, — а у меня ещё восемь братьев.

— Небо, их уже восемь? Этот плакса снаружи — восьмой?

— Седьмой, Дун-сюн, да когда ты запомнишь уже! Слушай, мне надо отлучиться домой. Пятый захворал.

Дун Кай рассеянно кивнул. Старик Цао отправился, как он утверждал, патрулировать окрестности — Дун Кай был уверен, что такой задачи в списке его обязанностей нет и быть не может, но проверять не стал, пусть рыбачит или чем он там собрался заниматься. Посидеть одному в тишине будет лучше всего. Розовое дерево, говорят, исцеляет головную боль. У Великого Наставника был когда-то подлокотник нарочно для этого — ему поднесли в дар на поэтических чтениях.

Бай Нань потрясла Дун Кая за плечо:

— Начальник Дун, это тупое чудище вас умоляет.

— Я же сказал «да».

— Ты только что-то там хмыкнул.

— Но прошу, забери с собой Цзюнь Цзэ. Он же не живёт прямо в темнице, я надеюсь?

— Нет, у него хижина тут рядом, вроде моей. Только зачем его прогонять-то — уже вечер, завтра первое число одиннадцатого месяца, он просто пришёл на день раньше.

— Зачем пришёл? — пробормотал Дун Кай.

— Ну так принять наказание.

Дун Кай нехотя потянулся за документом, который надеялся сегодня не открывать, но Бай Нань успела пояснить:

— Ему же велели выбирать, десять лет в Башне или четыреста ударов, он и выбрал мгновенно.

— Да он не переживёт четыре сотни! У него растительное тело, они хрупкие все.

— Ну так в рассрочку. Двадцать ударов раз в полгода. Я же говорю, у него связи.

Дун Кай уткнулся лбом в скрещённые руки.

Бай Нань сказала виновато:

— А я думала, ты прочёл — ты же всегда всё сразу читаешь. Мы-то уже привыкли.

— Не дочитал. Ладно, я понял. И кто этим занимается?

— Ну, один раз я порола, а так обычно Цзян Бэнь, он любит это дело.

Дун Кая передёрнуло от спокойствия, с каким она говорила про привычки Цзян Бэня, но Бай Нань истолковала это иначе и быстро предложила:

— Если что, я могу утром. Сейчас только быстро домой сбегаю.

— Ступай, я сам могу.

— Ну смотри. Где я храню Карающий кнут, ты знаешь.

Бай Нань использовала его часто, и обычно не по уставу — гоняла обнаглевших тварей, когда подбирались близко к жилью.

— Я могу свой призвать, — сказал Дун Кай. — У меня есть разрешение.

— Ладно. Ещё не удивляйся, если завтра придут.

— Кто придёт?

— Ну, старый Цжан. Девицы там.

— Чжан — это отец Чжан Тяньци?

— Дед. Они орхидеи.

Это Дун Кай помнил — документы погибших он прочитал целиком и внимательно не потому, что собирался раскрывать очевидно несуществующий заговор, а потому, что не хотел их забывать. Про случайных жертв всегда забывали слишком быстро.

— А девицы кто — её сёстры, подруги?

— Да нет, эти из здешних духов и Тяньци не знали, эти так просто.

— Что значит «просто»?

— Ну, Цзюнь Цзэ хорошенький, — пояснила Бай Нань простодушно, — и кожа белее нефрита, как у моего будущего мужа, — что ты так гневно на меня смотришь, Дун-сюн, за самого Цзюнь Цзэ я, естественно, тоже замуж не собираюсь, он чокнутый убийца и к тому же полная скотина, вон моего сопляка опять до слёз довёл байками про червей в животе. Но красивый, что уж, на него на помосте веселее смотреть, чем на солдат каких-нибудь.

Что родственники погибших не могут избавиться от гнева, Дун Кай мог ещё не одобрить, но понять; остальное звучало непристойной насмешкой над правосудием.
— Веселее? — Дун Кай встал, с грохотом отодвинув стул, и Бай Нань, испуганно моргнув, отпрыгнула в сторону. — Это расплата за преступление, а не театр!

— Да у нас тут, знаешь, с театрами-то плохо, — усмехнулась Бай Нань, — вот и всех развлечений — угадывать, на котором ударе закричит. Ну или на чудищ смотреть, которых разведчики притаскивают, но там интересные уродцы через раз, а половина — скучные уродцы. И вообще трупы чудищ — это совсем уж на любителя, вот Цзюнь Цзэ сам развлекается, когда их режет, но это потому, что он чокнутый.

***
Разбирать полки с бумагами не имело особого смысла: стоит Дун Каю вернуться на службу — а он знал, что рано или поздно вернётся, пока что он был ещё нужен во Дворце Правосудия, — Вань Фушэн приведёт рабочую часть кабинета в прежнее состояние первозданного хаоса. Бороться с этим бесполезно, разве что её высочество однажды окончательно разгневается и вовсе изгонит Вань Фушэна. Только поможет ли? Чиновник Лю, служивший здесь раньше, тосковал и вечно хворал от тёмной ци — он был небесный бессмертный, не привычный к тьме, в конце концов он слёг совсем и выжил только чудом; а про того, кто недолго продержался между Лю и Ванем, ходили совсем уж странные слухи: он якобы сгинул на Пустошах. Вань Фушэн хотя бы был туп и одинаково равнодушен что к службе, что к мертвящему холоду Пустошей — за это, очевидно, его и выбрали.

В кабинете были свечи, но Дун Кай не был уверен, не придётся ли ему потом платить за новые самому, а жалованья его лишили на полгода. Он обошёлся пока талисманом, мерцавшим бледным лунным серебром. В его свете олицетворявший правосудие могучий цилинь на картине, занимавшей всю заднюю стену кабинета, выглядел изящнее и нежнее и наклонял шею, казалось, в грустной задумчивости.

Снег больше не шуршал на карнизах — метель улеглась.

Цзюнь Цзэ явился неслышно, и, кажется, с улицы — влажные волосы лежали двумя растрёпанными копнами по обеим сторонам груди, будто их швырнуло туда ветром, а он не стал поправлять.

— Цветы опали, — сказал он тихо и тоже с любопытством поглядел на полуожившего цилиня.

Сладкий запах действительно исчез или сделался настолько слаб, что Дун Кай давно его не замечал.

— Его звали Юй Чжилин, — сказал Дун Кай. — Я не знаю, что он делал на Пустошах, но постараюсь узнать.

— Да что мне за дело, как его звали. — Цзюнь Цзэ постоял в дверях, потом решительно шагнул на середину кабинета, встал на колени и поклонился, упав лбом на скрещённые ладони. Всё это он делал с почти противоестественным изяществом: подхватывал полы халата, взмахивал рукавами.

— Господин Дун, — сказал он высоким тревожным голосом, — я вас умоляю…

— Встаньте и не кривляйтесь.

Цзюнь Цзэ распрямился, но с колен не встал. Его взгляд снова метался, от цилиня к ковру, потом к бумагам на столе. Наконец он заставил себя посмотреть на Дун Кая.

— Вы же не думаете, что я могу отменить приговор? — сказал Дун Кай.

— О нет, — Цзюнь Цзэ оскалил мелкие ровные зубы в стремительной усмешке, — я никогда не стал бы просить такого. Я признал свою вину и согласен с приговором. Вернее, согласен, если мне не присудили, скажем, сотню ударов за проклятого Шуанли, тогда я не согласен, потому что он и одного не стоит. Четыре сотни плохо делятся на одиннадцать душ.

— Десять, — поправил Дун Кай растерянно.

— Одиннадцать, но всем плевать на зверя мафу. Вы знаете, как высчитывают количество? Мне не соизволили сказать.

— Не знаю. Вы только это хотели спросить?

— Нет же, какая мне теперь разница! Я просто прошу вас сделать это сейчас.

— Это невозможно.

— Почему?

— В вашем деле указаны точные даты: первый день одиннадцатого и пятого месяцев.

Цзюнь Цзэ сказал дрогнувшим голосом:

— Но осталось лишь несколько часов.

Дун Кай повторил терпеливо:

— Я не вправе изменять приговор просто потому, что вы просите. Это можно сделать, но нужно подавать прошение заранее.

— Заранее? — эхом повторил Цзюнь Цзэ.

— Хотя бы дня за три.

Цзюнь Цзэ громко, надрывно захохотал.

— Как вы вообще существуете, чиновник Дун? — спросил он в перерыве между приступами смеха. — На каждый вздох получаете разрешение в трёх экземплярах? Как вы станете сегодня ужинать? Вы уже писали письменное прошение, или надо…

— Я не нуждаюсь в еде, — сказал Дун Кай негромко. — А вы возьмите себя в руки наконец.

— О, я спокоен, — Цзюнь Цзэ встал, презрительно отряхнул подол и утёр ладонью рот. — Я спокоен, мне просто сделалось скучно, а вот вы совершенно безумны. Да что мне за дело! Будьте вы все прокляты, в конце концов.

Он передёрнул плечами и вышел.

Дун Кай снова придвинул поднос со скудными вещами Юй Чжилина. Кроме верительной бирки дворца Сяньчи, у него на поясе нашлась ещё одна, деревянная — для постоянных клиентов «Лазурного рая» на горячих источниках южных склонов Куньлуня. Дун Кай бывал там однажды по службе. Это было красивое, тихое место, где не задавали лишних вопросов. Источники изобиловали духовной силой и действительно могли исцелять. Там любили отдыхать после ранений генералы, а знать из Небесной столицы устраивала поэтические вечера.

Юй Чжилин, может, сумел бы накопить средств, чтобы провести там пару ночей, но постоянным клиентом не стал бы никогда. Да что там — даже с деньгами не стал бы. Бывший смертный, чиновник без особых талантов и без покровителей.

Дун Кай несколько раз перевернул бирку, но бесполезно: ни следа духовной силы, который мог бы подсказать направление, он не уловил. Он вспомнил про девушку, которой Юй Чжилин писал непристойные письма, но и на бумаге даже запаха благовоний не осталось — Бай Нань проверяла.

Он развернул лист, прочёл со смутным раздражением про согретые простыни, аромат волос — в самом письме ароматов было много, даже слишком — и лукавое стеснение, которое было лишь игрой перед тем, как влюбленные отдадутся страсти. Юй Чжилин писал много, пылко и неумело. Дун Кай сомневался, что погибшему хватило таланта зашифровать в строках имя возлюбленной. Тушь была из сосен с горы Сяньешань — дорогая, но недостаточно редкая, чтобы её нельзя было купить хотя бы для любовных писем. Вообще недостаточно редкая.

Дун Кай сам пользовался только ею. Правда, ему она на службе доставалась бесплатно.

***
С бумагами Дун Кай закончил глубокой ночью. Пэй-сюн в ответ на запрос сначала долго молчал — не спал, конечно, он тоже ложился редко, а работал над чем-то своим, — но потом от него прилетело сразу несколько стремительных посланий. Дун Кай прочёл, пробормотал: «Ладно» и, призвав светящийся талисман, вышел из кабинета, чтобы разобраться уже наконец с неприятным.

Цзюнь Цзэ нашёлся в мертвецкой — это не слишком удивило. Удивительнее, что он был вновь настроен миролюбиво и с порога спросил громко:

— Вы ищете кровать, или в сне вы тоже не нуждаетесь?

— Я редко сплю.

— Это хорошо, потому что здесь нет кровати. — Цзюнь Цзэ сидел с ногами на высоком узком стуле, которого здесь тоже прежде не было, и задумчиво чистил мандарин, превращая шкурку в одну тонкую бесконечную спираль. — Я как раз вас хотел искать. Не сердитесь, это по делу, то есть насчёт трупа.

Юй Чжилин не шевелился больше и цветами не обрастал. Дун Кай поглядел на него с подозрением.

— Я немного ошибся, его убили не грибы, — сказал Цзюнь Цзэ кротко. — Поглядите сами. Не бойтесь, споры я уничтожил.

Света от талисмана теперь уже не хватало — Дун Кай зажёг свечи и склонился над столом.

— Точка Фэн-Чи, например, — подсказал Цзюнь Цзэ.

Осторожно прощупав кромку волос Юй Чжилина, Дун Кай почувствовал наконец крошечную ранку — след от укола, спросил:

— Он был мёртв, когда его бросили на Пустошах?

— Думаю, парализован — «Разъярённый дракон» не напал бы на труп, — ну или умер только что.

Дун Кай сказал сквозь зубы:

— Славно. Это лекарская игла?

— Да. Только меня не подозревайте, а то я умру от стыда. — Рыжая спиралька сползла с коленей Цзюнь Цзэ на пол. — Я не стану портить свою репутацию отравителя какими-то иглами.

— У вас нет причин убивать Юй Чжилина.

— Откуда вы знаете?

— Дворец Правосудия ответил на мой запрос. Вы не держали зла на него. Вы вообще никогда не пересекались. Конечно, всегда есть вероятность, что вы виделись пару раз и я никогда не найду письменные подтверждения этой встречи, но на такую крошечную вероятность я пока не буду обращать внимания.

— Я же убил Шуанли.

— С которым вы пересекались не раз. В триста первом году во время мора в Фанье на совете трёх глав Дворца Медицины он заявил, что ваши методы безумны, а вы — выскочка и шарлатан, цитирую, «придорожный сорняк, который смеет надеяться…»

— Не смейте цитировать эту тварь.

— Предложенный вами метод, однако, оказался успешен. Возможно, это косвенно было причиной, по которой Шуанли потерял должность помощника при втором главе и оказался в Садах Сюаньпу. В бытность свою в Садах он много враждовал с вами. У меня есть свидетельства, что он по крайней мере трижды мешал вам получить редкие ингредиенты. Один раз вы даже подали жалобу Небесному Владыке. Писали, что промедления Шуанли стоили нескольких жизней.

— Он вечно хвастался, что разбирается в ядах, — пробормотал Цзюнь Цзэ с рассеянной усмешкой, счищая с мандарина мягкие белые прожилки, — но в ядах и ядовитых тварях он смыслил так же мало, как в болезнях. Он должен был сразу заметить мою ошибку. Эти снадобья даже цветом не похожи. Я бы дал ему настоящее противоядие, если бы он только заметил разницу. Но он просто выпил.

Дун Кай вспомнил отчёты о погибших — он просматривал полные, с портретами.

Чжан Тяньци, худенькая длинношеяя девушка, орхидея с болот, почти дитя, почти сорняк вроде самого Цзюнь Цзэ.

Му Шуи, её подружка, «кроличья трава», которая, говорят, закрыла Тяньци собой — бесполезный дар привязанности, потому что умерли они всё равно одновременно или почти одновременно. Шуи недавно из простой подметальщицы возвысили до служанки в цветочном павильоне.

Гун Тун, погибший первым из стражников, — голова держится на одной тонкой полоске кожи. Тоже рождён на земле, из заклинательского клана. Два месяца в Небесной Столице — срок куда короче даже службы Му Шуи. Стоило ли возноситься ради пары месяцев?

Чжуан Сюй, из древнего журавлиного рода, друг Великого Наставника по игре в вэйци, — его Дун Кай видел лично пару раз, хотя не имел чести знать. Тонкий, умный царедворец, но, говорили, не подлец.

Дин Чан, его слуга, по случайности похожий на деву Му как старший брат или юный дядя. Такие совпадения обычно не случаются, но сама их смерть была случайностью.

— Это очень неразумная игра, господин Цзюнь, — сказал Дун Кай негромко. — В ней нет победителя. Идёмте.

Цзюнь Цзэ глянул на него растерянно, и Дун Кай прибавил:

— Уже за полночь.

— Вы разве не станете ждать рассвета?

— Не вижу смысла. Не туда, — он поймал Цзюнь Цзэ за рукав. — Не нужно во двор.

— Спасибо, — сказал Цзюнь Цзэ еле слышно.

В нём, однако, что-то как будто сломалось — не от страха, потому что держался он спокойнее, чем многие другие виденные Дун Каем пленники, а от нарушения привычного распорядка, что ли, пусть даже он сам просил об этом нарушении.

Дун Кай так и дотащил его, растерянного, но послушного, до пыточной за рукав. Свечей тут не было, и жаровни теперь тоже, но остались, слава небесам, Вечные факелы. Здесь быстро гасли и они, но пока давали достаточно света, хотя Дун Кай даже не был уверен, что хочет во всех подробностях разглядывать паутину. Цзюнь Цзэ стянул цветочный халат и замер, не зная, куда его деть, потом бережно сложил и пристроил на скамью в углу, которая была чуть чище, стал возиться со вторым. Куда он дел истерзанный мандарин, Дун Кай не успел заметить, но точно не съел.

Кожа у Цзюнь Цзэ и на теле была очень белая, только между левой ключицей и плечом — россыпь родинок, может, какой-то след его изначальной растительной формы. Старые рубцы почти совсем зажили — срок в полгода был разумным.

— Погодите, — сказал Цзюнь Цзэ вдруг, вытащил из вороха халатов деревянную шпильку и стал собирать волосы в высокий узел. Возился он долго — наверно, пальцы дрожали — и один раз, кажется, ронял шпильку. Дун Кай молча смотрел в противоположную сторону.

Потом Цзюнь Цзэ сказал очень спокойно: «Я всё», отвернулся к стене и послушно, привычным жестом вскинул руки. Дун Кай приковал его запястья к деревянной крестовине, мельком подумал, что надо потом убрать чары с цепей, это уже вовсе лишнее: такими только призраков ограничивать, а призраков и допрашивать бесполезно.

Ладно, потом. Лучше закончить побыстрее. Он призвал кнут; порадовался, что ненависти не чувствует — он не любил гневаться на службе, хотя приходилось, — вообще ничего не чувствует, кроме смутной горечи.

После первого удара Цзюнь Цзэ застонал и вжался лицом в плечо.

Дун Кай сказал:

— Лучше кричите. Я наложил заклятье — снаружи ничего не слышно.

Он сомневался, что кто-то там окажется в такой час, но перед началом любого допроса отсекал комнату от внешнего мира просто по привычке. Прибавил:

— А внутри всё равно никого нет.

Цзюнь Цзэ, неловко вывернув шею, прошептал:

— Есть же вы.

— Обо мне не думайте: я только инструмент.

Цзюнь Цзэ закричал в голос на пятом ударе; на четырнадцатом затих совершенно, но не лишился чувств, а как будто полностью лишился сил, даже на то, чтобы издать хоть звук.

Но, когда Дун Кай расковал его, Цзюнь Цзэ сошёл с деревянного креста сам, сделал несколько удивительно ровных шагов до скамьи и только там, наконец, сполз на пол, сгрёб свои халаты и зарылся в них лицом.

— Далеко до вашего дома? — спросил Дун Кай. Спрашивать об этом надо было раньше, но он всё время забывал, что у других обычно есть жилище, даже в ссылке. Не дождавшись ответа, предложил: — Я принесу воды.

Цзюнь Цзэ мотнул головой.

— Нужно кровь смыть.

— Не нужно, — сказал Цзюнь Цзэ сварливо. — Я сам лекарь, в конце концов. Оставьте меня уже в покое.

Его начало трясти, и Дун Кай сунул в его раскрытую ладонь согревающий талисман. Цзюнь Цзэ чуть не выронил узкую полоску бумаги, но потом медленно сжал пальцы.

Дун Кай вернулся в кабинет, открыл текст приговора и приложил личную печать. Цифра двести сорок сменилась на двести шестьдесят.

Почему-то он вспомнил тигрёнка и его глазастого хозяина, бормочущего невнятно: «Ходим по куугу».

***
Во второй половине часа Кролика Дун Кая осенило очевидной, казалось бы, идеей, и он снова отписал Пэй-сюну с пометкой: «Срочно».

Потом отшумела ещё одна метель, недолгая и на редкость злая, почти чистый выплеск тёмной ци с Башни. Смертные от такой сошли бы с ума, бессмертные держались, но ненамного лучше. По крайней мере, сослуживцы, которы пришли забирать тело Юй Чжилина, перепугались и замёрзли до полусмерти, а узнав, что тело не получат, устроили бурный и жалобный скандал. Правда, тоже недолгий, потому что Дун Кай процитировал им семнадцатую статью из «Установления…», а семнадцатая статья в сочетании с его личной биркой всегда производила на непосвящённых впечатление сильное и неприятное.

Тело чуть позже забрали служащие из Дворца Правосудия — эти тоже были недовольны, но молчали, только кривились слегка.

Старик Цао не вернулся — возможно, провалился под лёд или его утащила оголодавшая Россыпь, зато на службу явился Фэйфэй и стал преданно заверять Дун Кая, что вчера брал выходной, а бумаги нет, потому что Цзян Бэнь взял её на подпись, а потом нечаянно увёз с собой. Дун Кай сослал его мыть полы и мести двор.

Цзюнь Цзэ как-то переполз в приёмный зал и дремал на стуле уже там.

Дед Чжан Тяньци оказался из той разновидности растительных духов, которые носили бородку длинную, но тощую. Он, впрочем, не притворялся, а был действительно дряхленький, и скорбел тоже искренне. Его тонкий голос то и дело взлетал в крик, но долго удерживаться на такой высоте не мог, ломался, дребезжал и переходил в кашель, тогда кто-то из спутников помоложе — дядюшки они были Тяньци, братья? — хлопал его по спине и пытался продолжить скандал за него, но старик тут же перебивал его снова:

— И это правосудие! Он убил мою Ци-эр! Это от его снадобий зверь обезумел и набросился на мою девочку, а вы даже правосудие у нас отнять хотите!

— Смерть Тяньци — великое несчастье, но зверь не пил никаких снадобий и напал на неё случайно, — отвечал Дун Кай терпеливо. — И в чём вы вините меня?

— Пусть этот негодяй получит своё!

На четвёртый раз Дун Кай не выдержал: прогнал с крыльца многочисленных младших Чжанов, подхватил старого господина Чжана под локоть, довёл до приёмной и, продолжая на всякий случай удерживать, — старик был совсем слаб, но горе часто придаёт силу, — молча указал рукой на Цзюнь Цзэ. Цзюнь Цзэ сидел боком, уткнувшись лбом в высокую спинку стула. Под мелкими красными цветами халат был в красных полосах.

— Он получил своё, — сказал Дун Кай. — И документ могу вам показать, если хотите.

— Ци-эр так радовалась, что ей позволили служить на небесах, — пробормотал старый господин Чжан, всхлипывая. — Мы все так гордились ею.

Цзюнь Цзэ сказал, не поднимая головы:

— Нам всем не нужно было соваться на небеса.

Дун Кай проводил цветочных духов до ворот и там наткнулся на двух девиц, которые при виде его стали переглядываться.

— А господин Цзян… — начала одна, тревожно улыбаясь и поправляя волосы.

— Я замещаю его, пока он в отпуске. У вас жалоба? Свидетельство?

— Мы посмотреть, — пискнула вторая.

— На что?

Они молчали, и Дун Кай сказал спокойно:

— Вон.

Солнце не угадывалось на небе даже бледным диском. Но и как настоящая ночь белёсая полутьма не ощущалась — просто вечные сумерки Пустошей.

Фэйфэй в ожидании Дун Кая прыгал с метлой у крыльца.

— Я подмёл! — сказал он радостно. — Господин начальник, можно я позавтракаю?

— Недостаточно — вон ещё снег.

— Так он не прекращается!

— Вот теперь ты понял суть. Или тебя тоже выпороть за отсутствие на службе?

Фэйфэй быстро мотнул головой и сдвинул чёрную шапку, но неудачно, чуть не сбив её с головы. Его огромные оттопыренные уши стали от холода алыми. Они должны были, по всем расчётам, удерживать шапку на месте, но отчего-то не помогали.

— Будешь мести до часа Лошади, — сказал Дун Кай.

Внутри было совсем темно.

Цзюнь Цзэ как будто слегка очнулся и, осторожно переложив волосы на грудь — шпильку он куда-то снова задевал, — рассеянно причёсывался пальцами.

— Зачем вы ещё здесь? — спросил Дун Кай устало.

— Вы же видели старика. Он не уймётся, если не найдёт меня. Ещё не хватало, чтобы он заявился в мой сад, а меня потом обвинили в ещё одном убийстве! — Цзюнь Цзэ выпустил из пальцев прядь и спросил вдруг странное: — У вас есть свечи с делениями, чтобы время засекать?

— Зачем вам?

Цзюнь Цзэ пояснил печально:

— Мне нельзя рыдать дольше одного кэ: цвет лица портится.

Не кривляться дольше пары кэ он, видимо, тоже не мог.

В отвращении от этого шутовства Дун Кай сказал резко:

— Вы же не плачете.

— Вот потому и не плачу.

Он смеялся, кажется, — Дун Кай не мог понять. Он угадывал такие вещи по глазам, но взгляд Цзюнь Цзэ всегда был неуловим. Маленький аккуратный рот кривился в гримасе, которая могла означать что угодно.

Чуднее всего было то, что он как будто и теперь не чувствовал к Дун Каю ненависти.

Вдруг Цзюнь Цзэ резко закашлялся и выплюнул под ноги сгусток тёмной крови.

Дун Кай на миг застыл. Рука у него всегда была тяжёлая, но пороть так, чтобы не искалечить, его научили ещё в первые годы службы, когда он занимался во Дворце Правосудия работой тупой и грязной.

— Что с вами?

— Вы ещё спрашиваете?

— Это невозможно. У вас нет внутренних повреждений.

Цзюнь Цзэ улыбнулся, быстро проведя языком по окровавленным зубам:

— Да не тревожьтесь, это не из-за вас. Это просто яд.

— Вас отравили? Кто?

Какую бы ненависть к Цзюнь Цзэ ни питали старый господин Чжан и его родня, они никак не могли дать ему яд, не на глазах же у Дун Кая, да ещё шесть с лишним лет спустя после убийств. Цзюнь Цзэ слишком неосторожно возился со спорами?

— Вы думаете, кто-то здесь может меня отравить так, чтобы я не заметил? — фыркнул Цзюнь Цзэ. — Я его сам принял, конечно. — Он сплюнул ещё раз, сильно побледнев. — Вы даже не говорите, что я сумасшедший?

— Без толку говорить, вы уже запачкали мне пол.

— Ваш летучий мыш скоро здесь приберётся. Яды мне не вредят — у меня само тело ядовито.

— Но ведь это другой яд, не ваш изначальный?

— «Осенний иней» меня тоже не убьёт.

— Просто зачем?

— Просто мне было скучно. О, господин Дун, не гневайтесь, — когда Цзюнь Цзэ бросал кривляться и безнадёжно язвить, а лицо его успокаивалось и светлело, он был не красив даже, а благороден, похож обликом на учёного — а впрочем, он и есть учёный лекарь… похож на того, кем мог бы быть. — Этот яд останавливает кровь.

— Да вы кашляете кровью!

— Выплюнул немного лишней изнутри, а внешнюю кровь он остановит.

— Неужто нет безопасных снадобий?

— Печать её высочества, — Цзюнь Цзэ мимолётно притронулся к шее, — не даст мне принимать большую часть известных лекарств ещё хотя бы пару дней.

— Почему?

— Ну, я могу унять боль почти мгновенно — и какой тогда урок я извлеку из наказания? Я лечил однажды вашу принцессу от полученной в бою раны. Она знает мои способности. — Он встряхнул волосами, смутно улыбнулся. — Цзюнь Цзэ, о Цзюнь Цзэ, а ведь ты мог работать в «Лазурном раю». Десять духовных камней, вы подумайте, платят мастерам иглоукалывания за один приём. Зачем вы выбрали службу во Дворце Правосудия? Вы же дух кисти для каллиграфии. Никогда не думали о другой карьере?

— Мне предлагали должность в управлении моста Найхэ. — Дун Кай отказался тогда сразу и вспоминал о предложении редко, а теперь вдруг задумался.

— То есть должностей без кучи мертвецов вам вообще никогда не предлагали?

— Я дружен с Хранителем моста. Возле Найхэ хорошо, спокойно.

Не безумная лихорадка Дворца Правосудия и не злые бури Пустошей — просто вечный туман. Они могли бы говорить с Хранителем о поэзии.

— Во Дворце я нужнее, — сказал Дун Кай твёрдо.

Нет, не о том следовало говорить. Цзюнь Цзэ, как с ним, видно, случалось постоянно, снова расспрашивал о какой-то бессмыслице, а ведь сначала упомянул важное.

— Вы, значит, знаете «Лазурный рай» на Куньлуне? — спросил Дун Кай.

— В своё время я чуть не устроился туда на работу, но решил, что мой талант пропадёт в таком скучном месте, — сказал Цзюнь Цзэ. — Иногда, признаться, жалею. Сейчас вот, например, жалею очень сильно.

— У них есть мастера иглоукалывания?

— Ну конечно — целый павильон. Расслабляющий массаж, нежнейшие иглы.

— Я понял. Спасибо.

— Разве вы уже не послали туда своих сослуживцев?

— Ещё не получил ответ.

Цзюнь Цзэ задумчиво покивал, сплюнул ещё раз, но, видно, из-за того, что Дун Кай не сводил с него глаз, не на пол, а себе на рукав.

— Фэйфэй! — крикнул Дун Кай. — Проводи господина Цзюня в его жилище!

Фэйфэй осторожно просунул голову в дверь.

— Если он меня отравит, — попросил он, пугливо потупившись, — отпишите матушке, что я погиб при исполнении.

— Не бойся, — сказал Цзюнь Цзэ ласково. — Я не изучаю лопухи.

***
— Чем обязан? — спросил Ло Угуй хорошо знакомым Дун Каю раздражённым голосом. Так говорили со следователем из Дворца Правосудия почти все солдаты — и разведчики с Пустошей тоже, — если не чувствовали за собой особой вины: вроде бы не повышая голоса и не нарываясь сходу на скандал, но презрительно подчёркивая самим тоном, как никчёмны гражданские чиновники, отвлекающие их от настоящей службы.

Впрочем, и среди солдат почти все очень скоро начинали волноваться. Непрошибаемо равнодушных на свете немного, а совершенно безвинных и того меньше.

— Вы Ло Угуй из восточного отряда?

— Ну, вы ж меня вызывали.

Дух волка — скверно; и опытный разведчик, что ещё хуже. На Пустошах, да и вообще в открытом бою, Дун Кай был против него пустое место. Но в сложных неклассических построениях Ло Угуй разбирался едва ли. Он лишь равнодушно скользнул взглядом по картине с цилинем, которую Дун Кай сделал центром нового построения, фыркнул, чуть оттопырив нижнюю губу, с нарочитым презрением нищего к недоступной для него роскоши. Судя по доспеху, впрочем, Ло Угуй далеко не бедствовал.

— Вы знали Юй Чжилина? — спросил Дун Кай.

— Нет. Кто это?

— Служитель дворца Сяньчи.

— Не имею чести с ними знаться. — Светлые глаза Ло Угуя медленно сощурились.

Удивлён, что они беседуют в личном кабинете начальника, а не в большом зале. Что ж, в отличие от необычных заклятий, странности в окружающей обстановке он должен подмечать сразу.

— Он погиб вчера на Пустошах.

— А, этот. Его нашёл другой отряд. Я здесь причём?

— Ваша младшая сестра Ло Юань — целительница в «Лазурном раю»?

— Да, но Юань-эр и подавно…

— Они с Юй Чжилинем были любовниками. Ло Юань убила его — из ревности или, возможно, по другой причине. Это вы помогли ей избавиться от тела? Ло Юань никогда не добралась бы до Пустошей без вашей помощи. Может, ей это даже в голову бы не пришло.

— Да пошёл ты, — прошипел Ло Угуй. Его пальцы скользнули к рукояти меча.

— Не стоит, — сказал Дун Кай тихо. — У вас, как у всех разведчиков, есть талисман, который позволяет перенестись на Пустоши мгновенно, где бы вы ни были. Силы талисмана хватит на труп, если вы тащили его на плечах.

— Ты рехнулся, что ли, маленький бумажный дух?

Дун Кай никогда не мог понять, отчего все вечно заблуждались насчёт его изначальной природы, даже создания с безупречным нюхом вроде Ло Угуя. Или все «четыре драгоценности кабинета» для них были одно?

Цзюнь Цзэ — странно — не ошибся.

— Ваш командир подтвердил, что вы просили увольнительную. Есть два свидетеля, которые видели вас в «Лазурном раю» позавчера вечером.

— Я навещал сестру. Это преступление?

— Я верю, что вы не убивали Юй Чжилина. Сокрытие тела — тоже преступление, но не такое тяжкое, как убийство. Если вы признаетесь немедленно, вы облегчите участь и свою, и сестры.

— Что вы сделали с Юань-эр?

— Она под следствием во Дворце Правосудия. Даже если она не признается сразу, думаю, судебный лекарь легко найдёт следы её силы на трупе. Их довольно сложно скрыть.

Ло Юань могла, конечно, просто убить или парализовать любовника иглой без всякого применения духовной силы — тогда вину будет доказать сложнее. Но Ло Угуй безмерно облегчил задачу: он не стал возмущаться арестом сестры или пытаться пустой ложью выгородить себя, а прыгнул на Дун Кая с мечом, как бросался, наверно, на диких тварей на пустошах.

Дун Кай отпрянул в сторону, сложил пальцы в нужный знак, захлопывая ловушку. Сияющие струи брызнули из-под копыт цилиня, на миг ослепив Ло Угуя, и обвились вокруг его тела серебряными цепями. Коротко взвыв, Ло Угуй чудовищным напряжением сил порвал цепи, и Дун Кай упал на одно колено. Такой мощи от рядового разведчика он не ждал, но бежать Ло Угую всё равно было некуда. Он бросился к дверям, но тут же налетел на невидимый барьер. Мечом рубанул преграду раз, другой, но уже на второй раз его рука дрогнула, и тонкая струйка крови зазмеилась из левого уха. Дун Кай метнул цепи снова, натянул их до упора. Руку до плеча пронзило острой болью. «Сломал, что ли», — подумал он мимолётом. Боль почти обрадовала: она звенела, как начертанные им цепи, делала его разум отточенным и силу — беспощадной.

По полу катался зверь с седой холкой, хрипел отчего-то не волчьим, а человечьим, но странно искажённым голосом.

— Бай Нань! — крикнул Дун Кай.

Другой зверь, тяжёлый, как каменное изваяние, с круглыми немигающими глазами, пробил двери и построение, придавил волка огромной лапой, и Дун Кай замкнул цепь Ограничивающей печатью. Ло Угуй вернулся в человеческое тело. Кровь шла теперь у него и из обоих ушей, и из глаз.

Бай Нань вскочила на ноги уже коренастой растрёпанной девушкой, присвистнула:

— Ты какой-то драчливый сегодня, Дун-сюн. Куда его?

— В камеру. Я сейчас вызову служителей из Дворца.

— Мог бы сразу, — заметила Бай Нань осторожно.

— Он мог сбежать, если б увидел вооружённый отряд.

Бай Нань приподняла бровь, но возражать не стала, сказала только:

— У тебя плечо выбито. Иди к старику Цао, он тебе вправит. У старикана большой опыт.

— Фэйфэй здесь? Чтоб не смел больше отлынивать от тренировок!

— Я-то с ним с удовольствием потренируюсь, — Бай Нань радостно ухмыльнулась и тайком попыталась пнуть Ло Угуя, но под взглядом Дун Кая быстро отдёрнула ногу.

— Я смотрю, Фэйфэй выжил, хоть и отвёл Цзюнь Цзэ домой, — вспомнил Дун Кай.

— Он-то да, а вот Цзюнь Цзэ, говорит, помер.

— Как помер?

— Не знаю, Фэйфэй сказал, лежит как мёртвый. — Бай Нань пожала плечами. — Хотя в принципе что ему сделается? Иди, говорю, к старику Цао, а то ты совсем перекошенный.

***
Хижина Цзюнь Цзэ оказалась вовсе не хибарой с дырами в стенах, представившейся Дун Каю при слове «хижина», а крепким и нарядным двухэтажным домиком. Как многие жилища травяных духов, его не строили, а выращивали. Причудливую сумятицу вьющихся стеблей на заборе никакой мастер не вырезал бы так тонко, и лестница, которая вела на второй этаж прямо со двора, явно появилась на свет сама: ни одна её ступенька не была похожа на другую.

Конечно, всего за семь лет Цзюнь Цзэ не взрастил бы себе дом — здешняя усадебка была, видно, временной копией его настоящего жилища в Небесной столице. Но с той малой долей духовных сил, что у него осталась, Цзюнь Цзэ и копию бы не смог создать или, во всяком случае, не смог бы долго поддерживать её существование. Это сделали за него. Ледяную, острую, как клинок ауру её высочества Дун Кай узнал мгновенно; удивился, но лишь на миг.

За воротами духовной силы самого Цзюнь Цзэ было больше, но недостаточно, чтобы понять, что с ним сейчас: это мог быть как знак его присутствия, так и просто медленно гаснущий след. Редкое, хорошо продуманное построение пока ещё согревало двор и садик. Грядки с неизвестными Дун Каю растениями — как там говорил Цзюнь Цзэ, чемерица? — растили заботливые и умелые руки. Все травы и цветы были настоящие, не копии.

На юном мандариновом деревце победоносно сияли маленькие рыжие плоды — может быть, первые в его жизни.

Двери второго этажа защищал барьер, поставленный уже Цзюнь Цзэ, но вряд ли внутри находился он сам — скорее, хранил там какие-нибудь травы подороже или инструменты.

Дун Кай громко окликнул Цзюнь Цзэ, но ответа не услышал.

Главные двери не запирала ни задвижка, ни заклятье. Дун Кай сбил с сапога старый налипший снег и шагнул в пахнущий цветником тёплый полумрак.

Маленький круглый стол, по виду обеденный, а не письменный, был завален бумагами. От сквозняка несколько листов соскользнуло на пол. Дун Кай осторожно подобрал ближайший и положил на место, успев заметить, что Цзюнь Цзэ — если это была рука Цзюнь Цзэ — рисовал свободно и смело. Дун Кай предсказуемо ожидал увидеть зарисовки целебных трав, но Цзюнь Цзэ писал кривые улочки и десятки крошечных фигурок их жителей, рассеянных по городскому лабиринту. Под рисунками лежало несколько листов текста, записанного таким безумным почерком, что Дун Кай не разобрал бы ни слова, даже если попытался бы.

Дун Кай прежде никогда не входил в чужие дома без разрешения на обыск. Ни один документ не приказывал ему проверять жилище Цзюнь Цзэ, хотя, впрочем, и не запрещал. Но перед входом во внутренние покои Дун Кай несмело замер на миг.

Перед лицом колыхнулись тонкие занавеси — нет, не ткань, а гроздья цветов на длинных тонких веточках. Жаль было им навредить, но пройти, осторожно сдвинув их в сторону, не получалось: они упрямо липли к щекам, цеплялись за плечи, и Дун Кай взмахом кисти раздражённо прорезал себе проход.

— Господин Цзюнь! — крикнул он снова.

Внутри было совсем темно. Слабо светилась жаровня, но кипящий чайник больше угадывался по пыхтению. Под ногами всё время оказывались горшки с растениями — Дун Кай не понял принцип их расстановки, потому что принципа, очевидно, не было. Они стояли, кажется, прямо на ковре с густым ворсом.

Большая кровать в центре комнаты была удивительная — тоже совершенно круглая, он не видел таких прежде, — и настолько заваленная подушками и покрывалами, что самого Цзюнь Цзэ Дун Кай разглядел не сразу, сначала только голые белые ступни.

Цзюнь Цзэ лежал животом на самой большой из подушек посреди своего растрёпанного гнезда и, даже если и был слаб, то уж точно не умирал. Правая его рука пряталась где-то в складках одежд, зато левая лежала у головы, развёрнутая, как-то чересчур изящно, ладонью кверху. Пальцы тихо шевелились, будто Цзюнь Цзэ считал про себя или воображал невидимый музыкальный инструмент.

Если спит — пусть его.

Дун Кай вспомнил беспокойно, что ступает мокрыми сапогами по ковру. Без нужды он не хотел пятнать комнату.

Шагнув назад, он успел заметить скользящее движение над головой, но больше ничего не успел. Тонкая жёсткая петля захлестнула горло. Высокий воротник чиновничьего платья помешал нападению, и петля раздражённо скользнула выше, под самый подбородок. Дун Кай впился в неё пальцами, но она была слишком скользкая и гладкая, не уцепишься. Кисть слушалась плохо. Со второй попытки Дун Кай всё же призвал её и рассёк удавку духовной силой, но другая петля тут же затянулась на локте.

Высокий голос крикнул:

— Прочь!

Дун Кай громко закашлялся. Воздух — даже здешний воздух, влажный и тёплый — обжигал горло.

— Господин Дун, — прошептал Цзюнь Цзэ. — Чиновник Дун, слышите меня?

— Да.

— Не сердитесь на киноварную лозу, она просто меня защищает.

— Лоза? — Дун Кай медленно поднял голову.

Сверху, из темноты между потолочными балками, донёсся лёгкий свистящий звук, будто быстро протащили верёвку или зашипела обиженная змея. Балки так затянуло листвой, что разглядеть, что из этой зелени — лоза, Дун Кай не смог.

Цзюнь Цзэ, взмахнув рукой, затеплил свечи в бронзовом светильнике возле той части постели, что сегодня случайно служила ему изголовьем. Он был сильно бледен, куда хуже, чем прошлой ночью в пыточной, но держался на ногах относительно твёрдо. Он сменил одежду на чистую, построже, но всё равно странную — из-под густо-фиолетового проступало лазурное, — и наконец аккуратно причесался.

— Лоза не виновата: вы первый напали, — сказал Цзюнь Цзэ запальчиво, решив теперь, видно, сам атаковать первым, хотя глаза у него были испуганные.

— Я понял, почему вы не хотели пускать в свой сад старика Чжана.

— Вы меня искали, господин Дун?

— Фэйфэй сказал, что вы лежали как мёртвый.

— Ваш Фэйфэй — тупое ушастое дитя. А я довольно живучий сорняк — не умру так просто. Я спал. — Цзюнь Цзэ быстро скосил глаза, будто врал. Наверно, врал. — Вы-то почему ранены?

— Я не ранен. Просто растратил силу во время ареста.

— А рука?

— Так, мелочи. — Далась же им всем его рука. Дун Кай уже забыл про неё: старик Цао и вправду хорошо вправлял суставы.

— Вы, значит, поймали кого-то? Прямо здесь?

— Брат убийцы — разведчик с Пустошей. Он помог ей спрятать тело. Юй Чжилина убила мастерица иглоукалывания из «Лазурного рая», Ло Юань, — знаете её?

— Ло Юань убила? — переспросил Цзюнь Цзэ удивлённо. — Почему?

— Мои сослуживцы считают, что из ревности. — Сам Дун Кай в эту версию верил мало и хотел лишний раз понаблюдать, что скажет на неё Цзюнь Цзэ.

Вышло даже лучше, чем он ждал, — Цзюнь Цзэ только весело рассмеялся:

— А-Юань-то, из ревности? Бросьте! Она любила многих, принимала легко и отпускала легко. Учитывая, какие сочетания она предлагала когда-то мне, она бы и Чжилину скорее предложила поделиться прелестями новой девы.

— Вы с ней…

— О, нет. Не то чтобы я верен возлюбленным, как утка-мандаринка, но всё же предпочитаю, когда парное совершенствование, э, буквально является парным. — Цзюнь Цзэ безмятежно усмехнулся и сказал то, чего Дун Кай от него совершенно не ждал услышать, хотя сам думал об этом. — Ваш Чжилин, должно быть, явился к ней не в срок и услышал лишнее.

— Контрабанда? — спросил Дун Кай быстро.

Цзюнь Цзэ неопределённо повёл бровью.

На Пустошах контрабандой промышляли всегда. Разведчики — очень часто. Её высочество не так давно казнила нескольких виновных, и генерал Мин лет пятьдесят назад устраивал яростную чистку в своём отряде, но полностью задушить это бессмысленное зло было невозможно. Оно дотянулось, оказывается, и до самого Куньлуня. Ло Угуй, скорее всего, был не случайным соучастником преступления, а сам и убил — сестра искала для него покупателей на демонический товар, но проявила неосторожность, развлекаясь с очередным любовником.

— Сейчас перемирие с демонами — торговля и так разрешена, — сказал Дун Кай, ощутив вдруг безмерную усталость. — Что этим безумцам нужно?

— О да, торговля разрешена, — Цзюнь Цзэ глянул на него с омерзительной нежностью, будто снизошёл до ребёнка. — На паре официальных рынков. С чудовищным налогом. Чиновник Дун, много вы получаете на службе?

— Тридцать духовных камней.

— И вам хватает?

— У меня же нет восьмерых братьев.

— И желаний тоже нет? Вам не нужны средства на рестораны — а, я забыл, вы ничего не едите, — ну пусть на театры? На женщин, книги, тушь, в конце концов?

— Тушь на службе бесплатная.

Цзюнь Цзэ рассмеялся снова.

— А вы ведь так юны, чиновник Дун. Или вы так глупо беспощадны даже к себе как раз потому, что молоды? Но слушайте, — рука Цзюнь Цзэ выскользнула из глубин рукава, протестующе взмыла в воздух слишком красивым, слишком театральным жестом, и Дун Кай увидел на запястье тревожные чёрные полосы, — я ничего не говорил вам про контрабанду. В суде я свидетельствовать не стану, даже не надейтесь.

К чему теперь это запоздалое актёрство?

— Но вы же только что рассказали мне про Ло Юань нарочно, — сказал Дун Кай. В девицу Цзюнь Цзэ влюблён не был, но и ненависти никакой к ней не питал, и её судьба была ему безразлична, как и неведомого разведчика. Намекал на кого-то другого? — Ваша злопамятность всё ещё сильнее вашей осторожности. Не знаю только, кому вы больше хотите отомстить из здешних чиновников. Я бы сказал, Цзян Бэню, но заместитель Цзян из священного рода — он ненавидит демонов и даже ради невероятной выгоды никогда с ними не свяжется. Я бы поставил на Вань Фухэна.

— Вань Фухэн — ничто, но наверх не лезьте. Вы знаете, каким высокопоставленным гостям порой оказывала лекарские услуги Ло Юань?

— А вы? — выпалил Дун Кай, не успев толком понять, что говорит.

— А, вы заметили, — сказал Цзюнь Цзэ и рассеянно оглядел комнату, будто видел в первый раз. — Что ж, трудно не заметить. Без поддержки Третьей принцессы я бы не… да что там, выжил бы, конечно. Боюсь, я даже в Башне выжил бы. Но это было бы неприятно.

Его собственная духовная сила, которой он, видимо, питал цветы, не сливалась с силой принцессы, а змеилась струйкой поверх, как вьюнок по крепкой ограде.

— Почему её высочество не отпустила вас вовсе?

— Многих отпускал ваш судья Хэ? Она не станет с ним ссориться. — Цзюнь Цзэ медленно сел, провёл рукой над ключицами — там тоже были полосы, хотя Дун Кай был совершенно уверен, что грудь ему задеть не мог, даже кончиком кнута, да и полоски были чёрные, не багровые. Всё его проклятый яд, должно быть.

Цзюнь Цзэ спросил:

— Что вы хмуритесь? Ревнуете меня к своей принцессе? Не тревожьтесь, её наложником я никогда не был. Неплохой способ сделать карьеру, конечно, но только не при третьем высочестве, к тому же я совершенно не в её вкусе. Впрочем, взаимно. Честно сказать, у вас и то куда больше шансов.

— Что вы несёте! Я про ваши занятия целителя.

— Прошу, никогда не спрашивайте у меня, какую услугу я оказал принцессе как целитель.

— Я и так знаю, — сказал Дун Кай. — У Небесного Владыки вновь открылась старая рана, да? От отравленного копья. Её высочество может поступиться принципами только ради дочернего долга. С демоническим ядом можно бороться только другим ядом.

Цзюнь Цзэ прикрыл глаза и медленно лёг на бок, вновь как-то чересчур изящно вытянув руку, а вторую положив на грудь.

— Для мелкого чиновника вы знаете слишком много. Ах да, вы же и на свет появились при дворе. Сочувствую. Учитесь забывать, если вам позволят.

— Полно наставлять меня, — сказал Дун Кай. — В вашем-то положении…

Дун Кай с досадой тряхнул головой, которая немного кружилась. Он не думал, что так много сил потратил на построение с цилинем.

— Можете подать мне лекарство? — попросил Цзюнь Цзэ тихо. — Там, в шкафчике, слева… слева, чиновник Дун!

Дун Кай отдёрнул пальцы, уставился растерянно на резные створки, открыл наконец ту, что была со стороны его здоровой руки. Пузырьков внутри было несколько. Цзюнь Цзэ подсказал: «Жёлтый», и Дун Кай взял тот, что в полутьме больше прочих напоминал жёлтый. Под ноги подвернулся очередной цветок.

— Не трогайте крокус! — возмутился Цзюнь Цзэ. — Не знаю, когда я доберусь до Индии за новым, если вы уничтожите этот. Вы в бою ещё головой приложились?
Подумать только, вы начали путать право и лево. Это вы-то, чудовище, которое даже пороть умеет только как по линейке!

— Что это? — спросил Дун Кай, протягивая пузырёк. — Противоядие?

— Да. Угораздило же вас явиться, когда цветёт мой крокус!

— Я думал, вы уже подавили этот «Осенний иней».

— Не могу же я сделать это молниеносно, — сказал Цзюнь Цзэ сварливо, — у меня болит спина, и я хочу спать, но «Осенний иней» мне не вредит ничем, противоядие — это от «Покрывала ракшаси». Я и в прошлый раз из-за вас, господин Дун, не успел принять его вовремя.

— Из-за меня?

— В первые дни его нужно пить строго по часам. Я же попросил у вас свечи с делениями.

— Цзюнь Цзэ! — крикнул Дун Кай. — Вы можете говорить откровенно и просто? Хотя бы когда речь идёт о вашей жизни? Вы хотите сказать, у вас в теле сейчас два яда?

— Для простоты будем считать, что так.

— А на самом деле? Десяток? Дюжина?

— Ну нет, вводить больше пяти одновременно я ещё не пробовал. Это неразумно.

— Но почему вы их пьёте сами?

— А на ком ещё их испытывать? Я сто раз предлагал Бай Нань продать мне пару братьев, но глупая девица отказывается наотрез.

Дун Кай не успел возмутиться этой омерзительной идее — даже если она и была всего лишь шуткой, — потому что Цзюнь Цзэ вдруг с такой чудовищной силой стиснул халат на груди, что у него хрустнули костяшки пальцев. Мука его была неподдельной. Он чуть не выронил протянутый пузырёк, но всё же выпил, не пролив ни капли, и лишь потом позволил пустому сосуду выскользнуть из руки. Пузырёк тут же утонул где-то среди подушек.

Нужно было или спросить, чем ещё помочь, если уж он решил оказать милосердие преступнику — хотя вытягивать из Цзюнь Цзэ правду про яды было мучительно, — или уж уйти совсем.

Дун Кай спросил зачем-то:

— Это яд из царства демонов?

— Нет.

— Но название…

— А, просто глупое название. — Цзюнь Цзэ медленно, тяжело выдохнул, опустил ладонь к солнечному сплетению и полежал так ещё немного, потом спросил вдруг ровным, даже приветливым тоном: — Хотите мерзкого чаю?

Он приоткрыл глаза, но смотрел куда-то мимо Дун Кая.

Под потолком беспокойно шуршало. Змеиные шорохи уже не казались Дун Каю отвратительными. Но это всё: душный сумрак и запахи оранжереи, белые руки и переменчивый голос Цзюнь Цзэ, эта его до нелепости красивая, точно на сцене, поза в миг, когда странно даже думать о позе, этот неуместный чай — тревожило до боли в висках.

Дун Кай сказал: — Не нужно, я пойду, — и этого было вполне довольно, но отчего-то он добавил, будто чувствуя, что должен объяснить: — Это неправильно.

— Тогда принесите чаю мне, — сказал Цзюнь Цзэ беззастенчиво.

***
— Это неправильно, — сказал чиновник Дун — и остался стоять где стоял, стройный и прямой, как всегда, точно жердь проглотил. Он был, наверно, на ладонь ниже Цзюнь Цзэ, но так прямо держался, что всегда казался очень высок.

Перед глазами Цзюнь Цзэ стояло серое марево, будто на ресницах повисла паутина — или, как казалось какому-то поэтически настроенному идиоту лет двести назад, точно демоница накинула на него покрывало. По крайней мере, на этот раз слепота была неполной. Туман можно перетерпеть, жаль только, что от деревянного юноши из Дворца Правосудия остался один силуэт. Не различить уже, как он в гневной растерянности стискивает губы или хмурит высокий упрямый лоб.

— Что неправильно? — спросил Цзюнь Цзэ быстро. — В ваших бумагах написано, что говорить со мною запрещено? Или запрещено только пить чай?

— Нет, но… — чиновник Дун пришёл в замешательство.

В его уставе, или своде законов, или как там называлась бумажка, ничего такого, разумеется, не говорилось. Цзюнь Цзэ не был уверен, что его теперешнее положение вообще имеет какой-то официальный статус. Хотя нет, судья Хэ тоже никак не смог бы обойтись без документа. Возможно, были прецеденты. В прежние века, кажется, на Пустоши ссылали каких-то согрешивших небесных сановников?..

— В нашем положении не подобает излишне часто общаться друг с другом, — нашёлся чиновник Дун. Фраза была тяжеловесна, а его голос уныл. — Вы отбываете наказание, а я судебный чиновник.

Пожалуй; но чиновник Дун хотя бы не вызывал омерзения, как Вань Фухэн, и не наслаждался чужим позором, как Цзян Бэнь.

Чиновник Дун хотя бы помнил имена погибших — второе существо во вселенной, которое их помнило точно, после судьи Хэ, но перед Дун Каем Цзюнь Цзэ не испытывал такого обморочного ужаса. И даже не потому, что после Дворца Правосудия и нескольких часов в Башне ему уже нечего было бояться — нет, он и теперь всё так же боялся: стыда, боли, собственной слабости.

И вчера он долго проклинал чиновника Дуна, желая его душе сгинуть без перерождения, а в перерывах между проклятиями хохотал чуть не до слёз, и всё потому, что сдуру решил полюбоваться в маленьком зеркале на последствия порки и сначала едва шею себе не свернул, а потом, к несчастью, разглядел. О, у чиновника Дуна была идеально твёрдая рука, он расчертил ему спину безупречно ровными штрихами на совершенно одинаковом расстоянии друг от друга, и, если где рубцы и легли небезупречно, то только по вине самого Цзюнь Цзэ, который дёргался в цепях слишком сильно.

Дун Кай, чтоб его, был превосходный каллиграф, мастер рисованных кистью построений. Цзюнь Цзэ чудовищно хотел спросить у него про успехи в живописи — Великий Наставник сам был талантлив и покровительствовал художникам, — но боялся, что опять начнёт хохотать как безумный, не окончив вопроса.

На седьмой год Цзюнь Цзэ наскучили трёхголовые звери Пустошей, и новых ядов на демонических клинках всё не попадалось, либо у него никак не выходило про них узнать, а тем более изучить. Видно, долгая отупляющая тоска тому виной, что даже это невыносимое существо из Дворца Правосудия начало ему казаться временами невыносимо забавным.

Чиновник Дун так и торчал мрачной жердью посреди комнаты, и Цзюнь Цзэ сказал:

— Я умираю от жажды.

Это была правда: из всех неприятных последствий «Покрывала ракшаси» куда хуже резей в желудке, даже хуже проклятой, трижды проклятой в своей непредсказуемости полуслепоты была эта вечная жажда. Он бы пошёл во двор, упал лицом в снег и ел его пригоршнями, но надеялся, что чиновнику Дуну хватит человеколюбия, чтобы поднести ему чашку.

Чиновник Дун прежде помахал ладонью у него перед глазами.

— Я вижу, — сказал Цзюнь Цзэ, хотя уже не сколько видел, сколько угадывал чужую духовную силу.

— Это же обратимо? — спросил чиновник Дун хмуро.

— Да. Пройдёт самое позднее завтра. Чай, я вас умоляю.

Чиновник Дун принёс чай, неловко сел с краю, не зная, как подать чашку, — для этого нужно было наклониться, а он плохо умел гнуться. Так его когда-нибудь сломают. Кисточка — такая мелочь. Кисти — тоже дерево, конечно, но неживое, хрупкое.

Из-за упрямства чиновника Дуна Цзюнь Цзэ был совершенно уверен, что его истинное тело было сделано из бамбука, но нет — он пах тёплой, туманной сладостью, которая так мало ему шла. Значит, не померещилось в прошлый раз — всё же сандал. Впрочем, следовало ожидать, что Великий Наставник не держит в кабинете обычных бамбуковых кистей, они все там, поди, были из нефрита да золота с перламутром, странно, что сандал-то нашёлся.

Цзюнь Цзэ приподнялся на локте, забрал чашку. Потом выпросил ещё две.

— И себе налейте, — предложил он снова, сжалившись над чиновником Дуном. — Чай дрянной, как всё на Пустошах, но если вы опасаетесь яда, то не бойтесь. Вы же знаете, что даже Цзян Бэнь пока жив.

— Разве заместитель Цзян заходил к вам домой?

— Нет. И, да сохранит меня Гуаньинь, не зайдёт. В общем, я не ждал гостей, так что яда в чае нет.

Чиновник Дун помолчал и сказал даже с некоторым ехидством:

— Ну, в последнее-то время травите вы в основном себя.

— Справедливо, — согласился Цзюнь Цзэ весело.

Он слушал, как чиновник Дун гремит чайником, как бродит в неуверенности по комнате и замирает наконец возле разлапистой лиственницы из царства демонов, которая одна в здешнем климате росла радостно и бодро, без всякой помощи Цзюнь Цзэ, и вскоре должна была уже дотянуться до крыши.

— Да вы садитесь обратно, — сказал Цзюнь Цзэ, проведя ладонью по постели, — больше здесь некуда. Я забрал в спальню цветы со второго этажа — там слишком холодно.

— Они тоже нужны для опытов? — спросил чиновник Дун несмело.

Садиться он, разумеется, не стал — пил на весу под лиственницей. Цзюнь Цзэ слышал, как он быстро глотает, без удовольствия, но и без ожидаемого отвращения — искусству разбираться в сортах чая его, видно, не обучили как бесполезному для службы навыку, — представлял, как тревожно дёргается его кадык под высоким воротником.

— Некоторые нужны, — сказал Цзюнь Цзэ. — Некоторые просто мне нравятся.

Он вспомнил свой сад в Небесной столице и порадовался, что лежит с закрытыми глазами: под ресницами вдруг стало влажно. Перенести сад сюда невозможно, да и не выжил бы он здесь. Динсян честно приглядывала за растениями, но она была слишком неопытна. По крайней мере четверть его питомцев наверняка не пережила и первый год разлуки. Перед ними он был, пожалуй, виноват сильнее всего, хотя эти смерти ему не припомнил никто, даже цветочные духи: те, кто обрёл человеческое тело, быстро перестают считать своих братьев с корнями и стеблями равными себе.

— А киноварная лоза тоже полезна? Или это только для охраны? — Лоза успела придушить чиновника Дуна довольно сильно, но, к счастью, он не держал зла на неё.

— Лозу я просто люблю, — сказал Цзюнь Цзэ, улыбнувшись. — Она до ужаса зловредна — прелестное создание! Я её не просил защищать меня: это бесполезно, а в доме брать нечего, просто такой уж у неё нрав.

Чиновник Дун неопределённо хмыкнул. Его присутствие отчего-то ощущалось очень остро, хотя Цзюнь Цзэ уже начал соскальзывать в серую пропасть между мучительным бодрствованием с ядом в теле и порождёнными тем же ядом причудливыми снами. Чиновник Дун ухитрился не только руку покалечить, но ещё и потерять по меньшей мере треть духовной силы во время ареста — на кого он там нарвался вообще? Или просто был слишком молод и, при всей своей тошнотворной праведности, безрассуден?

Чиновник Дун спросил вдруг:

— Как вы теперь станете определять время? Свечей-то нет, да и всё равно вы деления не увидите.

— Теперь уже неважно, я выпил достаточно. Может, пойму наконец, чего не хватает в составе, чтобы восстанавливаться быстрее.

— Вы, значит, изобретаете новые снадобья.

— Иногда. Я могу выращивать противоядия в своём теле.

— Даже от того яда, которым отравили копьё? — в ровном голосе чиновника Дуна промелькнуло что-то смутно похожее на восхищение — наверно, он и сам не заметил.

В наивности своей чиновник Дун не мог и представить разницу между обычным хорошим ядом вроде «Покрывала ракшаси» и ядом, опасным для самого Нефритового императора. Цзюнь Цзэ и сам лишь догадывался, сколько мастеров создавали второй и сколько целителей сейчас работали над противоядием, пусть даже его собственный вклад был немал.

— Нет, я слишком жалок для него. И там нужны по меньшей мере десятилетия, — сказал он наконец.

Для каких-то из сотни составляющих нужен был целый век, чтобы вызреть, но вдаваться в подробности Цзюнь Цзэ не собирался.

Несколько раз за время ссылки за ним являлись посланники принцессы и ненадолго забирали в столицу — в бумагах этого не было, и чиновник Дун наверняка не знал. Для создания снадобья возвели небольшой дворец. Цзюнь Цзэ проверял травы, за которые отвечал, — наверняка не он один, но принцесса не хотела рисковать. Травы росли хорошо. Цзюнь Цзэ пытался не проклинать их за то, что они купаются в духовной силе, а его сад, наверно, умирает: в конце концов, не они были виноваты.

Чиновник Дун осуждающе вздыхал. Даже не видя, легко было представить, как он хмурится.

— Но эти ваши прочие яды — разве у лекарей нет способа создавать противоядия, не вредя самим себе?

— У вас нет способа арестовывать подозреваемых, не вредя самому себе?

Вздохи сменились пыхтением возмущённого ежа, но возразить чиновнику Дуну, видимо, было нечего.

— Вы надолго в малой темнице? — быстро спросил Цзюнь Цзэ, обрадованный его смятением.

— Пока не знаю.

— Оставайтесь подольше. Вы занудны, как комментарий к «Книге обрядов», но хотя бы во время порки не читаете мне наставлений. Цзян Бэнь в этом смысле невыносим.

Чиновник Дун снова промолчал.

— Вы идите, — сказал Цзюнь Цзэ, — я усну пока. Это от яда, но я не умру, не бойтесь. Хотя чего тут бояться? Если умру, заполните бумаги, вам не привыкать… Но я не умру, просто буду спать несколько дней. Лоза вас не тронет больше, я велел ей убираться, и вы тоже никого не трогайте, в саду тихо, просто идите спокойно.

Он попытался поднять ресницы. Всё оставалось мутным, серым, его резко бросило в жар, но зато боль ушла — вообще все разновидности боли, и это был забавный результат, даже, пожалуй, неожиданный. Он не надеялся на такую удачу. Возможно, новый состав наконец будет идеальным.

Но что-то ещё он хотел сказать перед тем, как уснёт, про какой-то компонент… нет же, зачем чиновнику Дуну слушать про составляющие для снадобья, а про лозу Цзюнь Цзэ уже сказал. Ах да, вот что он забыл:

— А ещё у вас шафран на поле халата.

— Вы же ничего не видите.

Даже силуэт чиновника Дуна был теперь неразличим, а голос звучал будто из какой-то бездны и дробился на два, настоящий и далёкое эхо.

— Я чувствую, — сказал Цзюнь Цзэ.

В каком-то смысле он даже видел — воображал красно-золотистые искры на чёрной ткани, будто наяву.

— Соберите его и продайте, не вздумайте стряхивать просто так, — велел он строго. — Он дорогой, как настоящее золото.

***
Цзюнь Цзэ проснулся от холода. Зябнущие пальцы и вечно ледяной, как у собаки, нос люто раздражали его все годы на Пустошах, но теперь это был добрый знак того, что яд обезврежен: от «Покрывала ракшаси» лихорадило бы, а сейчас только шею слегка жгло. Ци текла по меридианам относительно ровно. Он повёл плечом — спина ещё ныла, но слабо, даже слишком слабо. Сколько вообще дней прошло?

Он стремительно сел, скинув на пол две подушки, призвал с полки пустую склянку, прокусил палец — вспоминать, где ближайший нож, было смертельно лень, — и стал с наслаждением смотреть, как кровь капает в сосудик. Кровь была безупречного цвета, и каждую каплю Цзюнь Цзэ видел отчётливо и любовался каждой, будто увидел кровь впервые. Противоядие тоже станет наконец безупречным. Хоть какая-то польза от растраченных без толку лет. И хватило же удачи, чтобы вырастить травы для «Покрывала» в этой промёрзлой, гиблой почве!

Цзюнь Цзэ запечатал сосудик и, слизнув последнюю каплю с пальца, глянул на оранжерею. Все цвета сделались яркими и чистыми: тёплые тона глины, нежнейшая зелень селадона, розовый, как облака на рассвете, оттенок лепестков «улыбки Будды», густые глянцевитые тени на листьях пальмочки.

Шея слева всё ещё горела — так не должно быть.

— Проклятье, — сказал Цзюнь Цзэ.

Он знал, что это не яд, а печать узника, просто не хотел проверять.

Печать никогда не причиняла настоящей боли — могла, конечно, и превратилась бы в орудие адских мук, если бы он вздумал бежать, но до побега из здешних краёв мог додуматься только идиот, ну или существо с огромной духовной силой. Таких, впрочем, и из Башни не выпускали, и запечатывали понадёжнее.

Жжение означало лишь изменения в приговоре — изменения, которых пока не должно было быть.

— Да что вам ещё нужно? — яростно забормотал Цзюнь Цзэ сквозь зубы. — Я вообще был в спячке — что я, по-вашему, мог сделать? Чиновник Дун не может ошиба…
Нет, печать не уймётся. Спасибо, что хватает совести извещать преступника. Очень заботливо.

Он резко выдохнул и прикоснулся пальцами к шее. Перед глазами высветились знаки — он прочёл их как-то обрывками, наискось: «…по причине тяжкого недомогания… отменить…», беспомощно выругался, перечитал.

— Я тебя убью, мерзавец, — сказал Цзюнь Цзэ тихо.

Он вскочил с постели, запнулся о подушку, пинком ноги вышвырнул её за пределы комнаты и остался стоять, схватившись рукой за лоб и нелепо раскачиваясь из стороны в сторону.

Беспокойно зашуршала лоза. Юные синие пионы в ужасе сжались, чувствуя яростное биение его ци.

— Ничего, ничего, — сказал он бедняжкам, но знал, что они не перестанут трепетать, пока он сам не успокоится, потом велел лозе: — Отыщи-ка вино, что ли. Мы выберемся отсюда. Ничего. Проклятый ублюдок.

Среди густо-синего и молочно-белого, льдистой зелени и заревых облаков сверкало золото — на самодельном подносе из аккуратно сложенного листа бумаги переливались искорки шафрана. Чиновник Дун собрал всю пыльцу с одежды до последней крошки, не иначе как духовной силой, и оставил здесь, ещё и заботливо укрыл защитным барьером — от сквозняка, что ли?

— Взяткой счёл, да, маленький тупица? — прошептал Цзюнь Цзэ. — И взятками моими брезгуешь.

Лоза потёрлась о его запястье, как кошка трётся головой, ласкаясь. В руку скользнул кувшин — надо же, эта дурочка отыскала его так быстро, да ещё кувшин, запропастившийся куда-то аж летом. Вино, которое старик Цао добывал в какой-то деревне поблизости, ничем невозможно было улучшить, как, впрочем, и испортить — хуже всё равно некуда. Цзюнь Цзэ нагрел его над жаровней и, зло рассмеявшись, взмахом руки высыпал весь шафран в вино. Дешёвое пойло засияло янтарём, как на царском пиру.

— Ваше здоровье, чиновник Дун, — прошептал Цзюнь Цзэ, — чтоб вы провалились в преисподнюю.

Chapter 2: Часть 2

Chapter Text

Старик Цао дежурил у ворот малой темницы — не просто так торчал, а при оружии, подумать только! Но Цзюнь Цзэ он пропустил, не сказав ни слова, и докладывать не пошёл: то ли слишком к нему привык, то ли промолчал назло новому начальнику.

Чиновник Дун сидел, разумеется, в кабинете, подперев щёку рукой, и разглядывал начертанную в воздухе карту.

Цзюнь Цзэ дома чуть ли не трижды поклялся себе, что станет держаться с достоинством, но глядеть на равнодушное бледное лицо чиновника Дуна оказалось так нестерпимо, что он выпалил с порога:

— Как вы посмели вмешаться в мой приговор!

Чиновник Дун отлепил от лица руку с лёгким смущением, будто стеснялся своей мальчишеской позы. На скуле всё равно остался след от твёрдых костяшек.

— Я попросил отсрочку наказания в пятом месяце, потому что вы тяжело больны от последствий яда, — сказал он размеренно. — Не могу же я подвергать вас порке, когда вы и так при смерти. Это воздаяние, а не казнь. Мне и в прошлый раз следовало заметить…

— Я не при смерти. Я же вам сказал, что сплю!

— Вы довольно часто лжёте. И я не знал, сколько вы проспите и как скоро я получу ответ. Мне ответили быстрее, чем я думал.

— Вы продлили мою пытку ещё на полгода! И почему вы думаете, что год спустя во мне не будет яда?

— Что будет год спустя, посмотрим через год, — сказал чиновник Дун стоически.

— Сколько дней я проспал?

— Девятнадцать с половиной. Отойдите, вы сейчас испортите мне карту.

Цзюнь Цзэ глянул на его творение — не узнал ни единой деревушки или оврага, потому что в картах не понимал ничего, а местными названиями не интересовался. Какое-то селеньице без затей именовалось Кривым. Цзюнь Цзэ хлестнул рукавом по знакам, начертанным духовной силой чиновника Дуна, но они, вздрогнув, тут же упрямо вернулись на место.

— Не трогайте, — нахмурился чиновник Дун.

— Вы правы, — сказал Цзюнь Цзэ сквозь зубы. — Вы как были вещью, так и не перестали ею быть, потому и на собственное тело вам наплевать. Но своим я буду распоряжаться как захочу.

— Вы распоряжаетесь им очень дурно. Выйдите из кабинета.

Выражение лица чиновника Дуна не поменялось. Может, только растрёпанная бровь чуть вздрогнула. Что он сделает, если вцепиться в его халат, рвануть до хруста, стащить негодяя со стула?

Цзюнь Цзэ шагнул вперёд и наткнулся на невидимую преграду.

Чиновник Дун сам вскочил на ноги, сказал:

— Вон.

— Дун-сюн! — заорала Бай Нань, влетая в кабинет. У чиновника Дуна на щеках проступили злые желваки. — Ой, простите, начальник Дун! Зверь издох, что с ним дальше делать?

— Как издох?

— Я его не трогала, вот честно, только связала.

— Кровоизлияние в глаза есть? — спросил Цзюнь Цзэ. Запоздало догадался, что голос его, должно быть, звучит воодушевлённо, а то и радостно, потому что Бай Нань и чиновник Дун оба уставились на него: она, хихикая под нос, глядела с опасливым любопытством, как на безумца, чиновник Дун обречённо хмурился. Потом он решительно шагнул к дверям.

Цзюнь Цзэ сказал ему в спину:

— Это подопытный зверь.

Деревянная спина вздрогнула.

— Что?

— Демоны испытывают на них боевые яды. Если не верите мне, выпишите себе лекаря.

Чиновник Дун молчал — возможно, подсчитывал, через сколько месяцев получит ответ при самом благоприятном стечении событий.

— Я могу посмотреть, — быстро предложил Цзюнь Цзэ, тут же прибавил: — Труп разложится через пару больших часов, — и по тому, как чиновник Дун печально повёл плечом, догадался, что тот знает: верно, видит тварей не в первый раз.

— Как я уже устал от вас, — проговорил чиновник Дун с искренностью, которая отчасти даже вызывала сочувствие.

— Взаимно, — сказал Цзюнь Цзэ. — Ну или хоть заройте его подальше от темницы, он завоняет сейчас.

На всякий случай он призвал из цянькуня фартук.

***
Мёртвый зверь — противоестественная смесь оленя с волком с мощной грудиной и странно тонкими, длинными ногами — не просто вонял, а смердел так, что мог убить и без всякого яда. Дун Кай порадовался своей нечувствительности к запахам, но скоро и она перестала спасать, старик Цао едва чувств не лишился, и только сияющий Цзюнь Цзэ крутился вокруг туши, будто в танце. Он подвязал рукава, но нос и рот даже не пытался закрывать.

К счастью, он всё делал стремительно и органы, нужные ему для изучения яда, — Дун Кай не стал вглядываться, что именно это было, — тоже извлёк почти мгновенно, махнул рукой на останки:

— А это забирайте.

Дун Кай переместился на пару десятков ли — дальше без отряда ходить не следовало, — в несколько взмахов кисти рассёк землю и сбросил тушу в ровную яму неподалёку от двух предыдущих, ещё одним движением завалил её пластами мёрзлой земли и снега. Слава небесам, что он мог не прикасаться к чудовищу руками, но, применяя духовную силу, он слишком близко подпускал к себе здешнюю тёмную ци, слишком пристально вслушивался в неё. Он подумал, что для очищения разума нужно сесть за картину, как вернётся, — он часто рисовал вместо медитации, — и тут же представил, как напишет здешний пейзаж с тёмным лесом на горизонте, вообразил, как из злых острых росчерков туши вырастают пихты, кривой, но цепкий бересклет, ещё какие-то растения, названий которым он не знал, а может, даже и не видел их никогда. Образы были чужие, и замысел чужой. Дун Кай быстро прочёл сутру, и картина растеклась по воображаемому листу уже безвредным тёмным пятном, но тревога не прошла окончательно.

Никогда ещё малая темница не казалась Дун Каю настолько уютной.

Одежду он на всякий случай очистил с помощью духовной силы и никакого запаха больше не чувствовал, но это не значило, что его не могут почувствовать другие. Он осторожно поднёс к носу край рукава, и в этой нелепой позе его застал Цзюнь Цзэ, который невовремя выскользнул из мертвецкой.

— Не волнуйтесь, — сказал Цзюнь Цзэ весело, — вы почти безупречны.

Дун Кай быстро заложил руку за спину, мысленно отругав себя за глупый, чуть ли не испуганный жест.

— Почти?

Цзюнь Цзэ привалился плечом к косяку, скрестил руки на груди:

— Ваша шапка чудовищна, да и наряд тоже.

Сам Цзюнь Цзэ сиял, как дух свечи: жёлтый халат в густой вязи тёмно-рыжего узора, вокруг пояса повязан широкий кусок золотой ткани. На нём тоже было несколько пятнышек, но не узора — засохшей крови.

— А вам не жалко пачкать одежду? — спросил Дун Кай.

Цзюнь Цзэ дёрнул плечом:

— Это рабочий фартук. Я, как покинул древнее кладбище, где рос, поклялся, что по доброй воле больше не надену обноски. Очистить нетрудно.

Он еле заметно шевельнул пальцем, и фартук исчез.

Малая темница была как будто пуста. Дун Кай не чувствовал рядом ничьей духовной силы, кроме расцветшего от работы Цзюнь Цзэ. Старика Цао он отпустил до рассвета в деревню, где жили его дочь с зятем, — заодно расспросит, не видели ли новых зверей; на воротах его сменил Фэйфэй.

— А где Бай Нань? — спросил Дун Кай, хотя догадывался.

— Варит суп.

Бай Нань почти каждый вечер укрывалась на заднем дворе, бранилась и причитала, пытаясь сберечь чахленький огонёк под котелком с мелкой куропаткой или зайцем с Пустошей — пламя здесь было только тень пламени, а зайцы все тощие и злые, с отслаивавшейся комками шкурой, и ещё при жизни походили на восставших мертвецов. Впрочем, Дун Кай не проверял, насколько они были живы перед тем, как их убивал меч Бай Нань. Он даже не был уверен, что она убивала мечом, а не рвала им глотку зубами. Он только пару раз делился с ней огненными талисманами, устав от её стенаний.

В мертвецкой за спиной Цзюнь Цзэ тоже что-то варилось и кипело, поуспешнее, чем у Бай Нань.

Дун Кай кивнул на котелок:

— Скоро закончите?

— К часу Быка самое раннее. Но я вам и сейчас могу сказать почти наверняка: это новый яд, нам очень повезло его найти. Не лучший образчик, а неудачная проба, раз подопытного выкинули, но я и по неудачной попытке многое могу угадать.

Дун Кай глянул украдкой на безмятежное лицо Цзюнь Цзэ, на белые, точно фарфоровые руки, не изуродованные больше чёрными следами. Спорить вновь не хотелось, но пришлось спросить:

— Вы же не собираетесь его испытывать?

— Собираюсь, разумеется. Ну, погодите беситься, пока не на себе. Мышей наловлю. Я же не самоубийца, чтобы пить невесть что без толкового противоядия.

Дун Кай не стал уточнять, что в его глазах Цзюнь Цзэ вёл себя как самоубийца почти всегда. Хуже всего было сознавать, что отчасти Дун Кай сам мог понять эту исследовательскую страсть, как бы ни осуждал её.

— У меня осталась вторая жаровня, — Цзюнь Цзэ обвёл мертвецкую великодушным жестом, — могу вам тоже суп сварить. Я готовлю лучше Бай Нань.

— Суп вперемешку с ядом?

— Полно, чиновник Дун, у меня же две жаровни и два разных котелка. Мяса вот нет, только корни таро с бамбуком.

— Это третья находка за девятнадцать дней. Смотрите, — Дун Кай снова призвал и развернул карту. Цзюнь Цзэ равнодушно скользнул по ней взглядом. — Вот мои красные метки — это где находили зверей.

— Я не разбираюсь в картах.

— Ну, вы же и так видите, как мал этот круг. Первый зверь был уже мёртв, когда старик Цао на него наткнулся. Второй одиннадцать дней назад напал на деревню, и нам с Бай Нань пришлось его убить на месте. Третьего она сегодня изловила живым, да вот, к несчастью, он у нас на глазах издох. Самих демонов, правда, поблизости никто не видел.

— Говорю же, это неудачная проба. Их просто выкинули. Наблюдали за ними потом, за сколько времени издохнут, — это нетрудно сделать.

— Я не нашёл отслеживающей метки. Но да, сотворить её легко, и убрать тоже.

— Вот что я снял с рога, — улыбнулся Цзюнь Цзэ и вытащил из мешочка на поясе маленькую подвеску из чёрного камня. — Вам понравится.

— Бирка?

— Даже не духовная метка, а доказательство вещественнее некуда. Как говорится, «нужны свидетели и улики»? Не уверен, что найдёте свидетелей, но улика налицо. Ещё, хоть я и не закончил проверять, могу сказать вам заранее: в новом составе яда есть семена чёрного шлемника.

— Они редкие?

— Не очень. Дорогие, но не дороже приличного женьшеня.

— Тогда чем они нам помогут?

— Они растут сейчас только в Небесной столице. На официальных грядках, так сказать, — в Садах Сюаньпу и ещё в паре мест. Чиновник может, конечно, их купить и привезти на землю, но даже для покупки нужно разрешение по всей форме, с печатями, прям как вы любите.

— И если бы я, например, захотел, чтобы моё прошение одобрили, какую причину мне нужно было бы указать?

— Болезнь. Я попозже вам набросаю примерный список… А вообще, вы же можете узнать во Дворце Медицины, кому они выписывали разрешения за последние лет двадцать?

— Могу даже за пятьдесят.

Цзюнь Цзэ расхохотался:

— О, тогда удачи вам! Ждать будете ещё лет пятьдесят.

Что его каждый раз так веселило в этих свидетельствах невыносимого легкомыслия?

— Они не хранят запросы за пятьдесят лет?

— Ну, в том, что они их не хранят, они вам признаются только под пыткой, а вот искать будут долго.

— Не понимаю, в чём их беда, — проговорил Дун Кай раздосадованно. — Им шкафов не хватает или прислужников?

— Вашего чувства долга им не хватает, — у Цзюнь Цзэ от смеха даже повлажнели глаза. Он промокнул ресницы рукавом.

Ещё что-то беспокоило Дун Кая, и чем мучительнее он пытался понять, что это, тем сильнее запутывался в тревоге. Чёрные тени пихт, близость тёмной ци? Не улыбки же Цзюнь Цзэ.

Чужая сила — невеликая, но отчётливая — скользнула напористой струйкой в холодном душном воздухе.

— Демоны, — проговорил Дун Кай тихо.

— Нет, — быстро сказал Цзюнь Цзэ, — вам померещилось.

— Тут не перепутать. Не выходите пока на улицу.

— Это не то, что вы думаете! — громко сказал Цзюнь Цзэ ему в спину.

Первым делом Дун Кай подумал о мирном варианте — о жителях Хэйгоу, деревушки, населённой в основном демонами и полукровками от связей демонов с местными духами. Потомки беженцев какой-то из предыдущих войн, все они были пугливые, тихие, задавленные несчастьем даже не своим, а наследственным, и валились на колени, стоило Дун Каю поднести руку к поясу. Он пробовал закладывать руки за спину, но не помогло.

Должны ли они подчиняться царству демонов или небесному царству, он не сумел понять: деревни Хэйгоу не существовало ни в одном документе. Вот овраг, в честь которого они звались, на карте был, только не чёрный, конечно, а бело-серый, засыпанный снегом. Второй, бешеный зверь не перебрался через овраг, и потому напал на соседнюю деревню, но в Хэйгоу тоже перепугались.

Если они снова увидели что-то, пугавшее их сильнее, чем чиновничье платье Дун Кая, они могли прийти к нему. Ночью? Что ж, они трусливы, а ночь любят по самой своей природе… Но зачем прятаться?

Во дворе было тихо. На заднем — наверняка: Бай Нань, конечно, возится с супом, но чужака буквально у себя на глазах не упустит. Нет, они стояли бы на дворе на коленях, если уж не решились бы войти. И Фэйфэй доложил бы…

— Фэйфэй! — позвал он громко.

У ворот никого не было.

Невидимая тень Башни за спиной давила на сердце, как проклятие. Дун Кай оглянулся невольно. На верхних этажах — в темноте он не смог их пересчитать — тревожно метался багровый свет. Такое порой случалось, и выглядело страшнее, чем было на самом деле.

«Иногда они пытаются вырваться, — сказала её высочество, когда Дун Кай в юности испугался этого света. — Конечно, пытаются. Но они не смогут. Ради этого мы существуем».

Будь его воля, Дун Кай перенёс бы Башню из здешних мест, и без того гиблых, но куда? Сумел бы иной край, полный благодатной духовной силы, очистить энергию ненависти или сам, отравленный, медленно превратился бы в новые Пустоши?

Глядя, как по сугробу скачут всполохи, Дун Кай вспомнил про сторожку. Старик Цао ворчал, что круглый день стоять под снегом невыносимо, — это было справедливо, и Дун Кай попытался создать хижину, но зодчим он, увы, не был и никогда прежде не возводил духовной силой здания без чужого чёткого плана. Сторожка оказалась дальше от ворот, чем нужно, и была не хижина даже, а скорее четыре не очень прямых столба под навесом. «А всё ж таки крыша, — сказал старик Цао удовлетворённо, — достроим». В деревне второй дядюшка зятя пообещал ему раздобыть доски.

Дун Кай бросился в сторожку.

Внутри два юных голоса стонали, охали, шептали, задыхаясь: «Да тише ты!», «Скорее!..»

Пола у сторожки тоже почти что не было, и они каким-то чудом сплелись на весу, опираясь на столб. Дун Кай разглядел только тощие ягодицы Фэйфэя и острые коленки девицы, которая яростно скрещивала ноги у него на поясе. Он вытянул Фэйфэя кнутом поперёк спины, и любовники расцепились, отпрянули друг от друга.
Фэйфэй попытался, всхлипывая, натянуть штаны, но запутался. Девица одёрнула юбку стремительно, хотела выскользнуть наружу, но Дун Кай ей не позволил. Наткнувшись на преграду, она снова вжалась спиной в столб и уставилась на Дун Кая перепуганными злыми глазами. Поверх пёстрого платья на ней была жилетка из драного меха — не иначе как всё из тех же полудохлых зайцев.

В темноте Фэйфэй с девицей, оба маленькие, худые и лопоухие, казались чуть не братом с сестрой, хоть и были из разных рас — Дун Кая даже передёрнуло на миг. Здешние мелкие демоны, вроде жителей Хэйгоу, отличались от духов летучих мышей из окрестных пещер только свойствами ци, но не наружностью.

— Вот как ты, значит, дежуришь? — спросил Дун Кай сквозь зубы.

Он ещё пару раз хлестнул Фэйфэя по заду. Фэйфэй рыдал и просил прощения, хотя Дун Кай не понял, у него или у девицы. Может, сразу у обоих.

— Он меня совратил и притащил сюда, — заявила девица отчаянно.

Фэйфэй от внезапного предательства даже плакать перестал, только прошептал горестно:

— Тин-эр!..

— Не выдумывай, да ещё такую чушь, — сказал Дун Кай. — Как твоё имя?

— Итин.

— Из Хэйгоу?

— С Грозовой горы. А что я сделала-то?

Она потупилась и стала ковырять когтем поношенный ремешок на жилетке.

— Чиновник Дун, не сердитесь! — громко сказал Цзюнь Цзэ снаружи. — Сейчас же перемирие — разве Фэйфэю нельзя с ней видеться?

— Да пусть хоть в жёны берёт, — пожал плечами Дун Кай, — но не в дозоре же.

Цзюнь Цзэ шагнул внутрь, и вдруг Итин завизжала так страшно, что Фэйфэй отлетел к противоположному столбу, и даже Дун Кай невольно вздрогнул. Его самого она тоже боялась: и чиновничьих одежд, и кнута в его руке, но Цзюнь Цзэ напугал её до полусмерти.

— Что с тобой? — спросил Дун Кай быстро. — Он просто целитель — он тебя не тронет.

Итин метнулась прочь, но он поймал её за пояс.

— Что он тебе сделал?

— Подумать только, — вздохнул Цзюнь Цзэ, — до чего я дожил. Раньше я не вселял такой ужас в юных дев. Ты этого боишься?

Он медленно раскрыл ладонь с чёрной биркой.

Итин вцепилась в плечо Дун Кая. Её взбудораженная ци почти причиняла боль — отчаянный страх, любовный жар, жажда бегства, — но оттолкнуть её было жалко.

— Ты уже видела такие? — спросил Дун Кай. — Или только чувствуешь?

Итин кивнула, часто задышала ему в спину.

— Цин-мэймэй пропала, — забормотала она невнятно. — Потом её нашли. С этим чёрным камнем. В наших горах таких нет. И Цин-мэймэй почернела вся. И её рвало кровью, мы подумали, она совсем умерла, а она встала и покусала ещё братишку своего, как собака бешеная.

Дун Кай ошеломлённо встряхнул головой.

— Не могут же они испытывать яд на своих?

Цзюнь Цзэ усмехнулся:

— Отчего же? Все могут, и все это делают. Смертные умирают слишком быстро, а небожителей много не достать, кроме пленных солдат. Детишки вроде этих, — он кивнул на Итин, которая отлипла от Дун Кая и робко протянутую руку Фэйфэя так и не взяла, — главный расходный материал. Мышки, травки, демонята, чудища.

У Цзюнь Цзэ, вспомнил Дун Кай внезапно, по документам не было ни детства, ни ранней юности — никакого прошлого до поступления на службу. Впрочем, нередкий случай среди земных бессмертных.

— Тин-эр, — спросил Цзюнь Цзэ мягко, — давно заболела твоя Цин-мэймэй?

— В прошлом году.

— А потом что с ней случилось?

— Дядя её убил, — пожала плечами Итин. — Я же говорю, как бешеная была. Жалко её, конечно, было, но что поделать.

— Опять идеальных солдат растят, — сказал Дун Кай сквозь зубы. — Когда же уймутся?

— У нынешнего Владыки демонов внезапно закончились братья. Вы, чиновник Дун, не понимаете, до чего несчастному скучно теперь. Тин-эр, а что с малышом?

— Он тоже чернеть начал, и тогда матушка его задушила. А где вы нашли бирку?

— Сняли с бешеного оленя, — сказал Цзюнь Цзэ. — Отравленных зверей у вас не водится?

Итин помотала головой:

— С прошлого года у нас больше ничего не случалось. Но мы живём далеко, я сюда ходила просто… не буду больше.

Она вдруг сама протянула руку и схватила Фэйфэя за ухо, но не дёрнула, а стала ласково растирать между пальцами.

Подбежала Бай Нань, глянула укоризненно на юнцов и вздохнула:

— Опять она к нам шляется… Хоть бы демоническую силу свою глушила, что ли.

Дун Кай вспомнил фразу из какого-то учебника, что при соитии демонам, как и лисицам, особенно трудно скрывать свою ци, и прокашлялся. С демонами он сталкивался — не с врагами на поле боя, конечно, лишь с отдельными преступниками, — но прежде они только дрались и убегали.

— А этот тупица, — Бай Нань ткнула пальцем в грудь Фэйфэя, — уверен, что вы из кабинета всю ночь не выйдете, как вчера и позавчера.

— Чиновнику Дуну стоит почаще и посмелее менять свои привычки, — вставил Цзюнь Цзэ с любезной улыбкой.

— Я что пришла-то, — Бай Нань уперлась руками в пояс, — начальник, я там поймала бродягу. Не знаю, что с ним делать. Пока заперла в камере, но я не думаю, что опасен. Скорей уж, наоборот, это на него напали.

***
— Вам нужен способ быстрый или безопасный? — спросил Цзюнь Цзэ деловито, расчехляя иглы.

Пленник — хотя теперь уже скорее подопечный лекаря, — серым ворохом истрёпанных одежд лежал всё на той же злосчастной лавке из пыточной, которую Бай Нань перетащила в приёмный зал, поближе к относительному свету и теплу.

— Безопасный, конечно, — сказал Дун Кай.

— Разумно, — усмехнулся Цзюнь Цзэ и стал втыкать иглы в голову неподвижного бродяги. Дун Кая изумила даже не стремительность — судебные лекари из Дворца тоже выполняли работу быстро, — а изумительная небрежность его движений, наверняка обманчивая. С такой лёгкостью оправляют причёску или смахивают пыль с рукава.

Цзюнь Цзэ предупредил:

— Только теперь он очнётся не сразу.

— Да пусть хоть девятнадцать дней спит. Бай Нань, где ты его нашла?

— Я не совсем его нашла, — Бай Нань глянула на бродягу с состраданием. — И не поймала. Ну, так, за плечо схватила только, когда он затопал прямо к темнице. Он, видите ли, пришёл сам, я даже решила сначала, что с жалобой, но он такой странный: ци взбаламучена, сам бормочет что-то непонятное. Он лис, да? Давно не видала их.

Бродяга был высок и не так изящен сложением, как обычно лисы, — хотя он страшно исхудал, ещё заметно было, что когда-то это был статный, плечистый мужчина с широкими ладонями и крупными ступнями. Левая была боса и сильно обморожена, лёгкая туфля на правой ноге почти развалилась. Одежду будто морозный ветер трепал много дней подряд, но ткань… Дун Кай коснулся рукава: парча, некогда, вероятно, бледно-розовая, была тончайшей выделки, с узором из цветов и птиц. Цзюнь Цзэ тоже посмотрел, чуть скосив глаза:

— Парча из Южного моря. Бай Нань, ты как-то спрашивала, как одеваются модники в столице — не как я, увы, у меня вкус лучше. Вот тебе пример, только устаревший лет на сорок.

Бай Нань спросила беспокойно:

— Он тяжело ранен?

— Хвосты подрастерял, — усмехнулся Цзюнь Цзэ.

Он осторожно убрал с лица бродяги спутанные волосы. Под ними была белая заиндевевшая маска, точно он замёрз насмерть уже несколько дней назад. Только отчаянное биение ци и редкие слабые стоны мешали принять его за мертвеца.

Дун Кай понял с изумлением, что хорошо помнит его лицо, хотя сейчас оно казалось лишь бледной тенью прежнего.

— Господин Цю, — сказал он негромко. Окликать по-настоящему не хотел — просто назвать имя для Бай Нань и Цзюнь Цзэ, но несчастный на лавке вдруг дёрнулся и разлепил белые ресницы.

Да, то же лицо, что на портрете: крупные, но правильные черты, большой подвижный рот, очень светлая радужка, только на старом портрете рот широко улыбался, а глаза светились золотом.

— Не может быть, — изумилась Бай Нань. — Начальник Цю пропал же.

— Ничего удивительного, — сказал Цзюнь Цзэ. — Или у вас тут бегает много хулицзинов из знатных древних родов? Если он пропал на Пустошах, вовсе не странно, что он нашёлся здесь же.

— Вы слышите меня, чиновник Цю? — спросил Дун Кай, склонившись над лавкой. — Можете говорить? Кто напал на вас? Цю Янин!

Прозрачные глаза, из которых зима высосала последние остатки солнца, глядели на Дун Кая, будто не веря.

— Кто вы? — прошептал Цю Янин.

— Дун Кай, следователь из Дворца Правосудия, временный начальник малой темницы.

Единственная слезинка медленно сползла к носу Цю Янина. Он поджал колени и закрыл глаза снова.

Цзюнь Цзэ сказал насмешливо:

— Вы никак не могли назваться покороче? Слишком много сведений для его несчастной безумной головы.

— Но начальник Цю был такой любезный, — Бай Нань всё еще в изумлении качала головой, — весёлый.

— Идеальный набор качеств, если хочешь убиться на Пустошах, — подытожил Цзюнь Цзэ, пряча свёрток с иглами за пазуху. — Однако должен сказать, он более живуч, чем ждёшь от юноши из приличной семьи. Я полагал, он и очнётся-то самое раннее завтра. Да и продержаться, подумать только, несколько лет в этой глуши, когда тебя медленно жрут…

— Тридцать шесть лет, — сказал Дун Кай. — Он исчез в четыреста шестнадцатом.

***
Суп вышел густой и нежный, в самый раз для холодов, а чиновник Дун смотрел, как Цзюнь Цзэ ест, едва ли не с ужасом. Правда, что ли, Дун Кая отвращал вид любой пищи, или просто не нравилась идея ужинать в мертвецкой? Но, во-первых, на стол для осмотра покойников Цзюнь Цзэ тарелки не ставил, раздобыл под них табурет, а во-вторых, ужинать надо в любых условиях, пока получается: следующего раза может и не быть.

Цзюнь Цзэ пока ещё не встречал созданий, которых невозможно убедить в правдивости этой мантры — ну кроме собственно мертвецов и призраков, хотя, впрочем, и призраки жрали жадно, просто пищу другого рода.

— Берите, пока суп горячий, — сказал Цзюнь Цзэ, великодушно подвигая вторую тарелку на дальний край табурета.

Дун Кай шевельнул рукой в неопределённо-любезном жесте — не то отказался, не то отложил пока. Но пусть не надеется, что от него отстанут.

— А господину Цю ещё нельзя есть? — спросил Дун Кай.

— Бай Нань пока просто передала ему духовной силы, это лучше. Пусть лучше отдохнет. Завтра приготовлю ему травяной отвар.

Перед тем они думали перевести Цю Янина в дом Цзюнь Цзэ, где было потеплее и лекарства под рукой, но несчастный пришёл в безумный ужас от одной мысли, что придётся выйти из малой темницы в леденящий холод ночи, а в объяснения Дун Кая, что можно легко переместиться с помощью кисти, даже не выходя за дверь, он не поверил. Вообще, кажется, любые сильные заклятия, особенно пространственные, его пугали тоже.

Потому одну из комнат поменьше они просто отогрели талисманами и уложили Цю Янина на старом тюфяке. Цзюнь Цзэ поделился частью своих подушек — нет, всё же этой ночью он сделался чрезмерно щедр!

Но Цю Янина можно было пожалеть хотя бы ради памяти его матери.

Цзюнь Цзэ спросил, заставив себя оторваться от супа:

— Он ведь сын покойной госпожи Цю, Чжань Си?

— Да. Вы знали её? — Голос Дун Кая благоговейно дрогнул.

— Встречал лишь однажды — и много слышал о её делах, как и вы, должно быть. Одно из благороднейших созданий в этом мире.

Цзюнь Цзэ знал, что до самой смерти её не забудет: её лучистые глаза, ласковые руки, благородную, тихую, полную достоинства красоту. Он много слышал про «Бодхисаттву из Тушаня», но слухам не верил — в юности он вообще не слишком верил в существование бескорыстного добра, — пока не встретил её в лагере беженцев после третьей битвы при Чжэнтяне. Цзюнь Цзэ прибился там к лекарской палатке: местный дряхленький целитель подкармливал его в обмен на уход за тяжелобольными. Госпожа Цю спросила у Цзюнь Цзэ, помогают ли грибы тичи при лечении гнойных ран, выслушала ответ, приветливо глядя на него, никому не ведомого юного духа. Для неё не было различий между сорняком и высшим бессмертным, девятихвостым из Тушаня и человеком. Потом, удивившись его познаниям, — сама она целительницей не была, но лечить умела, — она спросила, у кого он учился медицине.

Цзюнь Цзэ не мог сказать: «У Княгини рогатых гадюк из Инцзяна и Маогэня из Блуждающей пагоды». Ему не то что было стыдно говорить правду — он боялся, что его казнят на месте за такие признания. Госпожа была милостива, но доспехи сопровождавших её воинов слишком сияли.

Когда двести лет спустя обезумел дух тушаньских гор, госпожа Цю бросилась в лавовый поток.

— Она защитила от зла весь Тушань, — сказал Цзюнь Цзэ горько, — но даже её истинный дух безвозвратно развеялся. Однако не слишком ли знатен молодой господин Цю, чтобы очутиться здесь?

— С ним был связан какой-то скандал, — проговорил Дун Кай нехотя.

Есть он так и не решился — нет, не боялся яда, конечно, но глядел на тарелку с недоумённым отвращением ребёнка, которого заставляют пробовать незнакомое.

— Скандал, — повторил Цзюнь Цзэ. — Ну разумеется.

Судя по взяткам Вань Фухэна и слухам про чрезмерную жестокость Цзян Бэня в обращении со слугами некие скандалы, даже если не слишком громкие, присутствовали в карьере большинства здешних чиновников.

— Семейный. Я не знаю всех подробностей, но один мой сослуживец любит сплетни. — Дун Кай долго морщил свой несчастный лоб, наконец, сказал кисло: — Болтали про его связь с двоюродной сестрой. Она тоже из рода Цю, так что, понимаете, соединиться они никак не могли. Отец лишил его наследства. Дева, говорят, покончила с собой, но это просто слух.

— Экие страсти! Словно в пьесе.

— Потому я и не особо в них верю. И Бай Нань помнит Цю Янина любезным и благонравным молодым господином.

— Он мог просто полюбить. Одно только чувство не оскорбит благонравия.

— Ребёнок, — пробормотал Дун Кай застенчиво.

—Ну, совершенная пьеса! И ему дали появиться на свет?

— Не знаю. Может, он погиб вместе с матерью. Может, они оба сгинули в семейной темнице дома Цю — дева была из обнищавшей родни. Может, их вообще не существовало. Зато точно существует вторая госпожа Цю.

— Мачеха?

Дун Кай кивнул:

— Бывшая наложница его отца.

— И есть младшие лисята от второй госпожи, да?

— Трое.

— Если так подумать, чиновник Дун, нам даже повезло, что мы совершенно одиноки в мире. Или вы хотели бы иметь мать вроде первой госпожи Цю?

— Нет смысла хотеть невозможного, — проговорил Дун Кай стоически.

Цзюнь Цзэ в юности мечтал о несбыточном — не о матери, конечно, подобной госпоже Цю, но о наставнице; пусть она была бы не безупречно добродетельна, но хотя бы временами милостива, как подобает лекарке. Хотя бы просто добра к нему. Хотя бы просто не испытывала на нём яды.

Мечтал об учителе, который станет ценить его за талант, а не за белое личико и дурманную кровь.

Потом Цзюнь Цзэ окончательно вырос, бросил жалеть себя и мечтать и понял, что ему ещё несказанно повезло.

Княгине гадюк был нужен лишь живучий сосуд для новых ядов, но она, по счастью, забыла, что у сосуда есть глаза, уши и разум; от неё, пусть и без всякого её ведома, Цзюнь Цзэ унаследовал тёмную страсть к отраве, бесстыдную одержимость познанием, самый смысл бытия. Маогэнь же как раз был ласков с ним, даже когда пьянел от его крови, и надрезы на запястье или горле делал осторожно; и Маогэнь учил его по собственной воле: тайнам меридианов и трав, игре на цине, живописи.

Без них он, вероятно, умер бы в канаве ещё ребёнком.

О теперешней судьбе Маогэня Цзюнь Цзэ не знал ничего. Он не искал его, но и не проклинал.

Княгиня умерла от паучьего яда, который вырастила когда-то в теле Цзюнь Цзэ. Он глядел, как она умирает; хотел выбросить труп в реку, но пожалел воду и тех, кто пьёт из реки, и просто бросил на берегу, едва прикрыв соломенным плащом.

Про то первое убийство никто так и не узнал. Цзюнь Цзэ вдруг подумал со смехом: может, стоило бы ещё тогда признаться. Может, небесные чиновники его не наказали бы, а наградили за избавление мира от безумной отравительницы.

Дун Кай, конечно, осудил бы всё равно.

Вот он сидит, чопорный, чистенький юный дух из кабинета Великого Наставника, чиновник Дун-Мне-Нужна-Печать, с кистью вместо меча — а разве по уставу на его должности не полагается меч? Или он совершенно бумажный чиновник — но лезет же в драки и аресты. Себя он жалеет намного меньше, чем других, тут надо отдать ему должное, вот только дурацкий суп отчего-то угнетает его пуще любых бед, он беспомощно берёт ложку, глотает; вздрагивает крупный, заметный даже под форменным воротником кадык.

— Я понимаю, что вы выживете и на одной инедии, но, если вовсе не есть, у вас желудок отомрёт за ненадобностью, — сказал Цзюнь Цзэ назидательно. — А вырастить его заново сложнее.

— Да я иногда ем, — пробормотал Дун Кай. — На застольях трудно отказаться, чтобы не оскорбить кого-нибудь.

— Что же, вам даже еда на пирах в небесной столице не по вкусу?

— Я не различаю вкусы. — Дун Кай подумал и прибавил вежливо, не иначе как давно проверенную реплику: — Блюда там красивые. Вот вы сказали про Цю Янина: «Его пожирали» — кто пожирал? Что это за сила?

Тревожась о деле, он нечаянно проглотил ещё одну ложку супа. Цзюнь Цзэ фыркнул в рукав, сделав вид, что поправляет волосы.

— Он из семьи Цю — девятихвостый уже от рождения. Сейчас у него остался только пяток хвостов. Ну, четыре с половиной. То, что на него напало, переполнено тёмной ци.

— Я спрашивал у Итин — она клянётся, что в окрестностях их селения не случалось других бед, кроме случая с ядом. Никаких призраков. Вряд ли она врёт. В других деревнях мне тоже не жаловались.

— Возможно, этой штуке надолго хватило Цю Янина.

— Но теперь она его отпустила?

— Или он сбежал сам.

Дун Кай, снова забывшись, подпёр кулаком щёку.

— Должно быть, это порождение Башни, — сказал он задумчиво. — Это самое простое объяснение и, думаю, самое логичное.

— Вы хотите сказать, оттуда выбралась какая-то злобная нечисть и за почти сорок лет её никто не хватился?

— Нет. Из Башни Воздаяния нельзя убежать. То есть я не поручусь, что вовсе невозможно, — миллионный шанс есть всегда, но об этом, конечно, мы бы узнали сразу. Здесь другое. Башня вся пропитана силой ненависти и обиды и иногда, ну, не выдерживает. Я не знаю, как точно устроена Башня, но время от времени она исторгает сгустки тёмной ци.

— Разве это не то же самое, что сбежавшая нечисть?

— Нет. Вот тот призрак, что я отправил в Башню в последний раз, — он был при жизни тёмным заклинателем, после лютой смерти блуждал неприкаянным духом. Он совершенно безумен, но когда-то это был человек. В некотором роде он ещё помнит себя и не утратил личности вовсе. Сгустки — это не пленники Башни, а просто случайные куски тёмной ци, без личности, без души. Почти всегда их уничтожает сам Верховный надзиратель, но некоторые прорываются на Пустоши.

— Я думал, надзиратель всесилен, — сказал Цзюнь Цзэ, чувствуя, как стынет сердце. — Вы видели его когда-нибудь?

— Я слишком ничтожен. Только чувствовал присутствие.

Цзюнь Цзэ не был уверен, что почувствовал чьё-либо присутствие за несколько часов в Башне, — или вся проклятая гора из взгромождённых друг на друга адов и была Верховным надзирателем? Цзюнь Цзэ не думал тогда о тюремщиках — больше всего он боялся забыть самого себя. В Башне он не испытывал никаких телесных мук, но кромешная тьма, уничтожавшая любую надежду, любую вспышку мысли, показалась ему едва ли не страшнее пыточных инструментов Дворца Правосудия. У пытки, по крайней мере, был смысл: они хотели признания, он помнил, что не должен оговорить себя. В Башне Цзюнь Цзэ уже не помнил ничего. Он провёл там полдня, а думал, что долгие годы. Когда он вышел, даже комья обледенелого снега под босыми ногами и боль от ударов кнута обрадовали его: они хотя бы означали, что он жив.

Дун Кай отложил ложку — четыре глотка он всё-таки сделал — и сказал негромко:

— Я всегда думал, что Верховный надзиратель — из изначальных божеств. Или хотя бы равен им по силе.

— Но даже он не всегда успевает отловить сгустки?

— Или считает некоторые сгустки слишком ничтожными, чтобы отвлекаться на них.

Цзюнь Цзэ сказал с откровенностью, которую сам не одобрял:

— Может, ваш надзиратель уже давно рехнулся, сидя в Башне. Даже изначальное божество не способно вечно существовать посреди отчаяния.

— Это место скорби, но надзиратель может очистить тёмную ци. Я несколько раз подтверждал гибель пленных чудовищ, поверьте. Это были даже не преступники — чистое зло. А мелкие сгустки обычно уничтожает Цзян Бэнь, но и он упускал их пару раз. С тех пор здесь завелась Россыпь.

Так называемую Россыпь Цзюнь Цзэ однажды встречал. Стая тёмных теней на другом берегу реки словно проросла из трещин, змеившихся по старому льду, и были они, как трещины, косые и резкие, почти лишённые объёма, формы, плоти. Цзюнь Цзэ, откапывавший корешки под снегом, не испугался сначала лишь потому, что стая казалась продолжением разломов во льду, пусть и зловещей, но естественной частью этих краёв. И только когда среди изломанных линий стали мелькать тусклые огоньки, он вздрогнул, закрылся простеньким ядовитым построением и ушёл, медленно пятясь, с речного берега. Ещё через пару кэ он отругал себя за трусость, но тени уже исчезли.

Если огни были их глазами, то их приходилось не по паре и даже не по равному числу на каждую из теней. Цзюнь Цзэ вообще почудилось на миг, что тени обмениваются ими.

Но ему никогда не приходило в голову, что они связаны с Башней.

— Я подумал, это что-то вроде волков, — признался Цзюнь Цзэ. — Только искажённых, как всё здесь.

— Это сгусток ци, который разделился на мелкие куски, — сказал Дун Кай. — Иногда они снова собираются воедино, а иногда рассыпаются на стаю, оттого и Россыпь. Они почти неуловимы и относительно безопасны.

— Относительно? Скажите лучше, Цзян Бэнь не хочет признаваться в ошибке, поэтому их и не ловит. Делает, поди, вид, что это просто милая деталь здешнего пейзажа.

По вытянувшемуся лицу Дун Кая Цзюнь Цзэ понял, что угадал.

— Я думал их уничтожить, — сказал Дун Кай мрачно, — но Бай Нань говорит, лучше подождать весны. Они ушли сейчас куда-то далеко, к самой границе царства демонов. Не уверен, что у меня есть полномочия приближаться.

— Не трогайте их.

Дун Кай изумлённо вскинул голову:

— Но я думал, вы…

— Я осуждаю Цзян Бэня, а Россыпь занятная. Не убивайте её — их, — пока я им глаза не пересчитал. И я, кстати, не уверен, что это бессмысленные сгустки тьмы.

— Думаете, они могли обрести разум?

— Смотря что вы считаете разумом. Обычные звери, по-вашему, разумны? Или грибы и цветы? Не везунчики вроде меня — просто растения?

— Вы сказали, что «Разъярённый дракон» умён, — вспомнил Дун Кай.

Его внимательные тёмные глаза глядели на Цзюнь Цзэ без раздражения или неприятия — возможно, чиновник Дун даже умел мыслить шире, чем казалось на первый взгляд.

— О да. Все грибы особенно умны, — сказал Цзюнь Цзэ, с трудом удержавшись, чтобы не прибавить: «Хотя вы тоже ничего так». — И потом, это всё воля случая. Вам просто повезло появиться на свет в месте, исполненном благой ци.

— Это моё предназначение.

— Возможно, но вы ведь были не единственной кистью наставника? Я родился на пустыре, где тысячу лет назад умер зверь Цзоюй. Я лишь семечко, проросшее на древних костях, и моё совершенствование — это просто случайность. Или, скажете, это тоже предназначение Неба? В чём тогда моя судьба — случайно убивать других? Так же случайно спасать, если мне повезёт победить болезнь?

— Даже владыка Сымин не знает о судьбах всё, — сказал Дун Кай с удивительной мягкостью. — Мы можем только исполнять свой долг.

Огненный талисман почти потух, последние медовые отсветы догорали у виска Дун Кая, где его густые волосы прятала нелепая чиновничья шапка.

— Вас это успокаивает? — спросил Цзюнь Цзэ.

— Это великое утешение.

— Меня утешает бесконечность знания. Может, однажды я узнаю, что Россыпь досовершенствовалась до мозгов.

Дун Кай встал вдруг, беспокойно оправил одежду и церемонно поклонился. Цзюнь Цзэ порадовался, что доел суп, а то, чего доброго, подавился бы.

— Господин Цзюнь, — сказал Дун Кай, не распрямляясь, — я прошу вашей помощи. Позаботьтесь пока о Цю Янине. — Он помолчал и добавил виновато: — На мой запрос про лекаря не ответили. Зато обещали в помощь отряд из Дворца через пару дней.

— Угу.

— Я вам заплачу из своего жалованья. — Дун Кай прокашлялся и прибавил честно: — Через полгода. Пока меня его лишили.

— Бросьте. — Попросить бы его лучше не замечать саженцы, привезённые из царства демонов контрабандой, но Дун Кай, очевидно, такую просьбу не выполнит. Лучше пусть не знает про саженцы совсем. — Просто разрешите мне участвовать. Хочу посмотреть на эту тварь.

— Как получится, — сказал Дун Кай честно. — Не знаю, кто будет командовать отрядом. Я-то могу разрешить, только вы не боитесь? С печатью вы слишком слабы.

— Слегка боюсь, но вдруг зверушка окажется забавной. И потом, пока на мне печать, жрать во мне тоже особо нечего.

***
Бай Нань вошла первой, обычной своей походкой — чуть вразвалочку, крутые бёдра плавно покачиваются под узеньким, не на дев рассчитанным офицерским кафтанчиком, — и вдруг бросилась вперёд, заорала:

— Вы что!

Цзюнь Цзэ влетел за ней и увидел, как она бьёт Цю Янина по руке. Тот сгорбился над самой жаровней. От удара из его ладони выскользнули несколько углей, а сам он отшатнулся.

— И теперь мёрзнете? — Цзюнь Цзэ осторожно взял его за запястье, развернул руку ладонью вверх. Ожог был несильный: Бай Нань успела вовремя.

— Забылся, — прошептал Цю Янин, уползая в глубину накинутого на плечи одеяла. — Здесь тепло, но хочется, чтоб ещё теплее. Больно внутри… в костях.

— Если рука обуглится, тоже будет больно, — заметил Цзюнь Цзэ.

В целом Цю Янин выглядел неплохо. С учётом того, что наступила только третья ночь со времени его возвращения, так и вовсе замечательно. Прежде белое лицо сделалось багровым, но мазь от обморожения, опробованная на третьем племяннике старика Цао, ещё одном незадачливом любителе подлёдного лова, и двух малолетних яогуайчиках, неудачно сходивших за хворостом, и на лисе отлично работала. До прежнего состояния Цю Янину теперь, конечно, совершенствоваться сотни лет, если не добрую тысячу, но и до смерти ему далеко, а что ещё ценнее, рассудком он повредился лишь слегка: очевидно, большую часть плена провёл в забытьи. Отвар из мандариновых корок, который Цзюнь Цзэ до сих пор готовил по методу Маогэня — сначала обжаривая корки в уксусе, — как обычно неплохо облегчал ток ци. В практическую пользу донника в курильнице Цзюнь Цзэ не очень верил, но и вреда от него не было, и пах он сладко.

— Чиновник Дун хочет поговорить с вами, — сказал Цзюнь Цзэ. — Если вам стало лучше, потерпите его немного.

Цю Янин кротко кивнул.

Дун Кай был не только отменно вежлив — он, поди, даже с осуждённым на казнь сумел бы объясниться с соблюдением всех приличий, — но и предупредителен, голоса не повышал и даже каким-то чудом почти убрал из него металлическую нотку, неизбежную для служак. Так он говорил с утра с седьмым братишкой Бай Нань; так, вспомнил Цзюнь Цзэ с изумлением, говорил с ним самим третьего дня — про судьбу.

Глядел он на Цю Янина, впрочем, внимательно и неотступно.

— Помните, что с вами случилось, господин Цю?

Цю Янин медленно, как-то неуверенно кивнул:

— Я ушёл утром…

— В вашем деле сказано, что вы отправились в деревню.

— Господин Цю хотел насчёт школы поговорить, — быстро встряла Бай Нань. — Я хорошо помню. Он рано ушёл, к концу часа Кролика.

Дун Кай выразительно глянул на Бай Нань, и она примолкла.

— Да, про школу, — Цю Янин слегка оживился. — Видите ли, из местных почти никто толком не владеет грамотой, но нельзя же, как заместитель Цзян, говорить, что они вовсе не способны к обучению. Я думал открыть школу хотя бы в одной из крупных деревень, как моя покойная матушка делала в наших краях. Ваш покорный слуга в делах управления вовсе бездарен, да и дел, сказать честно, здесь было не так много, все вопросы решал заместитель Цзян.

Идея всеобщей грамотности Дун Каю явно была симпатична, но он тут же мягко оборвал всё больше увлекающегося Цю Янина:

— Вы дошли до деревни?

— Нет, — прошептал Цю Янин.

В деле о его исчезновении — Дун Кай и Цзюнь Цзэ его тоже показывал — сказано было то же самое: Бай Нань последней видела его в малой темнице, её потом долго трясли из-за этого, а в деревушке не видел никто.

Дун Кай спросил:

— Можете точно описать, что с вами случилось?

— Было холодно, — Цю Янин содрогнулся, — как сегодня… вчера? На душе у меня было тяжело в тот день, и я подумал, что дойду до деревни пешком — может, развеюсь по пути. Я люблю прогулки… Я дошёл, наверно, до ближнего леса и понял, что не помню, где я, хотя я раньше никогда не терялся, я редко сбиваюсь с дороги. А потом увидел…

— Это было существо? — глаза Дун Кая азартно вспыхнули. — Человеческого вида или иного?

— Это была Чань-мэймэй.

— Ваша двоюродная сестра, Цю Чань?

— Да.

— И вы решили, что это она?

— Чань-мэймэй умерла, — голос Цю Янина был не громче шороха снега за окнами. — Я знал, что это не она. Но на миг я захотел поверить… в конце концов, я не видел её тела. Я окликал её, но она всё не отвечала, а потом обернулась наконец и сказала: «Холодно» — и остановилась, и я подошёл и обнял её. Я знал уже, что она призрак: платье на ней было невозможное, и лицо словно растворялось всё время, уплывало, но мне было всё равно. Не мог же я её бросить, когда она мёрзнет, даже если она призрак.

— Что значит «невозможное платье»?

— С таким, знаете, жёлтеньким воротником… У неё такое было в детстве, давно. Взрослая, она даже не смогла бы его надеть. Просто я это платье помнил, и оно, наверно, из моей памяти появилось.

— Но на самом деле это был не призрак Цю Чань? Просто морок?

Цю Янин не то кивнул, не то испуганно дёрнул головой и глянул выцветшими, как у дряхлого старика, глазами на плотно закрытые ставни. За ставнями нарастал смутный гул — вестник приближающейся метели. Цзюнь Цзэ уже сотни раз слышал этот звук на Пустошах, проклинал его, по ночам укрывался с головою одеялом, чтобы заглушить наконец, но всегда считал его лишь ещё одной мерзкой особенностью здешнего климата, а никак не стоном погибшей души или воем нечисти. Цю Янин слушал с содроганием и какой-то непонятной тоской, похожей на томление.

— Она увела меня, — пробормотал он, заворожённый дальним зовом. — Оно… Не знаю. Я иногда видел Чань-мэймэй, а иногда — матушку, но чаще вокруг была пустота, и чем дальше, тем больше пустоты. Не ночь — по ночам звёздное небо над Пустошами прекрасно, — а пустота без звёзд, безо льда, без ветра… был только холод, но холод потом тоже исчез, или я привык к нему. Я хотел уйти, но мне не дали. Оно сердилось потом, и я больше не пытался уходить. Мне даже сны уже не снились. Пока вчера — это же вчера было? — мне снова не приснилась вдруг матушка. Она сказала, мне нужно идти, а когда я проснулся, я увидел огни в Башне Воздаяния. Это… существо спало тогда или не глядело в мою сторону, и я подумал, что надо идти на огни, и вот когда я пошёл, я замёрз, так страшно замёрз, но на воротах тоже горел свет, и я подумал, что дойду как-нибудь до ворот.

— Ваша храбрость спасла вам жизнь, — сказал Дун Кай вежливо.

— О, я не храбр, совсем нет. — Цю Янин глянул на Дун Кая, будто в первый раз опознал в нём незнакомца и запоздало удивился его присутствию. — Вас прислали мне на замену?

— Можно и так сказать.

— Меня не было очень долго, да? — спросил Цю Янин с ужасом.

Чтобы аккуратно избежать ответа, Дун Кай сам сказал быстро:

— Вы просили меня не сообщать про вас вашей родне в Тушань — отчего? Вы думаете, кто-то из них причастен к вашему несчастью?

— О нет. Просто вам не ответят: отец не хочет слышать обо мне.

— Всё же я отписал в усадьбу Цю. И неужто помимо семьи никто вас больше не ждёт? Друзья на родине или в столице?

— Я редко покидал усадьбу в юности, а в столице и не бывал почти. Отец только недавно устроил меня на службу сюда.

— Что случилось с вашей сестрой, господин Цю? Как она умерла?

Цю Янин, дрожа, опустил голову. Как печально, что всё, что осталось на свете от госпожи Цю, — этот жалкий юнец.

— Чань-мэймэй перерезала себе горло священным ножом. Так мне сказали. Мне не дали похоронить её.

— Простите, господин Цю, я вынужден спросить. То, что говорят про вас с сестрой…

— Нет! — перебил Цю Янин лихорадочно. — Мы были близки с Чань-мэймэй, но она всегда мне была как младшая сестрёнка. У меня нет родной сестры.

— Она ждала ребёнка? — спросил Дун Кай. Его вопросы делались всё короче, всё безжалостнее. Цю Янин покачнулся, молча закрыл лицо руками. — Вы знали?

— Знал.

— Если вас оклеветали, почему вы не сказали правду?

— Не мог. Начальник Дун, лекарь Цзюнь, я скажу вам, но умоляю, не рассказывайте никому!

— Да пожалуйста, — сказал Цзюнь Цзэ легкомысленно, — я прекрасно храню тайны, — удостоился, как и надеялся, укоризненного взгляда и посмеялся про себя.

— Я не могу покрывать преступление, — сказал Дун Кай.

— Это не преступление, — прошептал Цю Янин. — Только в глазах нашей семьи.

— Кто отец?

— Начальник личной охраны третьего принца демонов.

Дун Кай тяжело вздохнул:

— И он тоже мёртв, да?

— Он погиб, ещё когда Чань-мэймэй носила дитя.

Бай Нань, которая до того покорно молчала, только всё больше округляла глаза, не выдержала:

— Почему мёртв?

— Я же говорил тебе, — сказал Цзюнь Цзэ. — Нынешний Владыка демонов убрал всех своих братьев, как сел на трон, а третьего — первым делом. Вместе со всей личной охраной, надо думать.

— А почему они ещё раньше не поженились? Мир же теперь.

— Это Фэйфэй может взять в жёны свою девчонку, на них всем наплевать. Или ты — выскочить замуж за демона, если однажды плюнешь на своих духов лотоса. Но не лиса же из тушаньского рода девятихвостых, даже из самой нищей ветви. Это всё равно что за кровного врага идти.

— Госпожа Цю обещала не трогать Чань-мэймэй и Бин-эра, — Цю Янин снова уткнулся в ладони и говорил совсем невнятно. — Если я стану молчать.

Бай Нань посмотрела на него ласково, только что по голове не погладила, и вдруг встрепенулась:

— Слышите?

Цзюнь Цзэ ничего не слышал, кроме того же вечного гула.

— Ребёнок же плачет, — Бай Нань тревожно оглядела их лица и, не дождавшись поддержки или хоть какого отклика, кроме недоумения, махнула рукой и выскочила из комнаты.

Цзюнь Цзэ её догнал — не без труда — у главных дверей.

— Там никого нет! — он схватил Бай Нань за рукав. Без толку: она была почти втрое сильнее.

— Да вы все глухие, что ли? — крикнула она с ожесточением. — Там мой Седьмой! Старшие засранцы опять его обидели, и он прибежал ко мне!

Она распахнула двери.

Лицо обожгло ледяным ветром. Цзюнь Цзэ отшатнулся, закрывшись рукавом, чуть не налетел на Дун Кая, но тот увернулся. Бай Нань, привычная к холоду, выпрыгнула наружу.

На миг Цзюнь Цзэ подумал, что она утонет в метели навсегда, и удивился, что ни с того ни с сего начал думать о худшем исходе, — он ведь пока даже страха не чувствовал.

Дун Кай — ну разумеется! — достал кисть и тоже решительно шагнул к двери, его оттаскивать тоже было бесполезно, но тут вернулась Бай Нань. Её волосы засыпало снегом, будто она успела упасть в сугроб, и ребёнок у неё на руках был совершенно белый.

— Чтоб тебя, — прошипел Цзюнь Цзэ, отступая ещё на шаг, и судорожно собрал остатки своей силы в пальцах — это чуть успокоило. — Бай Нань, брось его! Это не твой Седьмой!

— А то я не вижу! — совершенно будничным тоном возмутилась Бай Нань, сбивая снег с сапога. — Он даже помладше. Из деревни, наверно.

Какая семья в здешних деревнях могла одевать ребёнка в парчу?

— Опусти его на пол, — сказал Дун Кай резко. — Живо, это приказ.

— Вы совсем сдурели? Это просто малыш!

— Это ты сдурела! — заорал Цзюнь Цзэ. — Брось его, говорю! Знаешь, сколько нечисти приманивает идиотов, притворившись ребёнком? Да я сам…

Он заметил краем глаза выражение лица Дун Кая и вовремя заткнулся.

— Бин-эр, — прошептал Цю Янин за спиной. Он как-то доковылял до главного зала, потеряв по дороге спасительное одеяло. — Не бойся, я заберу тебя. Начальник Дун, это Бин-эр.

Дун Кай сказал спокойно и твёрдо:

— У него нет лица.

Бай Нань опустила глаза, взвизгнула, очнувшись, и выронила мальчика. Или девочку? Или просто кусок снега? Дети старательнее вылепляют лица снеговикам, чем эта тварь — самой себе. Смешно, что лучше всего ей удались узоры на парче — журавли в облаках, хотя Цзюнь Цзэ не стал слишком пристально рассматривать журавлиные клювы и ноги.

Сгусток пополз вперёд. Он не только лицо потерял — уже и тело мало походило на настоящее, только быстрыми, частыми движениями он ещё смутно напоминал настоящего ребёнка, которому пока на четвереньках передвигаться удобнее, чем на двух ногах. Узоры на парче менялись местами, как глаза у Россыпи.

Цю Янин упал на колени и нежно притянул это кривое подобие живого существа к себе, и тут во всей темнице разом погас свет. Не то чтобы редкостное здесь явление, но раньше оно не случалось настолько невовремя.

Бай Нань вскрикнула — не испуганно, скорее гневно.

Цзюнь Цзэ мрачно порадовался, что бывает в проклятом здании темницы настолько часто, что ориентируется даже на ощупь не хуже здешних служителей. Он скользнул за высокий стул и обвил его спинку плетением из ядовитых цветов, которые, кажется, не должны были ранить таоте, лиса и духа кисти. Хотя повредят ли они хоть как-то сгустку тёмной ци, Цзюнь Цзэ тоже сомневался.

Ах да, паучий яд должен повредить наверняка. Смешно — проклятые пауки с горы Жунъюй сами были та ещё нечисть, но с тех пор, как Княгиня гадюк вживила в Цзюнь Цзэ их яд, призраки и прочие порождения тёмной ци к нему липли редко. Очевидно, пауки не терпели конкуренции.

Запахло подтаявшим снегом, потом — смутно, но приятно — старой бумагой и свежерастёртой тушью. Сила Дун Кая задела Цзюнь Цзэ удивительно забавным образом — только лоб и левую щёку. На миг затеплился свет, но Дун Кай не смог его удержать, и что за тёмная масса шевелилась на полу, Цзюнь Цзэ разглядеть не успел.

У него заныло сердце — не как от ядовитого бамбука с Облачной горы, а от смутной душевной муки, и это было даже хуже, потому что к ядам он привык, а страдать душою без повода — нет. Цзюнь Цзэ надавил на точку Шэньмэнь, чтобы успокоить разум, но не помогло, и тогда он просто вцепился в спинку стула.

«Что ж, посмотрел на смешную зверушку», — подумал он с мрачной весёлостью. А уж сколько раз зарекался не встревать в глупые предприятия!

«Не пугайся, цветочек, — сказал чужой полузабытый голос у него в голове. — Я всё сделаю осторожно. Мне нужна только пара капель».

— Иди ты, — прошептал Цзюнь Цзэ сквозь зубы. Ничего, ерунда. Обычный морок от обилия тёмной ци.

Прохладный бутон утешительно скользнул в ладонь, и Цзюнь Цзэ стал медленно переливать в ворончатый венчик дурмана паучий яд. Время тянулось странно, тишина сделалась слишком долгой. Не могли же они все умереть. Мало кто умирает совершенно беззвучно.

Дун Кай едва ли мог погибнуть так легко, да и Бай Нань тоже, но Цзюнь Цзэ не чувствовал больше рядом их силу.

Лучше всех отчего-то он угадывал присутствие Цю Янина, хотя знал его хуже прочих. Цю Янин был, несомненно, жив, но вновь впал в глубочайшее забытье, в каком пребывал, наверно, последние четыре десятка лет, пока огни Башни случайно — хотя случайно ли? — не пробудили его.

Цю Янин не солгал: он не питал никакой недозволенной страсти к своей несчастной сестре, все его воспоминания о ней были исполнены лишь ласковой нежности и мучительной вины. О Чань-мэймэй он думал теперь, и о своей покойной матери, — как и все, он преклонялся перед ней, но помнил не только «бодхисаттву из Тушаня», а ласковую, близкую женщину, — и о ребёнке, которого не смог защитить, и плакал во сне. Но его видения, пусть и горькие, не были кошмарами, и родные в грёзах прощали его, разрешали остаться рядом — неудивительно, что он не хотел просыпаться.

Цзюнь Цзэ на миг люто позавидовал Цю Янину.

Цветок, слабо мерцавший сквозь тьму, обратился из белого в густо-багровый и слился с мраком, но Цзюнь Цзэ всё равно чувствовал его мясистую, сочную телесность. Он выдернул цветок из построения, и все прочие стебельки осыпались, уже ненужные. Но теперь нужна сила взаймы. Цзюнь Цзэ мог растить цветы, но был слишком слаб, чтобы они надёжно убивали.

Не осталось больше успокоительного запаха бумаги.

Он пытался нащупать чужую силу, а натыкался на чужие сны.

(Юноша с выцветшими глазами и белым лицом укачивает на руках завёрнутого в обрывки его верхнего халата ребёнка. У малыша совсем нет глаз — только пустые дыры на крохотном черепе, нет плоти — только тонкие белые косточки. «Ничего, — бормочет его молодой дядя застывшими губами, — зато здесь нас не найдут. Здесь немножко холодно, но я скоро тебя согрею». Он плачет — не от страха, от долгожданного облегчения. Мир плоский, как бумага, белый, привычный.)

(Среди обугленных брёвен стоит девочка — ладные крепкие рожки, круглые глазки. Идёт дождь, но пожар никак не догорит. Девочка застыла как каменная — или она на самом деле каменная, все таоте похожи на изваяния, а она ещё слишком мала, и тело её будто застряло на полпути между каменным и человеческим, но желудок живой и дрожит от голода. Лучше бы он не оживал. Очень медленно она тянется к деревяшкам под ногами, начинает их разгребать. Они все одинаково чёрные и длинные и перепутаны с костями, тоже почерневшими. Она вытаскивает что-то чёрное и длинное, ещё дымящееся, тянет в рот.)

(«Только пара капель — это не больно». Конечно, Маогэнь искусный лекарь, и лезвие совсем тонкое. Цзюнь Цзэ боится совсем другого, боится его взгляда: когда Маогэнь отрывается наконец от ранки на сгибе его локтя, глаза у Маогэня затуманенные, влажные, безумные. Он улыбается, и на зубах у него — дурманная кровь Цзюнь Цзэ.)

— Господин Цзюнь! — заорали прямо в ухо, и Цзюнь Цзэ мгновенно вылетел из морока. Понял, что стоит на коленях на полу, прижав к груди цветок.

Рядом тревожно прыгал Фэйфэй: за плечами колчан, изо рта вырывается пар.

— Я подумал, вы себе сердце вырвали! — выпалил Фэйфэй лихорадочной скороговоркой.

Цзюнь Цзэ глянул на цветок — жирный, сочный, цвета запёкшейся крови — и усмехнулся: сердце он не напоминал, но на кусок мяса и впрямь был похож. На время Цзюнь Цзэ сделал его невидимым, спросил быстро:

— Где Дун Кай?

— Начальник пришёл меня спасать! — вскричал Фэйфэй в совершенном восторге.

Восторгаться было чем: сам Цзюнь Цзэ даже не вспомнил, что Фэйфэй нынче опять стоял в карауле, а если б и вспомнил, ни за что за ним не пошёл бы, если можно просто выкинуть наружу псевдомладенца, а на двери наложить чары понадёжнее.

— Начальник прибежал и говорит, что внутри нечисть, а я не видел ничего, хотя я честно от ворот не отходил! — Судя по изумлённым глазам Фэйфэя, он не лгал — правда увидел разве что позёмку. Морок его не брал — тратить время на мелкого духа нет смысла, а мимоходом уцепиться не за что.

Фэйфэй боялся, что жалованья не хватит, чтобы купить матери новый ткацкий станок, или что Дун Кай наконец от души его выдерет за лень и мелкое враньё, или что Итин, перепугавшись Дун Кая, перестанет приходить к малой темнице и обжиматься с Фэйфэем по углам, боялся даже, что Цзюнь Цзэ его отравит, как пару раз обещал в шутку, но ни один из этих страхов не затуманил Фэйфэеву лопоухую голову и юное сердце настолько, чтобы превратиться в вечный кошмар.

— Начальник говорит, он с вами оставил Бай-цзецзе, но где она? Тут только господин Цю лежит как мёртвый, а Бай-цзецзе где?

— Не каркай, болван! — пробурчал Цзюнь Цзэ, поднимаясь на ноги. — У тебя чуть что, так все мёртвые!

Цю Янин лежал на боку, и руки его были всё ещё сложены так, словно он прижимал к себе ребёнка, но никакого младенца в его объятьях больше не было. Дун Кай, значит, всё же вышвырнул нечисть из темницы. А теперь где они оба?

Бай Нань нашлась на пороге одной из пустующих камер. Бай Нань на вид вроде и не спала, но и не соображала ничего: она жадно, с остервенением грызла собственные руки, глубоко запихнув пальцы в широкий рот. Цзюнь Цзэ показалось даже, что он слышит хруст.

Он стремительно нашарил иглу, воткнул в макушку Бай Нань.

Тихо хрюкнув, Бай Нань очнулась, вытащила окровавленные пальцы изо рта, поглядела на них и сказала: — Ой, фу! — но каким-то очень будничным тоном, будто просто ноготь грызла.

Кости, к счастью, пострадать не успели.

— Мне снилось детство, — объяснила Бай Нань смущённо, — будто я голодная опять…

Она вскочила, сорвала с шеи платок и стала деловито обматывать левую, сильнее покусанную руку. Что в Бай Нань было замечательно, так это её отходчивость; ну и страсть подбирать сироток, наверно, тоже, хотя эти порывы Цзюнь Цзэ уже не мог счесть разумными.

— Пойду помогу Дун-сюну, — объявила Бай Нань решительно. — Вы сидите тут.

Цзюнь Цзэ нашёл в коридоре одеяло, соскользнувшее с плеч Цю Янина, укрыл его, для облегчения совести воткнул в лиса пару игл и велел Фэйфэю:

— Оставайся с ним. Увидишь что странное — сразу стреляй.

— Поможет? — спросил Фэйфэй робко.

— Вряд ли, но стрелять ты хотя бы умеешь.

Ещё не добежав до дверей, Цзюнь Цзэ понял, что, если даже от его цветов и будет какой толк, догнать остальных на равнине или в лесу он всё равно не сможет: из него и раньше бегун был так себе, а с печатью тем более, с печатью он просто закоченеет через пару кэ. И тут же понял, что далеко бежать не придётся.

Во дворе щёлкал кнут. Цзюнь Цзэ поморщился, распахивая двери, и мгновенно забыл о неприятном, потому что снаружи, оказывается, рассвело, а Дун Кай рисовал.

Рассвело не на словах, по-настоящему: ворота малой темницы выходили на восток, и ровно над ними висел теперь обрамлённый бледным маревом светящийся шар. Он казался ослепительно ярким, хотя на самом деле лучи едва пробивались сквозь туманную дымку, да ещё тень Башни гасила часть света, но всё-таки это было солнце.

Двор был похож на чётко вычерченный на бумаге план: по белому полю аккуратно проложены чёрные дорожки, которые Фэйфэй последние пару дней подметал с большим рвением; ограда, помост, сарай — всё на своих местах, как должно, но на этот разумный план наложен был совсем другой узор, стремительный, свободный, неудержимый, будто лёгкая кисть каллиграфа чертила бездумно и радостно прямо поверх старого плана.

Цзюнь Цзэ не узнал стиля — впрочем, он кое-что понимал только в самых современных, а этот был древний, старше, наверно, самого Великого Наставника. Древность, однако, не имела ничего общего с унылой дряхлостью. Где заканчивались иероглифы и начинался рисунок, Цзюнь Цзэ тоже не понимал. Знак небесного пламени, замыкающего дорогу призракам, расцветал под копытами цилиня. Феникс раскрывал крылья, сотканные из мельчайшей письменной вязи.

Куски тьмы, зацепившись за знаки, повисали на них и медленно развеивались, но кусков было слишком много, в сотни, в тысячи раз больше, чем волкоподобных зверей в Россыпи. Бай Нань с безупречной точностью сбивала некоторые кнутом, но, хотя её запястье ходило стремительно и безжалостно, это была капля в море.

У помоста стоял Дун Кай — тёмный тонкий силуэт, подсвеченный солнцем. Левую руку он плотно прижимал к боку над кожаным поясом. Между пальцами сочилось красное. Правая рука, с кистью, рисовала — легко, как пела. Построение менялось каждый миг.

— Чиновник Дун! — крикнул Цзюнь Цзэ. — Вам бы стиль хуаняо! И цветов побольше!

Дун Кай глянул на него, с внезапной мальчишеской удалью оттопырив нижнюю губу.

Цзюнь Цзэ показал цветок на высоко воздетой ладони — он распустился ещё сильнее и горел от солнца.

— Трудно успеть! — сказал Дун Кай отрывисто. — Время! Мы со сгустком будто в разном времени. Миг разницы, а уже поздно. Я могу задержать время, но нужно много сил. Не могу убить тогда.

— Я его отравлю!

— Это же тёмная ци, не живое тело!

— А это пауки с Жунъюй! Ублюдочный яд, хуже кислоты! Мне только сила нужна.

Бай Нань скосила глаза через плечо:

— Я поделюсь.

— Я сам, — бросил Дун Кай.

Цзюнь Цзэ испугался, что Дун Кай впишет его в свою картину мгновенно, и отчаянно замахал рукой:

— Не надо! Вас накажут. Да ещё зря — печать вам не даст со мной поделиться. Не мне передавайте силу, цветку!

Сквозь помост для наказаний пророс упрямый ствол сосны, разделился на три. Пышные кроны состояли из много раз повторённого текста защитной сутры.

Дун Кай говорил, не переставая выписывать сосновую крону:

— Бросьте его Бай Нань. Бай Нань, придётся тебе — мне не хватит силы. Я остановлю время. Ненадолго. Успевай. Я покажу куда. Это будет его центр.

Цзюнь Цзэ подкинул цветок, и Бай Нань легко притянула его к себе кончиком кнута. Второе, маленькое солнце вспыхнуло над головой Цзюнь Цзэ, над охранными — довольно бесполезными, как видно, — драконами на кровле. Цзюнь Цзэ запрокинул голову, чуть не ослеп, глянул снова из-под рукава. Дун Кай пометил центр тёмной ци первым, что пришло в голову, — его солнце было копией цветка Цзюнь Цзэ, только начертанной кистью.

Время замерло — для всего мира, кроме них троих, потому что Бай Нань сосредоточенно передавала цветку силу, не замечая перемен, и у Дун Кая тревожно вздрагивали острые ресницы, хотя рука с кистью уже медленно опускалась к бедру, а вот взвесь мелких снежинок совершенно замерла в загустевшем воздухе, и нарисованный цилинь остановился, занеся копыта для удара.

Насколько велики были способности Дун Кая? Увидел ли Фэйфэй за дверями, как воздух обращается в мёд? Даже, может, успел натянуть лук, испугавшись, и стрела застыла на тетиве?

И — хотя это было уже совершенно невозможно, разве что для изначального бога — Цзюнь Цзэ вообразил, как время встало и за воротами темницы, как в Башне окаменели тела чудовищ и оборвался вой призраков, как Надзиратель примирённо закрыл глаза, принимая как дар хотя бы одно мгновение долгожданного, невозможного сна.

Бай Нань выдохнула, как перед прыжком в ледяную воду, и метнула цветок. Над головой у Цзюнь Цзэ лопнуло меньшее солнце, и из останков цветка быстро-быстро поползли, вплетаясь в рисунок Дун Кая, чёрно-багровые ленточки: паучьи нитки, паучьи лапки.

Дун Кай невольно поморщился: жалел свою испорченную, пусть и ради дела, каллиграфию, а может, даже чувствовал паучью силу — повредить ему она не могла, но болезненно обжечь меридианы — вполне. Дун Кай повернул голову немного в сторону. На щеке у него отражались тенью ровные линии знака «жэнь». В ямке над верхней губой блестели капельки испарины.

Цзюнь Цзэ почувствовал страшное головокружение, как всегда после того, как отделял от себя цветок, но завораживающий вид обрывков тёмной ци, которые от паучьего яда закручивались трубочкой, бессильно засыхали и истаивали, искупал мелкие неудобства.

Из темницы выбрался, сильно шатаясь, Цю Янин. Фэйфэй держал его под локоть, но на улице Цю Янин вытянул руку из пальцев юноши и побрёл сам. Ровно через пять шагов он рухнул на колени — но не от слабости, а нарочно, потому что склонился в низком поклоне перед Дун Каем.

— Господин Дун, — сказал Цю Янин хрипло, — помогите мне отыскать Бин-эра. Он зовёт меня.

Дун Кай встряхнул головой, пытаясь прийти в себя после своих безумных попыток угнаться кистью за пришельцем.

— Ваш племянник? — спросил он хрипло. — Но вас никто не звал, это был морок.

Цю Янин медленно выпрямился, но руки его так и были сложены в почтительном жесте, и в любой миг он был готов пасть ниц снова.

— Я знаю. Я говорю сейчас про настоящего Бин-эра. Он ждёт, я знаю. Ваш жалкий слуга слаб и труслив, но просит Дворец Правосудия… заступиться за нас. Начальник Дун!..

— Начальнику Дуну сейчас нужно отдохнуть, — сказал Цзюнь Цзэ сварливо, — а вам тем более. Фэйфэй, забери его живо!

— Я вас умоляю!

— Я вас услышал, — сказал Дун Кай спокойно и, сунув за пояс кисть, стал утирать лоб.

Быстрыми, твёрдыми шагами он взошёл на крыльцо, в несколько мгновений пересёк большой зал — Цзюнь Цзэ совершенно не мог за ним угнаться, — и только в кабинете остановился наконец и оперся обеими руками на высокий стол. Когда Цзюнь Цзэ доковылял наконец до кабинета, Дун Кай проговорил, не поднимая головы:

— Благодарю вас за цветок.

— Дайте перевяжу вас, — сказал Цзюнь Цзэ.

— Ничего. Рана поверхностная. А вы сами растратили все силы.

— Для перевязки мне нужно сил не больше, чем смертному лекарю.

— Позаботьтесь лучше о господине Цю.

— Сейчас позабочусь, а вам просто остановлю кровь, но потом вы зайдёте ко мне, ясно?

Дун Кай будто покачал головой, но не протестующе, а видно, просто от усталости, потому что тут же сказал:

— Хорошо.

Цзюнь Цзэ поглядел на него с подозрением, но никаких попыток возразить так и не дождался.

Chapter 3: Часть 3

Chapter Text

Явился Дун Кай, правда, уже в сумерках.

Цзюнь Цзэ успел перечитать на предмет ошибок последнюю главу — или не главу, он не решил пока, не начать ли новый трактат, о свойствах грибов, — принять ванну и почти заснуть в ней от запаха трав и тёплого пара. Приличных размеров бочка для купания и такая же кровать, как дома, только и спасали на Пустошах.

Ну и существа со странными свойствами, конечно.

Цзюнь Цзэ просто почувствовал знакомую ци, потому что Дун Кай отчего-то не заходил и даже не стучал, а просто стоял на садовой дорожке, вновь прижав ладонь к боку. Кровь капала на камешки у него под ногами.

Проклятая рана, переполненная тёмной ци, отталкивала духовную силу Цзюнь Цзэ — печать-заплатка, которую он налепил в кабинете, давно отвалилась, а этот болван, конечно, всё тянул. И главное, не то чтобы он вовсе не чувствовал боли, это хотя бы отчасти могло оправдать его равнодушие — нет, он так беспомощно сводил брови и стискивал зубы, что наверняка страдал, просто жаловаться не умел. Страдать изящно тоже не умел — Цзюнь Цзэ едва не рассмеялся, глядя на его перекошенное лицо, но вслух попрекнул строго:

— Что вы так долго? Сейчас принесу порошок.

И тут Цзюнь Цзэ вспомнил, что склянку из ближайшего шкафа извёл на свою спину, — хотя она и так неплохо заживала, — потому что в пустом тщеславии до сих пор боялся шрамов, а походный ящичек с лекарствами наверху, потому что было лень за ним подниматься, и выругался про себя. Мог бы и пораньше вспомнить.

— Ступайте на кухню, — сказал он властным тоном лекаря и, чтобы кипятиться не зря, развёл духовной силой огонь под чайником.

Камешки за спиной зашуршали. Дун Кай шёл, конечно, не в ту сторону.

Цзюнь Цзэ, успевший взбежать уже до предпоследней ступеньки, замер, обернулся и сказал настойчиво:

— Да не гуляйте по двору, кому сказал.

Дун Кай спросил: — Что у вас на втором этаже? — не как безжалостный следователь из Дворца Правосудия, а спокойно, как друг, но миролюбие не означало, что он отцепится.

— Не тайник с семенами чёрного шлемника, не бойтесь.

Поднимался ли Дун Кай наверх в прошлый раз? Может, даже не нарочно, а из милосердия, — он, кажется, честно искал бездыханное тело Цзюнь Цзэ, — но и милосердие его было беспощадно в своей настойчивости. Видно, не поднимался, а жаль: тогда он просто увидел бы горшок, счёл его одним из многих и успокоился.

— Я знаю, что не семена, — сказал Дун Кай. — Почему вы не можете перевязать меня наверху, если лекарства там?

— Потому что раненому нечего расхаживать по лестнице. Сядьте! — рявкнул Цзюнь Цзэ и, взмахнув рукавом, снял защиту. Двери распахнулись с такой силой, что ударились о стену и чуть не захлопнулись обратно. Одна створка едва не задела Цзюнь Цзэ, он отбил её кулаком.

Пусть смотрит, подумал он в ярости, или прощупывает духовной силой, или как там их учили обыскивать комнату, пусть наткнётся на маленькое вишнёвое деревце в горшке, обвитое, точно жёлтой лапшой, кучерявым вьющимся стебельком. Нет преступления в том, чтобы держать в доме полудохлую вишню.

Ничего не изменилось: вишня угасала, но не умирала до конца — всё же деревце из священных садов; полумёртвая сяо И висела на её ветвях, не желая впитывать небесную благодать, как и силу Цзюнь Цзэ, но всё же тоже не исчезала.

— Глупая девочка, — прошептал Цзюнь Цзэ, невесомо погладив похожие на чешуйки лепестки, вспомнил про упрямого дурака во дворе и от гнева даже ударился коленом о собственный ящик с лекарствами.

Дун Кай, как ни изумительно, сидел, как велено, на второй снизу ступеньке, привалившись спиной к третьей и вытянув ноги. В ответ на приказание он послушно разделся по пояс — не руками, просто заставил халат и нижнюю рубаху исчезнуть. Дун Кай, видно, так сросся за много лет с чиновничьим облачением, что считал его чем-то вроде части тела. Шапку он, конечно, и не подумал снять — тут только ждать, когда очередной призрак разобьёт ему голову о камень или что-то вроде.

Цзюнь Цзэ сел рядом на ступеньку.

У Дун Кая было худое жилистое тело, не могучее, но выносливое. Мускулистые плечи, тонкий стан, аккуратные тёмные соски. Рана шла наискосок от середины живота почти до паха, но была поверхностная, ничтожная — давно затянулась бы сама, если бы не тёмная ци, которая даже Цзюнь Цзэ больно жгла руки.

— Тупая скотина, — шипел он, вытягивая её по капле. — Что ты никак не отцепишься!..

— Вы про меня? — спросил вдруг Дун Кай и как будто усмехнулся или, может, всё-таки прокашлялся. Едва ли он умел смеяться.

— Не про вас, конечно, но вы тоже. — Цзюнь Цзэ надавил ему на плечо, заставив вытянуться на лестнице, присыпал рану порошком и приложил кусочек чистого полотна. — Придержите, сейчас перевяжу на всякий случай.

Дун Кай неуверенно положил широкую горячую ладонь поверх полотна и руки Цзюнь Цзэ.

— Вот так, — пробормотал Цзюнь Цзэ под нос, убирая руку, и стал быстро бинтовать. Особой нужды в перевязке теперь не было, но сложно было отказать себе в удовольствии ещё немного поиздеваться над Дун Каем: у того живот каменно твердел каждый раз, когда его захлёстывал новый слой.

Дун Кай запрокинул голову и опять уставился на окна второго этажа.

— Там целебная трава для Нефритового Владыки, — сказал Цзюнь Цзэ со злым азартом.

Он мог долго сочинять варианты, один безумнее другого, пока чиновнику Дуну не надоест разумно и размеренно опровергать каждый.

— Вам бы никто не позволил хранить такое сокровище здесь, — сказал Дун Кай. — Наверху стоит только ваша защита — тройная, но это практически ничто. Даже я прорву её без всяких усилий.

…Нет, не надоело.

Цзюнь Цзэ сказал с лёгкой усмешкой:

— Ну попробуйте.

— Я не собираюсь сражаться с вами. Просто не понимаю…

— У вас вовсе нет страхов и тайн, чиновник Дун? Воспоминаний, которых вы стыдитесь? — Он затянул бинт чуть туже, чем следовало.

— Есть. — Дун Кай отстранился, поправил шапку, вернул себе рубашку — внезапно распахнутую — и стал осторожно завязывать руками, стараясь не задеть рану. — Есть два дела, которые я совершенно провалил. Я стыжусь, конечно. Но я так и написал в отчётах…

— И я могу их прочесть?

— Можете: те дела уже давно в архиве, тайны больше нет.

Как удобно, наверно, так жить — не владеть ничем, кроме одежды, почти приросшей к телу, да кисти вместо служебного меча, не хранить тайн, распахивать душу, когда прикажут. Как страшно так жить.

Цзюнь Цзэ всегда что-нибудь прятал, ещё в детстве, когда жил у Княгини рогатых гадюк. Орехи, глиняных человечков, разноцветные бусины. Когда лежишь много часов с ядовитым пауком на животе, лучше сжимать в кулаке бусину.

— Там дева Му, да? — спросил Дун Кай тихо, даже как-то робко. — Му Шуи?

— Вы прежде ходили наверх?

— Нет. Я отсюда могу видеть. Про неё написано в деле Садов Сюаньпу: «кроличья трава», но я прежде не знал, что это. А вчера листал справочник по лекарственным растениям из-за семян чёрного шлемника и прочёл там про неё тоже.

— Она повилика, — сказал Цзюнь Цзэ. — У неё нет корней.

— Я знал, что вы не искали тогда в Садах Сюаньпу остатки лекарства. Это совсем глупо: оно не настолько редкостное. Вы собирали частички её души. Почему вы не сказали никому?

— Тела уже развеялись. Никто меня не слушал.

— Судья Хэ послушал бы.

— Да. Но он допрашивал меня вечером — это слишком поздно. Времени там было не больше одной благовонной палочки.

Дун Кай вздохнул, поморщившись, и встал, и с этого мига его лицо разгладилось. Запретил себя чувствовать боль или правда исцелился?

— Почему вы спасли именно её? — спросил он, завязывая халат.

Этот вопрос Цзюнь Цзэ, как все лекари, слышал довольно часто. Иногда — даже в чумных бараках Фанье или в походной палатке после битвы — у него был обоснованный ответ, но только иногда.

— Она повилика, — повторил Цзюнь Цзэ. — Вы внимательно прочли свой справочник? Она питается другими растениями.

— Но ведь это только в истинном теле.

— Истинное тело проступает в человеческом. Я не убью вас, если нечаянно к вам прикоснусь, но всё ещё ядовит. Я могу создать ядовитое построение, если захочу. Сяо И всё ещё паразит, и поэтому я сумел сохранить её в своём теле. Ненадолго — иначе ей повредил бы мой яд, но она могла несколько часов продержаться на моей силе.

У Дун Кая потемнели глаза, и Цзюнь Цзэ неожиданно понял, что тот потрясён.

Впрочем, обычное дело — духи растений, кажется, не изумляли разве что друг друга.

— А потом?
— Потом я рассказал судье Хэ, как вы хотели, — сказал Цзюнь Цзэ. Он подивился своему ровному голосу и тому, как спокойно развязывает шнурки на рукавах.

***
Семь лет назад его тошнило от ужаса. Они были одни в кабинете. Судья Хэ молчал; Цзюнь Цзэ слышал только, как постукивает о пол его трость и чуть поскрипывает сапог — судья подолгу не мог приладить больную ногу, когда усаживался. Прежде Цзюнь Цзэ не мог понять упрямства Хэ Бао, не излечившего свою легендарную хромоту даже после вознесения, но теперь чувствовал ясно: прижизненная травма была и теперь неизлечима.

— У преступника единственная просьба, — сказал Цзюнь Цзэ, ударившись лбом об пол.

— Говорите.

— Во мне сейчас, — он смотрел в пол, но всё равно закрыл глаза, — осколки изначального духа этой девочки… повилики. Нельзя, чтобы невинное создание терпело муку вместе со мной.

— Вы так пытаетесь избежать допроса? — спросил судья Хэ хрипловатым тихим голосом, который ничему не удивлялся уже несколько веков.

— Нет, нет. Я прошу только, чтобы мне прежде позволили её извлечь. Она… пока останется в растительной форме.

— Лекари из дворца Правосудия подтвердили её смерть.

— Она умерла. Но есть крошечный шанс. Скажите моей помощнице, пусть она заберёт.

— Что вам нужно, чтобы извлечь Му Шуи? — спросил судья.

— Только растение, на которое она может опереться. Любое маленькое дерево. Дыня, тыква. Даже крапива.

Трость скрипнула, с силой вдавившись в пол.

— А-Лин, — позвал судья, — принеси декоративную вишню. Ту, что подарок госпожи Чжань.

— Благодарю, — выдохнул Цзюнь Цзэ.

— Вы признаётесь, что вступили в сговор с демонами?

Цзюнь Цзэ медленно распрямился, посмотрел на свои руки, сложенные на коленях. Тело уже почти не принадлежало ему. Разум и воля — пока ещё да.

— Нет, — сказал он, возвысив голос.

***
— А когда меня отправили в ссылку, я забрал её снова. Больше она, в общем-то, никому не сдалась.

Может, в этом была истинная причина его выбора. У пионовой девочки была небогатая, но благородная семья, у Тяньци — не благородная, но хотя бы дружная. Му Шуи даже оплакивать было некому.

— По записям она мертва, — сказал Дун Кай задумчиво. Должно быть, не верил, что его великий судья Хэ мог исказить истину; но Хэ Бао был по рождению человек, а не простодушная кисть, и врать умел.

— Судья сказал: нет смысла менять документы, если я всё равно не оживлю её. Так он хотя бы обещал ей поминальную табличку в храме. Не знаю, сдержал слово или нет.

— Господин Хэ не солгал бы.

— О, вы-то в него влюблены, я знаю. Не могу, увы, разделить ваш восторг.

Дун Кай велел дверям на втором этаже захлопнуться и начертал кистью замыкающий знак поверх, сказал с суеверным ужасом:

— А то вдруг она замёрзнет.

В сорняках он не смыслил ничего.

— Холод ей не вредит, — отмахнулся Цзюнь Цзэ. — Хуже всего, что она, наверно, меня ненавидит и поэтому не хочет возвращаться. Впрочем, не могу её винить. Но, пока есть хотя бы крошечный шанс, я подожду. Все эти перерождения, знаете, — полная чушь, я в них не верю.

— Но ведь они реальны.

— Реальны — я сам видел их не один раз. Я хочу сказать, нет смысла их ждать. Тот, кто возвращается, — уже другое существо. Только растения — иное дело. Только мы можем по-настоящему вернуться. Прорасти вновь из корня. Возвратиться, даже если корня нет.

Дун Кай спросил задумчиво:

— Почему вы всегда так хотите казаться хуже, чем вы есть? Даже когда поступаете милосердно.

Цзюнь Цзэ спрятал ладони в рукава:

— Я не хочу казаться. Просто не люблю обыски, но вам не понять. У вас что, вообще нет личных вещей? Ну, кроме бирки и прочей муры, которую вам выдали на службе?

— Есть, конечно, — ответил Дун Кай удивлённо. — Картины. Немного книг.

— Ваши собственные картины? — угадал Цзюнь Цзэ. — И вы их покажете, если я попрошу?

— Да. Вам интересно? Но я, увы, вовсе лишён талантов. — Под острыми скулами Дун Кая проступила стыдливые красные полоски.

Однако он тут же взмахнул рукой, развернув в воздухе несколько листов бумаги:

— Здесь немного — остальное у меня в вазе в кабинете Дворца…

Два пейзажа, видно, совсем недавних: оба изображали Пустоши; лохматые хризантемы в вазе, утята в озере, ещё край того же, кажется, озера с камешками и ломким тростником на берегу. Ни единой чёткой линии, размашистые, почти небрежные мазки, отважная кисть.

— Вы пишете в стиле се-и? Я не ожидал.

Хотя после безумия, что Дун Кай устроил во дворе темницы, чему же здесь удивляться? Вот разве что утята изумляли, конечно, одним выбором сюжета, да ещё цвет хризантем — ослепительно, победоносно жёлтый, как Цзюнь Цзэ любил. Вслух он сказал:

— Этот пейзаж превосходен.

— Это место, где я похоронил последнего зверя, — пояснил Дун Кай. — Злое место. Я думал сжечь картину.

— Не нужно. Пустоши получились как живые — покажите потом картины в столице, попугайте там всех немного.

Дун Кай глянул искоса, быстро и смущённо проговорил: — Я совсем утомил вас, — и размашистым жестом спрятал свои картины.

Нет, не только от смущения он краснел. Просьба показать рисунки его хоть и привела в замешательство, но ещё больше обрадовала, а теперь он как будто телесно занемог, хотя по всем признакам лихорадить его не должно было: от тёмной ци только в холод бросает, да и вычистил её Цзюнь Цзэ вовремя, не настолько рана запущена — она уже наверняка затягивалась.

Цзюнь Цзэ спросил быстро:

— Теперь что с вами?

— Жарко, — пожаловался Дун Кай изумлённо.

Рот у него сделался пунцовым, щёки пошли алыми пятнами, потерянные глаза влажно блестели. То и дело он подносил руку к воротнику и, опомнившись, отдёргивал не расстегнув.

— Вы долго торчали в доме, пока я не вышел?

— Вы, кажется, были в ванне, не мог же я так…

— Ну, окликнули бы меня. Вы пили что-нибудь в моём доме? — Цзюнь Цзэ хотел проверить его пульс, но не смог ухватить за руку, потому что Дун Кай странно отшатнулся. — Трогали мои сосуды?

— Нет. Там же яды везде. Я ушёл в сад.

— А растения в саду вы трогали?

— У вас цветок на заднем дворе… пахнет, как имбирь в меду. Я не прикасался, глянул только. Он пахнет очень сильно, даже я почувствовал.

Цзюнь Цзэ отчаянно засмеялся. Дун Кай глянул на него с обидой, как ребёнок, который выпросил сладость, а теперь страдает от зубной боли.

— Вы так удачливы, чиновник Дун, или наоборот, невезучи, не знаю, но я бы сказал, небеса вас любят нежно! Вечерний мираж у меня даже дома не цвёл, и тут, конечно, одни только стебли взошли, а при вас он, видите ли, распустился! Я же говорил, вы ошиблись с карьерой. Вам бы в услужение к владычице цветов. Вы точно не прикасались к нему?

Дун Кай коснулся ладонью пламенеющей щеки и признался тихо:

— Я рисовал его.

Цзюнь Цзэ захохотал снова, быстро утёр проступившие на глазах слёзы:

— Но на ваших картинах его нет!

— Я не стал вам показывать: плохо получилось. Он тоже ядовитый?

— Нет, это просто сильное возбуждающее средство. Но последствия могут быть опасны: вы ослабли после боя. А, проклятье, это всё такая нелепица, простите! Куда вы собрались? — он схватил Дун Кая за жаркий локоть.

— Разотру лицо снегом. Очень душно.

— Снег вас не спасёт.

— Тогда обольюсь водой из колодца. Или есть другие средства?

— Ну, парное совершенствование. Лучше ещё не придумали.

— Я, конечно, глупец, но не смейтесь так надо мной.

— Я не над вами смеюсь, а над шуткой небес, про методы я всегда говорю совершенно серьёзно. Слушайте, если ваша картина может пробудить душу цветка — может, вы мне сразу нарисуете Девятиглавого феникса? Он, говорят, тысячу лет не цвёл. Я даже за одну попытку готов разделить с вами ложе.

Что ж, вот он и сказал это. А дальше? Он никогда не жил аскетом, только в ссылке поневоле впал в воздержание: все доступные здесь варианты не вдохновляли.

Отчего-то Цзюнь Цзэ почти всегда предлагал близость, смеясь; чаще женщинам, но не только. Отказы мало огорчали его, но отказывали ему редко. Впрочем, он не связывался с чересчур невинными созданиями, кроме разве что Вэй-эр, но лисице, даже очень юной и кроткой, далеко до добродетельного чиновника.

— Вы говорите, что я не ценю своё тело, — проговорил Дун Кай с укоризной, — а сами готовы из-за какой-то мелочи…

— Девятиглавый феникс — священное растение, не мелочь, но я шучу. Моё положение даже теперь не настолько бедственное. — Не то что в юности, но об этом Цзюнь Цзэ думать не хотел, а Дун Кай не узнает никогда. — Я готов разделить с вами ложе без всяких условий.

Дун Кай свёл брови так, что между ними обозначились два бугорка. Но отвращения к себе Цзюнь Цзэ так и не увидел в его блестящих глазах, и тогда он обхватил Дун Кая ладонью за затылок и жадно поцеловал. Плотно сомкнутый рот послушно приоткрылся. Губы были всё ещё неподатливы и тверды, но Цзюнь Цзэ оглушило каким-то невероятным торжеством, которое откликнулось трепетом во всём теле и жаром в паху. Всё же слишком долгое воздержание вредно — он мог подтвердить это и как целитель, и как жертва воздержания.

Дун Кай пылал так, что больно прикасаться, и, когда он несмело выдохнул в поцелуй, дыхание показалось раскалённым. Это было уже скверно.

— Идёмте, — сказал Цзюнь Цзэ, изумляясь лихорадочной нежности в собственном голосе и покорности Дун Кая, пусть болезненной, но едва ли недобровольной. Он слишком пах теперь пряным сандалом — цветок Вечернего миража мог свести его с ума от желания, но не изменил бы его собственной ауры, не уничтожил ярость или страх, если бы он их чувствовал.

Цзюнь Цзэ втащил его в дом, усадил на постель. Чиновничья шапка сидела криво, и Цзюнь Цзэ с наслаждением сорвал её, отшвырнул и догадался, почему Дун Кай вечно напяливал её с такой одержимостью: его необыкновенно густые волосы мгновенно уничтожали всякую строгость облика. Цзюнь Цзэ выпутал из них простой серебряный гуань, и они растеклись вокруг головы Дун Кая — тёмные, но не иссиня-чёрные, сияющие, пушистые. Цзюнь Цзэ прошептал, смеясь:

— Из чего ваше истинное тело?

— Из сандала, — Дун Кай растерянно поднёс руку к виску, но удержать его кудри было уже невозможно.

— Это-то я знаю, а шерсть?

— Соболь, — сказал Дун Кай застенчиво.

Затенённое мягкими волнами волос, его суховатое острое лицо — тонкий нос с изящной горбинкой ровно посередине, длинный подбородок, впалые щёки — было задумчивым и нежным, почти прекрасным.

Он глянул растерянно на горшки с цветами, на постель и сам быстро разулся, будто опасался запачкать комнату, хотя сапоги у него, конечно, были чистые. Цзюнь Цзэ вдруг с особенной остротой вспомнил, что на нём самом два халата, но оба тонкие, и это всё.

— В любом случае разденьтесь, а то просто задохнётесь, — сказал Цзюнь Цзэ тихо. — Я вам даже как лекарь говорю…

Дун Кай, отцепив служебную бирку, молча расстегнул пояс, снял верхний халат и сложил идеально ровным квадратом на полу, потом сдвинулся с края постели подальше вглубь. Наткнулся там на подушку, замер. Цзюнь Цзэ смахнул подушку в сторону и мягко надавил на плечо Дун Кая, заставляя лечь. Тот подчинился с охотой, но, когда Цзюнь Цзэ распутал завязки его исподнего халата и стал целовать, почти обжигаясь, его ключицы, Дун Кай поднял руку, закрыв локтем глаза, потом сказал тихо:

— Нет, не надо.

— У вас же не монашеский путь совершенствования. Есть кто-то, кого вы любите? — спросил Цзюнь Цзэ, хотя и на этот вопрос ответ знал точно. — Вы обещали хранить верность?

— Нет.

— Только не говорите, что безнадёжно влюблены в свою проклятую принцессу.

— Нет, — Дун Кай слабо улыбнулся, качнул головой.

— Значит, вам противны прикосновения мужчин? Или только мои?

Ещё два быстрых поворота головы из стороны в сторону, вовсе без слов.

— Так что тогда? Ваш устав запрещает отношения с преступником? Я знаю, что запрещено любое личное общение с теми, кто находится в Башне, но я не там.

— И с заключёнными в камерах малой темницы.

— Там я вообще никогда не сидел. И моё дело вы никогда не вели.

— Это злоупотребление, — сказал Дун Кай. Он опустил руку на постель, но глаза оставались закрыты. У него оказались забавные ресницы — намного длиннее у внешнего уголка глаза, чем у носа. — Я судебный чиновник, а вы в слишком зависимом положении. У меня нет прав принуждать вас.

Все ещё упрямое щепетильное чудовище. Не то чтобы Цзюнь Цзэ забыл, с кем связался.

— Я бы ещё поспорил, — прошептал он, улыбаясь, — кто из нас сейчас в более зависимом положении. И меня не так-то легко принудить, чиновник Дун.

Цзюнь Цзэ медленно выскользнул из собственных халатов. Дун Кай хоть и не видел, но наверняка слышал шелест ткани — слишком сильно билась жилка у него на горле.

Когда в прошлый раз, в темнице, он отвернулся, Цзюнь Цзэ был за это ему так благодарен, что даже грядущую порку разом простил. Теперь он страстно желал встряхнуть Дун Кая, врезать кулаком по лицу — что угодно сделать, лишь бы тот открыл уже глаза.

Дун Кай, думая о том же, выговорил наконец свой последний довод:

— И я причинил вам боль.

— А, чувствуете теперь свою вину?

— Вину — нет. Но вам-то трудно забыть.

— Мне причиняли боль куда худшую. И те, кто это делал, были куда хуже вас. Да посмотрите же на меня!

Острые ресницы Дун Кая легко взлетели вверх, глаза расширились — не от страха, а от крайнего изумления.

Цзюнь Цзэ спросил мягко:

— Вы были когда-нибудь с мужчиной?

— Нет. Нет, конечно.

— А с женщиной?

— Нет.

— Вы умеете говорить что-то, кроме «нет»?

— Да.

Цзюнь Цзэ взялся за горячее острое запястье, положил руку Дун Кая на свой голый живот, чуть надавив, заставил её опуститься ниже, к паху. Сказал с коротким смешком:

— Хоть теперь вы не сомневаетесь? Я-то Вечерний мираж не нюхал — про его действие всем известно, нет нужды испытывать на себе.

Дун Кай не сомкнул пальцы, но даже от одного их прикосновения Цзюнь Цзэ чуть не застонал в голос. Он был возбуждён не меньше Дун Кая, разве что ещё мог как-то управлять собой, но это ненадолго.

Широкая ладонь Дун Кая была чуть шершавая, но без мозолей мечника, а внизу, у соединения с запястьем, кожа оставалась ещё по-юношески нежна.

Дун Кай вздрогнул вдруг, привстал и, обхватив Цзюнь Цзэ рукой за шею, повалил на постель, стал неумело, но страстно целовать, не губы, а как-то всё лицо сразу. Между поцелуями он говорил совершенно бессвязно:

— Вы стояли там на крыльце, и этот свет… солнце вышло. Вы будто весь свет собрали, и я подумал, как желаю прикоснуться. Как желаю вас. Не знаю, что я сделал сейчас. Может, я правда нарочно. Пробудил Вечерний мираж.

Цзюнь Цзэ решил, что Дун Кай назовёт его цветком, как все, но Дун Кай сказал внезапно:

— И вы сошли с крыльца, а вы так странно ходите, точно танцуете.

— Что ж такого? — прошептал Цзюнь Цзэ. — Так бывает. У вас кисть пела.

— Я прежде думал, вас в темнице покалечили.

— А я думал, вы мне приятное хотели сказать, — сказал Цзюнь Цзэ и начал хохотать, и всё смеялся, пока распутывал завязки на нательных штанах Дун Кая, думал: вот тут бы духовной силой обойтись, чтобы поскорее, а впрочем, нет, ни за что, тогда он не почувствует, как вздрагивают сильные бёдра под его ладонями. Бинт сбился от их возни, но от раны на животе осталась только нежная розовая полоска — хвала небесам, хоть об этом волноваться не придётся.

Дун Кай, кажется, не обиделся на смех и не расстроился, да и было ему уже не до мыслей и разговоров: член так крепко упирался в живот, что думать очевидно мешал. У него был на редкость красивый член, крупный, но не чрезмерно, ровный, и Цзюнь Цзэ с удовольствием представил его тяжесть на языке, вообразил, что у семени тоже будет сандаловый пряный привкус, но Дун Кай от одного случайного движения руки излился ему в ладонь. Лучше Дун Каю от этого не сделалось, только красных пятен на щеках стало ещё больше.

Несколько мгновений они возились бессмысленно среди подушек, целовались. Пока бесполезно было искать, где лучше прикасаться: Дун Каю нравилось везде. Цзюнь Цзэ решительно пристроил его на подушке, чтобы не лежал совсем навзничь, — хотел видеть его лицо, сказал: — Сейчас найду масло, — изумляясь своему глупому и радостному голосу.

— Зачем масло? — пробормотал Дун Кай растерянно.

— Я слишком долго не был ни с кем, а не принимал в себя и того дольше — как вы думаете?

Догадался ли Дун Кай, по растерянному лицу понять было нельзя. Цзюнь Цзэ даже не был уверен, представлял ли тот вообще процесс, или только с женщинами. Хотя учёных нельзя недооценивать — даже девственники, как показывал опыт, много читали.

Цзюнь Цзэ призвал пузырёк с полки. В голове у него сделалось настолько пусто, что расположение лекарств он не вспомнил, но, судя по цвету и запаху, не промахнулся. Дун Каю он сказал всё же:

— Вы помните, что я могу вас отравить?

— Нет, — выговорил Дун Кай и по-настоящему улыбнулся. У него оказалась некрасивая улыбка — замечательная, счастливая, но очень далёкая от канонов красоты, и зубы превосходные, но неровные.

— Не помните или…?

— Не отравите. Кто вы по природе?

— Дурман. Разве я не говорил вам уже? Да вы же сто раз прочли в документах!

— Значит, вы тоже можете наводить мороки.

— Не в постели. То есть могу, но ненавижу.

Он выплеснул масло себе на ладонь. Дун Кай смотрел, мучительно кусая уголок нижней губы. Цзюнь Цзэ испугался даже, что во второй раз Дун Кай кончит от одного любования, хотя сам-то Цзюнь Цзэ сейчас не думал его соблазнять — куда уж больше, — а просто готовился быстрыми, привычными движениями лекаря.

Сдавшись, Дун Кай отвернулся и пробормотал:

— У вас пионы синие.

— Вывожу новый сорт.

Пионы Цзюнь Цзэ окрасил в синий нечаянно — ну, не совсем нечаянно, но по случайному наитию, — подмешав к корням яд безвременника. Процедура была крайне бессмысленная, но цвет вышел красивый.

Он оседлал бёдра Дун Кая, сказал: — Ну же, чиновник Дун, поглядите на меня наконец, — и пожалел потом, когда тот перестал отворачиваться, потому что за лихорадочным блеском уловил вдруг обычный взгляд Дун Кая, слишком задумчивый, слишком серьёзный для случайной ночи, и испугался.

Больше бояться было нечего, Цзюнь Цзэ даже боли особо не чувствовал — и не в сравнении с прочими неприятностями в жизни, а в принципе, разве что неловкость поначалу, но он всё равно сам управлял и скоростью, и глубиной, Дун Кай только поднял руки и положил ладони ему на бёдра, но даже не сжимал их, лишь плавно водил большими пальцами по коже. Дун Кай был весь жёсткий, угловатый, и плоть внутри тела Цзюнь Цзэ тверда, а руки странно нежны, почти невесомы. Время не застыло, как на рассвете, а лихорадочно билось кровью в висках, но словно откололось от прочего мира, и про прошлое, будущее и прочие неприятности Цзюнь Цзэ думать не хотел.

Дун Кай, конечно, достиг пика раньше, но ненамного, Цзюнь Цзэ даже рукой помогать себе не пришлось, и он мысленно заверил себя: «Это всё затянувшаяся аскеза», хотя звучало не слишком убедительно.

Потом Цзюнь Цзэ вытер его пах и живот влажной тряпицей — Дун Кай порывался опять обойтись духовной силой, но Цзюнь Цзэ ему запретил: пока он хоть как-то чувствует своё тело, пусть привыкает к простым ощущениям. Потом омылся сам и хотел сказать, что постель менять смысла пока нет, но Дун Кай со своей болезненной чистоплотностью всё-таки успел её очистить. Хотя это тоже было неплохо: она по-прежнему пахла им, пусть теперь духовной силой, а не телом, но Цзюнь Цзэ желал Дун Кая целиком.

Без печати было бы ещё лучше, в сотню раз лучше, — если бы он только мог почувствовать энергию Дун Кая в собственных меридианах. Дун Кай был смутно похож на древесных духов и вместе с тем не похож; застрял на полдороге между бойцом и учёным; думал о печатях и рисовал привольно и легко и сам не тяготился противоречиями. Цзюнь Цзэ не думал, что свободолюбие из него выбивали нарочно: переломанных Цзюнь Цзэ за свою жизнь видел достаточно.

Он передвинул несколько горшков, от чего хаоса в комнате стало ещё больше, случайно обнаружил на ветке свой жёлтый халат, перекинул волосы на грудь, чтобы одеться.

Дун Кай глянул нечаянно на его спину и потемнел лицом.

— Бросьте, — сказал Цзюнь Цзэ быстро. — Видите, даже я не печалюсь.

— А дальше что нам делать? — тихо спросил Дун Кай.

— Жить, что же ещё. Вы мне сами сказали: что будет через год, увидим через год.

Дун Кай очень серьёзно, веско кивнул, словно и впрямь утешился собственным старым доводом, и вдруг поймал Цзюнь Цзэ за локоть:

— Тогда вернитесь сюда, не суетитесь. У вас же сейчас не умирает никакая лоза?

Цзюнь Цзэ, рассмеявшись, тряхнул головой и залез обратно на постель в распахнутом халате. Дун Кай, подтащив к себе подушку, подпёр голову рукой, как любил. Странно, но он как будто перестал стесняться наготы.

— Вы перестали совсем уж сходить с ума, — сказал Цзюнь Цзэ, — так что поговорите со мной. Только если вам вовсе не понравилось, не рассказывайте. Я и так знаю, что не особенно молод и совершенно одичал на ваших проклятых Пустошах. Говорите о чём-нибудь другом.

Он не знал, на что надеялся, — на беседы о живописи? Дун Кай молчал, и Цзюнь Цзэ прибавил:

— Я, видите ли, всё-таки могу наводить мороки, хоть и ненавижу это делать. Но могу устроить так, чтобы вы забыли сегодняшний день.

Дун Кай твёрдо покачал головой:

— Не нужно.

— Это довольно паршивый первый раз, а вы слишком чистоплотны. Первый раз должен быть… красив.

— Всё, что я сделал, я сделал сам, и хотел этого, — сказал Дун Кай. — И вы мне клялись, что тоже хотели.

Глаза его были ещё шальные и влажные, и длинная шея нежна и беззащитна, но проклятый чиновник Дун-Мне-Нужна-Печать настолько очнулся в нём, что успел спросить безжалостно:

— Вы уничтожили все документы, да? Всю свою прежнюю жизнь на земле?

— Да чтоб вас. Вы вообще не видите разницы между светской беседой и допросом?

— Для светской беседы тоже слишком поздно, — сказал Дун Кай. — Простите, не хотел вас оскорбить. Так уж я устроен. Не обижайтесь, я больше не стану вас расспрашивать о земле. И, если хотите, отвечу честно на любой ваш вопрос.

— Конечно, вам же нечего скрывать! Это неравноценный обмен. Если бы сегодня в саду вы встретили другого — или другую, — разделили бы ложе?

— Нет.

— Несмотря на муку от Вечернего миража?

— Мука куда лучше, чем принуждение.

— А если бы другой сам хотел вас?

— Но я-то — нет.

Цзюнь Цзэ протянул руку и коснулся его щеки. Жар будто ушёл глубже под кожу, и была она не мучительно-пунцовая, а только чуть разрумянившаяся.

— Но почему я? — проговорил он тихо. Поднял руку, провёл большим пальцем по брови Дун Кая. — Вы меня должны ненавидеть. На худой конец, не переносить.

— Я не знаю.

— Потому что я красив?

— Вы один из красивейших бессмертных, что я видел, но дело же не в этом.

— Только один из? О, я не стану расспрашивать вас про полный список: вы ведь и все места перечислите честно.

Дун Кай спросил вдруг: — Вас разве никто не ждёт в столице? — и Цзюнь Цзэ яростно понадеялся, что спрашивал он из ревности.

— Ха! Да все мои друзья и возлюбленные семь лет назад бежали от меня как от зачумленного. Не из-за убийства даже — оно тревожит в основном вас, — а из-за моего возможного сговора с демонами, шпионажа и прочей мути. Нет, не хочу клеветать, на свете есть преданные сердца, но те, в чьей груди они бьются, теперь один в гвардии, а вторая замужем, и, к счастью, не за мной, не хочу портить им жизнь. Мы расстались добрыми друзьями, и давно. Я запретил им навещать меня. Ещё Динсян, наверно, ждёт, но она другое дело: она моя помощница, что-то вроде ученицы.

— Почему вроде?

— Я плохо понимаю, что значит быть наставником. Если Динсян не сохранит хотя бы половину моих растений, я её саму пущу на удобрения, когда вернусь. Полагаю, наставники должны себя вести как-то по-другому.

Дун Кай улыбнулся было: — Вы опять за своё, — но тут же посерьёзнел и вздохнул: — Вы хотите забыть своего наставника. И свой первый раз хотите забыть.

— Да. И да.

— Я знаю. Я же обещал не расспрашивать вас о прошлом — это был не вопрос.

Цзюнь Цзэ привстал и переполз на коленях за спину Дун Кая. Под нежнейшими волнами волос спина была вся твёрдая, в болезненных узелках, и Цзюнь Цзэ стал разминать их, бормоча:

— Вы всё же так удивительно ненавидите своё тело, что я просто теряю дар речи как лекарь.

— Нет же, — сказал Дун Кай удивлённо, — я здоров, и, если уж небеса даровали мне бессмертие, я исполню долг.

— Были бы у вас родители, я бы сказал, что вы непочтительный сын, а так скажу, что вы к небесам непочтительны.

— Не больше вас.

Цзюнь Цзэ мстительно надавил на особенно затвердевший участок у него над лопаткой — любой другой взвыл бы от боли, но Дун Кай только вздрогнул. Цзюнь Цзэ представил, как уложит его животом на подушку и станет брать долго, очень долго — он умел оттягивать пик наслаждения, если нужно: по молодости увлекался учёными трактатами, которые призывали не тратить янскую силу попусту, — и будет терпелив и нежен, пока это чудовище не научится чувствовать своё тело. Это будет, возможно, довольно мучительно для него самого, потому что любиться по трактатам он давно отвык, но ради занятных опытов Цзюнь Цзэ и не на такие жертвы решался.

Другой частью разума он хотел так и стоять рядом на коленях и массировать Дун Каю спину, потому что спешить не было нужды.

Цзюнь Цзэ губами раздвинул волосы на шее Дун Кая, нащупал упрямый позвонок, и догадался, даже не видя лица Дун Кая, по одному дыханию, что тот засыпает. Может, это ненадолго. Цветок Вечернего миража славился тем, что возбуждение от него накатывало приступами, но, если вдруг упрямство Дун Кая даже влияние пыльцы переборет и он вот так и уснёт сидя, это ещё лучше. Затащить его в постель в другой раз и то проще, чем заново убаюкать.

— Спите, — прошептал Цзюнь Цзэ, зарывшись лицом в его волосы. — На Пустошах слишком холодно, чтобы спать одному. Слишком горько, чтобы вообще не спать.

***
Огромная горбатая тварь, вдвое выше самой высокой лиственницы на Пустошах, ступала медленно и тяжко, похожая не то на уродливо раздувшегося гигантского верблюда, не то на слона, потерявшего в сражении хобот.

Зверь отчаянно трубил, но этот звук, низкий, как голос земной коры, ускользал за грань слуха, и Цзюнь Цзэ не сколько слышал, сколько угадывал его по тошноте и тревожной боли под рёбрами.

Цю Янин осторожно повернул к окну утыканную иглами голову и прошептал печально:

— Они делаются всё страшнее, да?

— Да нет. Это просто очень крупное чудовище.

— Это потому, что ненависти в мире становится всё больше.

— Да ещё с тех пор, как Паньгу разделил хаос, ненависти во вселенной немало.

Цзюнь Цзэ глянул на зверя снова. Пара десятков небесных солдат тянула его на цепях, и ещё дюжина колола копьями — сами острия вряд ли причиняли каменной туше хоть какое-то неудобство, но духовная сила обжигала.

Маслянистая чёрная кровь выплёскивалась из боков зверя — одна искра, и всё вокруг вспыхнет.

— Даже жаль его, — сказал Цзюнь Цзэ мимоходом.

В целом ему было наплевать на зверя — он искал взглядом тонкий чёрный силуэт, но отчего-то никак не мог найти Дун Кая, хотя тот точно был где-то среди солдат.

— Сила безумной горы слишком разрушительна, — горько вздохнул Цю Янин. — Представляете, как могут от неё пострадать города у подножия.

— А, простите, — сказал Цзюнь Цзэ, вспомнив, что тот имеет в виду. — Ваша мать сражалась с чем-то подобным?

— Только больше, ещё больше. Я видел, во что превратились потом окрестности.

Гул усилился. Тошнота стала почти нестерпимой, в горле нарастало удушье. Одно хорошо — Цю Янин держался на удивление стойко, видно, пошёл на поправку. Ещё пару дней назад он рухнул бы в обморок немедленно, а теперь лишь вздыхал, сидя на неудобном резном стуле Вань Фухэна.

Маленькая темница вздрогнула: зверь встал на дыбы. Его огромная, нелепая голова и горб были так нестерпимо тяжелы, что казалось, они вот-вот перевесят, и зверь завалится на спину. Но вспыхнул золотой свет, и другой колоссальный зверь, лев-сюаньни, сотканный из сияния духовной силы, удержал его от падения, вновь поставил на ноги и яростным ударом корпуса подтолкнул вперёд. Солдаты крепче ухватились за цепи.

Дальше стало плохо видно — Цзюнь Цзэ высунулся из окна чуть не по пояс, чтобы разглядеть, как чудовище дотащат до Башни. Оно перестало упираться, но выло по-прежнему. Золотой духовный лев погас; на его месте стоял теперь высокий широкоплечий мужчина в одеждах Дворца Правосудия со светлыми, как у варвара, волосами. Он что-то смеясь говорил Дун Каю. Это, что ли, его Пэй-сюн? Дун Кай сказал, что явится его сослуживец («Со сгустком тёмной ци мы и без помощи совладали, но они уж заодно приведут узника»), а больше ничего толком не сказал. Накануне его и вовсе целый день не было. Цзюнь Цзэ не особо надеялся, что Дун Кай станет разговаривать с ним по душам на глазах у всех, и сам Цзюнь Цзэ всё равно пришёл в малую темницу лишь затем, чтобы подлечить Цю Янина иглами, но этот пришелец, золотой и хохотавший невовремя, вызывал смутную ярость.

Чиновник Пэй вдруг замолчал и вскинул руку, и солдаты по команде отступили. Цзюнь Цзэ ждал чего-то грандиозного: распахнувшихся в Башне исполинских ворот высотой в три этажа, небесного сияния как от духовного льва, только вдесятеро ярче, но Башня поглотила взбесившуюся гору так же незаметно и спокойно, как когда-то самого Цзюнь Цзэ — зверь исчез, а вместе с ним светловолосый Пэй.

Цзюнь Цзэ пробормотал:

— Они не пускают солдат? Разве тварь не распояшется совсем, как почувствует, что цепи ослабли?

— Внутри его сразу заберут местные тюремщики, — сказал Цю Янин. — Мне объясняли, что входить в Башню могут только чиновники из Дворца Правосудия и начальник малой темницы с заместителем. Солдат и разведчиков слишком много — среди них могут оказаться непроверенные лица, даже кто-то со злым умыслом.

— Но вы внутри никогда не были?

— Только заместитель Цзян ходил. Он сказал мне, что мой предшественник потерял рассудок в Башне Воздаяния, а вы знаете, как я труслив. Я только подписывал бумаги.

Цзюнь Цзэ пожал плечами:

— Я бы на вашем месте тоже не полез, если б имел заместителя.

Вошёл Дун Кай, радостный, но какой-то спокойно-радостный, словно свершилось наконец то, чего он давно ждал, но это была не счастливая случайность, а результат долгих стараний. Он подписал, не садясь за стол, бумаги — видно, подтверждение того, что проследил за отправкой зверя в Башню, — приложил печать, обернулся.

— Господин Цзюнь, — сказал он, вытаскивая из рукава письмо в золочёном футлярчике небесной столицы, — взгляните. Мне ещё утром пришёл ответ, но тут привели зверя, не успел показать вам.

Дун Кай не прятал глаз, не краснел — просто улыбался.

Цзюнь Цзэ выковырял, подцепив ногтем, бумагу из футлярчика, сказал изумлённо:

— Ещё и полмесяца не прошло, а Дворец Медицины вам ответил?

— Ну, я подал шестнадцать запросов. Их число не ограничено. — Дун Кай отвечал скучным чиновничьим тоном, а в глазах плясала озорная мальчишеская искорка. — И нам повезло — это случилось всего двадцать девять лет назад, не пришлось долго копаться.

— Вань Фухэн заказывал семена чёрного шлемника? Забавно.

— Но самое странное… — Дун Кай тоже высунулся из окна, крикнул: — Бай Нань! Иди сюда!

Бай Нань стояла в окружении трёх солдат, что-то быстро говорила и взмахивала то и дело руками, будто гоняла невидимых комаров. Солдаты громко, весело фыркали.
Услышав голос Дун Кая, она подбежала снаружи к окну.

— Расскажи, что сказала сейчас мне.

— Они были для заместителя Цзяна, — выпалила Бай Нань: она никак не могла отдышаться от смеха. — Семена. Я видела, как начальник Вань их отдал заместителю. Сказал: «Это для лечения вашей матушки», заместитель Цзян прям растрогался. Начальник к нему и раньше немного подлизывался, конечно, потому что заместитель Цзян хоть и заместитель и довольно беден, а из знатного рода. Но кроме того раза я никогда не видела, чтобы заместитель был по-настоящему благодарен. Жалко, что не помогло: его матушка всё равно умерла вскоре.

— И Вань Фухэн единственный, кто заказывал семена? — спросил Цзюнь Цзэ.

Дун Кай покачал головой:

— Я нашёл ещё пятерых. Это довольно популярный ингредиент, похоже?

— Модный, — буркнул Цзюнь Цзэ. — Как по мне, его польза преувеличена — и в ядах тоже.

— Однако все остальные сами из Небесной столицы либо приходятся роднёй небесным чиновникам — и, честно сказать, кто угодно может быть связан с демонами, но я бы проверил сначала самый очевидный вариант. Вчера я не застал Вань Фухэна в его усадьбе, куда он якобы удалился на лечение. Или он не хочет меня принимать, но, так или иначе, я запросил у её высочества ордер. Цзян Бэнь на семейном кладбище. Я говорил с его управляющим — тот обещал передать, как только сможет.

Дун Кай говорил размеренно, но с внутренним воодушевлением. Будь на его месте кто иной, Цзюнь Цзэ подумал бы, что тот пытается лихорадочной работой заглушить собственное смятение и стыд после нелепой истории с Вечерним миражом, убегает нарочно, чтобы только не встречаться с Цзюнь Цзэ. Кто угодно, но не Дун Кай. Дун Кай занимался делом и был совершенно счастлив. Не к неведомым столичным друзьям, проклятой принцессе или ещё какому живому существу его нужно было ревновать, а исключительно к службе.

Цзюнь Цзэ одновременно ощутил, что ему крайне повезло, и захотел разбить пару ваз, но в руках у него была только миска с лекарством для Цю Янина, а снадобье он варил слишком долго, потому расколотить миску или вылить содержимое на голову Дун Кая означало совсем уж наплевательски отнестись к собственной работе. И, небеса, разве не был он сам таким же чокнутым, как Дун Кай, просто в другой области? Посмел бы ему кто из ревности запретить заниматься садом!

Миску, однако, Цзюнь Цзэ всё же чуть не выронил, когда мебель в кабинете вновь загрохотала от яростной ци. Он решил даже, что тот самый злосчастный миллионный шанс выпал на их долю и бешеный верблюд вырвался из оков Башни, но это оказался всего лишь Цзян Бэнь, разъярённый и негодующий.

Удивительно, но заместитель Цзян не соврал. Он действительно был в глубоком трауре: в рубище и бос — перенёсся в малую темницу, видно, прямо с кладбища, — но одеяние-то подделать легко, а вот отчаяние его было неподдельным. Прежде острое, хищное, но своеобразно привлекательное лицо Цзян Бэня по-стариковски обвисло, нижняя губа почти исчезла — до того сильно он её прикусывал, руки дрожали. Даже гнев не придавал ему сил, а только делал беспомощнее.

— Ты что сочинил, щенок? — Цзян Бэнь встряхнул Дун Кая за отворот халата, чем совершенно не впечатлил. — Я — и в союзе с демонами? Да мой батюшка сражался ещё при…

— Вас пока никто не обвиняет, — спокойно перебил Дун Кай, — но боевые яды — это не мелочь, и я прошу вас ответить на мои вопросы.

— Как ты смеешь прерывать моё уединение? А, я и забыл: ты дух без роду без племени, случайная отрыжка духовной силы, как и этот сорняк. Где ж вам понять! Вам всем неведомо, что значит скорбеть о родителях!

Цю Янина, который до сих пор не оправился от гибели матери, и Бай Нань, у которой батюшка тоже пал в очередной битве на рубежах, Цзян Бэнь не заметил вовсе.

«Боится», — подумал Цзюнь Цзэ торжествующе. Цзян Бэнь, который так любил на позорном помосте расписывать Цзюнь Цзэ его грехи, сам трепетал перед возможным обвинением, даже сыновней почтительностью поступился: ужас перед арестом был сильнее.

Траурный посох в руке Цзян Бэня дрожал. Он притиснул его к сердцу, полез в небелёный рукав:

— Все они здесь! Я ни одного не потратил — поздно было, матушка уже… Вот, подавись, ублюдок!

Он швырнул расшитый травяным узором мешочек в грудь Дун Кая — тот подхватил, но часть семян просыпалась.

Цзюнь Цзэ поднял парочку с пола и сказал с удивлённым смешком:

— Да это ж не чёрный, это обычный шлемник.

Брови Дун Кая стремительно сошлись у переносицы.

— Их нельзя спутать?

— Вам можно, Дворцу Медицины нет. Оттенок совсем другой, запах, размер, наконец, — у чёрного они куда крупнее.

Бай Нань запрыгнула прямо в окно, быстро склонилась над раскрытой ладонью Цзюнь Цзэ и раздула ноздри:

— Это те самые! Я помню запах. Это те, что начальник заместителю подарил.

— Господин Цзян, кто готовил лекарства для вашей матери? — спросил Цзюнь Цзэ.

— Мой старый слуга, если я был на службе… больше я никому не доверяю.

Конечно, Цзян Бэнь был далеко не так богат, чтобы держать личного лекаря. К тому же, если старуха змея недужила десятки лет, а то и столетия, как многие древние духи, они со слугой и сами давно приладились.

— Он убил мою мать? — прошептал Цзян Бэнь, задыхаясь от гнева. Посох надвое развалил роскошный письменный стол Вань Фухэна.

— Вы ж сами сказали, было уже слишком поздно, — сказал Дун Кай. — Не думаю, что ему было хоть какое-то дело до вашей матери, только предлог, чтобы получить семена, а потом он подменил их на обыкновенные.

— Я разорву негодяя!

— Успокойтесь. Дворец Правосудия его скоро отыщет, а вы пока можете вернуться к своему бдению. Вас потом вызовут свидетельствовать в суде.

Дун Кай, сдвинув в сторону обломок стола, подошёл к окну, дёрнул за завязки, чтобы распахнуть воротник. Медленно вдохнул полной грудью и, будто почувствовав взгляд Цзюнь Цзэ, на миг скосил глаза и застенчиво улыбнулся.

Чёрный арбалетный болт вошёл ему в горло.

***
Время замирает, но на этот раз Дун Кай не сам его остановил.

Из его горла растут белые цветы. У них прохладные, ласковые лепестки, пьянящий запах — мёда и сладких благовоний, со смутной горчинкой мандариновой кожуры. Дун Кай знает, что не должен чувствовать запах, но ощущает его не носом, а всей кожей.

Если он умрёт, цветы укроют его тело целиком, как у Юй Чжилина.

Цзюнь Цзэ тихо склоняется над ним. Цзюнь Цзэ плачет — нет, из уголков глаз текут кровавые струйки. Кровь на его светлом лице, на золотом фартуке.

Прохладными, как лепестки, пальцами Цзюнь Цзэ берёт Дун Кая за запястье.

Цветы начинают пахнуть гнилью. Часть опадает, и Цзюнь Цзэ свободной рукой смахивает их с груди Дун Кая, и распускаются новые.

Слишком холодно, чтобы быть одному.

***
Когда Дун Кай открыл глаза снова, Цзюнь Цзэ рядом не было, и его цветов не было. У постели сидел Цю Янин и тоже держал Дун Кая за руку, передавая силу. Хвосты пушились у него за спиной — белоснежные, с алыми кончиками.

Дун Кай шевельнул губами, но не то что связных слов, а даже тонкого присвиста не вышло.

— Не разговаривайте, — золотистые глаза Цю Янина на миг наполнились тревогой. — Вам пока нельзя. Но ничего, вы вне опасности теперь.

Дун Кай покорно умолк, а Цю Янин всё говорил и говорил, размеренно, утешительно:

— Болт был отравлен демоническим ядом. Не тем, что испытывали на зверях, каким-то старым — это очень хорошо, и такая удача, что лекарь Цзюнь оказался рядом с вами. Он, понимаете, отравил вас своим ядом, чтобы тот вступил в противодействие с демоническим, и это помогло. А яд лекаря Цзюня мы скоро выведем.

— И заместитель Цзян вам передал много духовной силы. Потом прибежал из Башни господин Пэй, он вас хотел забрать в столицу, но лекарь Цзюнь ему не дал, сказал, вас ещё нельзя переносить. Мы вас пока так и положили в кабинете. Это старая походная койка, барышня Бай отыскала где-то — простите, здесь ничего лучше не было, надеюсь, вы потерпите пока.

— Да, он запретил вас забирать. Он вообще-то очень сильно кричал тогда, лекарь Цзюнь. Не волнуйтесь, он пока спит. Он потратил слишком много духовной силы, а у него её и так… Ничего, мне уже лучше, пока и я могу его подменить.

У Цю Янина был такой спокойный, доброжелательный голос, что Дун Кай подумал: надо ему и вправду открыть школу.

— Барышня Бай говорит, Вань Фухэна арестовали. Он продал семена демонам, но он и другие товары из столицы продавал. Он клянётся, что про яд не знал — думал, им просто нужно редкое лекарство. Может, он даже не лжёт. Он, в общем-то, так же робок, как я. Пустоши сделали его храбрее, но жаль, что таким извращённым образом.

— Нет, он не думал на вас покушаться. В вас стреляли из-за контрабанды, да, но другие, какой-то приятель — как его звали? да, Ло Угуя — приятель Ло Угуя из небесных солдат. Пришёл сюда с остальными, когда привели зверя. Барышня Бай очень огорчена. Он, кажется, оказывал ей знаки внимания — она подумала, он приличный молодой господин.

— Нет, допросить не получится: он, видите ли, мёртв. Фэйфэй в него три стрелы выпустил, и две — насмерть.

— Не волнуйтесь, лекарь Цзюнь правда не так сильно пострадал, просто ослаб. Он придёт, когда проснётся; сменит меня. Я тогда уйду, конечно, не стану вам мешать. Опыт мой невелик, но некоторые вещи я чувствую. Видите ли, я всё же лис, и просто по природе… Есть вещи, о которых я не стану говорить, — это для двоих.

***
Цзюнь Цзэ чистил мандарин, роняя обрывки кожуры под ноги, иногда всплёскивал рукавами и замирал, потирая лоб, а потом снова принимался бесцельно метаться по кабинету, как в тот раз по спальне, — видно, он всегда так делал от сильной растерянности, — и Дун Каю вновь стало стыдно и больно. Нет, больнее: в тот раз Цзюнь Цзэ был ошеломлён, но весел.

— Не надо, — прошептал Дун Кай.

Цзюнь Цзэ быстро повернулся и сказал, скривив рот:

— Заткнись, пожалуйста.

Он сел прямо на пол у койки и взял Дун Кая за руку.

Дун Кай смог наконец выговорить:

— Не надо больше передавать мне силу. У тебя и так кровь шла из семи отверстий.

— Где ты видишь кровь? — спросил Цзюнь Цзэ раздражённо.

Лицо у него было белое как полотно. Ни капельки крови, действительно, но и внутри её будто не осталось.

Дун Кай задыхался и рад был бы поверить, что это удушье — от раны, но обмануть себя не мог. Как выживают другие с такой болью и нежностью, с таким ужасом перед утратой — ведь как-то же они существуют, как-то смеют любить? Любил же Цзюнь Цзэ в прошлом — но у тех его прежних было больше прав на его привязанность.

Дун Кай попытался снова объяснить:

— Это не стоит такой жертвы.

— Что не стоит? — крикнул Цзюнь Цзэ. — Жизнь твоя?

— Я же просто…

—…инструмент, я уже слышал. Ничего ужаснее раньше не слышал в жизни. — Цзюнь Цзэ зажал рот рукой, будто стёр гримасу, и сказал почти ровным голосом: — Видишь, силу я не передаю, хватит с тебя. Просто проверяю твой пульс.

Едва ли диагноз мог быть точен: пальцы его дрожали заметнее, чем может позволить себе лекарь, и Дун Кай осторожно стряхнул его руку с запястья и накрыл своей.

— Я в таком долгу перед тобой, — сказал он и заметил наконец, что начал обращаться к Цзюнь Цзэ запросто, без подобающих приличий — это был последний знак близости, который Дун Кай так долго запрещал себе. Или это Цзюнь Цзэ начал первый? Теперь уже неважно.

— Если ты не заткнёшься, — прошипел Цзюнь Цзэ, — я тебе голосовые связки вырублю. Я это ловко делать умею: учителя были хорошие.

Дун Кай кивнул и осторожно стиснул холодные тонкие пальцы. Цзюнь Цзэ заговорил торопливо, всё больше увлекаясь монологом, которому теперь ничто не мешало:

— А, что я несу, не слушай меня, это всё древние жалостливые байки, ненавижу их. Молчишь теперь? Ну и славно. В долгу!.. Думаешь, я ради пользы общества тебя спасаю, что ли? Исключительно ради своего удовольствия, так что не забивай себе голову долгами. Ты меня избавил от скуки — ну, я говорил уже. Ты тоже, конечно, скоро уйдёшь, теперь тем более, ну и хорошо, во Дворце Медицины тебя быстрее поставят на ноги. Они там в основном шарлатаны, но не настолько уж шарлатаны, чтобы…

Тут у Цзюнь Цзэ закончилось дыхание.

Дун Кай призвал кисть — это оказалось ожидаемо больно, но не так трудно, как он думал, и потому очень радостно, — в левую руку, потому что правой так и сжимал пальцы Цзюнь Цзэ, начертал в воздухе: «Я же не уйду совсем». Левой он писал не так хорошо, но слова оказались ещё корявей почерка. А что нужно было писать: «не исчезну», «не умру», «не брошу»? Дун Кай прибавил: «Не волнуйся».

Цзюнь Цзэ медленно поднял голову, поглядел на слабо светившийся столбец знаков, усмехнулся:

— Такая дивная каллиграфия.

«У меня был прекрасный учитель, но сейчас выходит очень плохо. Я давно не пробовал писать левой».

— Если это плохо, то у меня просто бездны ада. Ты же видел мой почерк?

«Как у всех лекарей».

— И ругаешься ты довольно изящно. Меня в каллиграфии тоже наставлял неплохой учитель — пусть и лекарь, — но не помогло. Я знаю, тебе так и неймётся спросить что-нибудь про него, но ты честно молчишь, то есть не машешь кистью — я оценил твой подвиг. Он тоже был отравитель. Ничего занимательного. У тебя было детство, или ты сразу появился на свет занудным чиновником?

«Когда я обрёл человеческое тело, я был ровесник средних Баев».

— Мелкий, — вздохнул Цзюнь Цзэ. — Утешь меня, скажи, что ты не только занудствовал. Утят там рисовал хотя бы.

«В основном драконов».

Дун Кай чуть не рассмеялся, вспомнив длинного кривого червяка, нахально вползавшего на страницы сочинений, но вовремя испугался — не боли, а того, что Цзюнь Цзэ станет зря волноваться. Стремительно начертил в воздухе несколько гибких завитков, морду с лихими усами: «Вот таких, но этот получше. Ты всегда рисуешь города?»

— Человеческие или города яо. Я много где жил в юности. Люблю их: они забавные.

«А зачем ты приманивал путников, притворяясь ребёнком?» — спросил Дун Кай, не удержавшись, посмотрел, как Цзюнь Цзэ закатывает глаза, и приписал: «Извини».

Прошлое Цзюнь Цзэ — не такое, конечно, давнее, как тот в шутку заявлял, — было всё же бесконечно далёким. Дун Кай видел только смутное облако кровавого тумана и не мог объяснить, что не ищет доказательства преступлений, а только хочет сквозь это облако разглядеть лицо прежнего Цзюнь Цзэ, потому что так недолго его знает, потому что моложе и о части его прошлого не узнает никогда, лишь по рассказам; потому что хочет, чтобы их общее время не исчислялось парой дней или даже месяцев.

Цзюнь Цзэ больше развеселился, чем обиделся:

— Я не притворялся. Я тогда тоже был мелкий. Просто наводил морок — не убивал путников, конечно, на кой мне их убивать? — сладости у них отбирал. В провинции, где я родился, красивые горы — богатенькая молодёжь там вечно развлекалась на природе. Флейты, цинь, вино. Закуски, само собой. Барышни мне и так иногда давали пирожные, но не все, знаешь, достаточно щедры, некоторых приходилось усыплять.

Цзюнь Цзэ рассмеялся, сел поудобнее, привалившись грудью к койке. Дун Кай написал: «Я подвинусь?»

— Тут даже для тощего тебя места едва хватает. Мне и так хорошо.

Пальцы их были по-прежнему переплетены.

Из-под ставен сочился льдистый яркий свет. Цзюнь Цзэ сказал, угадав даже мимолётный поворот головы Дун Кая:

— Третья ночь подряд ясная, такая редкость.

«Все звёзды небес над Пустошами. Как господин Цю любит».

— Ты тоже любишь. То все звёзды небес, то солнце на мне.

«Тебе идёт свет», — Дун Кай хотел написать другое, но рука дрогнула.

— Неправда — а впрочем, ладно, мне всё идёт. Прекрасная ясная ночь. В блеске светил прекрасная Россыпь выкопала божественно благоухающие куски подопытного зверя и изящно жрёт. Прекрасная Башня достроила себе утончённый балкон, чтобы Верховный надзиратель любовался созвездиями — ну, когда развеет парочку прелестных призраков. Так и нарисуй, как поправишься.

— Хорошо, — выговорил Дун Кай одними губами, приподнял плечо и потянул Цзюнь Цзэ за руку, пока тот не ткнулся ему в плечо лбом и не замер так.

***
В день, когда он ушёл, принесли четвёртого зверя, — Бай Нань, в своей истинной форме, притащила в зубах. Цзюнь Цзэ наорал на идиотку, велел выплюнуть вечную жвачку, запихнутую за щёку, и выпить отвар, а Бай Нань стала ворчать, что зверя не кусала, а так, придержала зубами и что никакие яды её не берут, потом наконец с жутким шумом прополоскала рот отваром, выплюнула его в таз и ушла.

Капало с крыш. Цзюнь Цзэ, закончив со зверем, стянул перчатки, но не опустил ещё подвязанные рукава; он стоял у стола и смотрел любовно на извлечённую печень, свеженькую, заботливо сохранённую духовной силой, когда с улицы вбежал Дун Кай. Утром он уходил в деревню, где кому-то проломили голову, насмерть или нет, Цзюнь Цзэ не понял, хотел уточнить, но потом встретился глазами с Дун Каем.

— Тебя вызывают в столицу? — спросил Цзюнь Цзэ.

Дун Кай коротко кивнул.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Ладно, — пробормотал Цзюнь Цзэ и стал вытирать окровавленные руки о фартук.

Дун Кай шарил у пояса — бирку проверял, что ли, хотя она всегда была на месте.

— Я вернусь, как позволит служба, — сказал он громко. — И буду писать.

— Что ты со мной как с девицей прощаешься? Писать он будет, надо же! Ступай уже.

Дун Кай рисовал стремительно, но узор построения для мгновенного переноса в столицу оказался слишком сложным и прихотливым, и, пока он постепенно разгорался, Дун Кай обеими ладонями обхватил лицо Цзюнь Цзэ, отчаянно поцеловал его и, отшатнувшись, провалился в свой проход.

Цзюнь Цзэ запоздало вспомнил про фартук — Дун Кай запачкался, наверно, они стояли слишком близко, — но теперь снимать его смысла уже не было.

Он толкнул двери, ступил на крыльцо.

На ступеньках позорного помоста сидели Цю Янин и Бай Нань. Он чертил сухой веткой на снегу стих из Шицзин и растолковывал ей знаки. Бай Нань жевала бетель, но не плевалась.

Оба одновременно подняли головы и поглядели на Цзюнь Цзэ, отчего-то с изумлением. Он яростно утёр рот голым запястьем.

Chapter 4: Часть 4

Summary:

Отредактированный и дополненный вариант главы 4 от 10.03.

Chapter Text

Цзюнь Цзэ стоял на коленях и не поднимал глаз, кажется, уже несколько часов. Впрочем, на что тут смотреть — на уродливых жирных цилиней и драконов-хранителей, которые грузно топчут крыши Дворца Правосудия? Скульптуры были пышные и безвкусные, как всегда в присутственных зданиях, архитектура и того хуже. Хотя если целью зодчего было заранее вселить в обвиняемых отчаяние, то он, безусловно, преуспел.

Цзюнь Цзэ глядел на проклятые кандалы. Они хотя бы не выжирали духовную силу, как те оковы в пыточной, просто воняли железом и натирали руки. Он обычно заранее перевязывал запястья какой-нибудь тряпицей, когда слуги принцессы отводили его в столицу, но сегодня не ждал их, вообще никого не ждал и совершенно растерялся.

Первое, что спросил когда-то Дун Кай, — про кандалы. Смешно вспоминать.

На Пустошах началась было весна, метели сменились затяжными ливнями, но к третьему месяцу неожиданно вновь повалил снег. Здесь, в небесной столице, весна стояла вечно, но её безжалостный, пронзительно чистый, как на горных вершинах, воздух трудно было сносить, и даже неизменный аромат цветущих садов не затенял этой резкости.

Солдаты куда-то исчезли. Два охранника маялись от скуки у дверей, не обращая на Цзюнь Цзэ никакого внимания. Наверно, они не стали бы возражать, даже если бы он поднялся на ноги, но он счёл за лучшее не рисковать. Интересно только, на сколько о нём забудут, — на сутки? Неделю? Неделю на коленях теперь он, наверно, не выдержит — годы уже не те.

Когда на высокой лестнице дворца зашумели торопливые шаги, Цзюнь Цзэ не поднял голову из упрямства.

Слетев с нижней ступени, Дун Кай подхватил его под локти, вздёрнул вверх. Дун Кай был сильно бледен, хотя больше от волнения. Багровый шрам на шее стал тёмно-розовым. Пушистая прядь выбилась из-под шапки, и он не заметил, не затолкал обратно.

Вместо приветствия Дун Кай выпалил:

— Её высочество третья принцесса довольна твоим вкладом в исследование демонических ядов.

Цзюнь Цзэ тихо фыркнул и дальше огрызаться не стал: хрипловатый, ломкий голос Дун Кая казался слишком юным и полным надежды.

— Её высочество и господин Хэ согласны избавить тебя от дальнейшего наказания.

— Слишком хорошо звучит. Какие условия?

— Ты можешь остаться в столице, но до конца десятилетнего срока будешь носить печать.

— Всё ещё слишком хорошо звучит.

— При условии, что ты станешь числиться судебным лекарем Дворца Правосудия, — признался наконец Дун Кай, скривив лицо до мучительных желваков. — Под мою ответственность.

Не то чтобы Цзюнь Цзэ надеялся, что ему позволят вернуться в Ведомство целебных трав, — разве что чистить нужник, да и то вряд ли, — но в целом после ссылки его устроила бы земля. Даже какой-нибудь город в мире смертных, лучше, конечно, покрупнее.

Хотя на должности судебного лекаря подопытные звери будут неплохи. И, возможно, трупы. Должны же хотя бы в мертвецкой Дворца Правосудия встречаться интересные случаи.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь, чиновник Дун? Будто ты не подписал уже контракт за меня!

— Это невозможно, — возразил Дун Кай серьёзно, — а если бы и да, я бы никогда не стал решать за тебя. Я пришёл тебя спросить.

Только глупый чиновник Дун верил, что у Цзюнь Цзэ есть какой-то выбор теперь, когда он стал вдвойне полезен для принцессы. Города в мире смертных не будет. Так хотя бы…

Дун Кай глядел на него, беспомощно сведя брови, но ничего не говорил больше, просто ждал.

— Сомнительное предложение, но ты же знаешь, что я слаб и боюсь боли и позора, — сказал Цзюнь Цзэ, кусая губы. — И на сколько лет мне нужно продать себя в рабство?

Дун Кай выговорил очень тихо:

— Сто.

— А что ж не пятьсот сразу?

— На пятьсот лет контрактов не бывает, — сказал Дун Кай простодушно, — даже я свой продлевал, — и прибавил еле слышно: — И ты будешь работать со мной.

— Я не выживу на жалованье рядового лекаря, — сказал Цзюнь Цзэ сварливо, всплеснул рукавами, оковы зазвенели, и Дун Кай побледнел чуть сильнее. — А, плевать! Пойдём, пока я не передумал.

— Прости, я сниму с тебя кандалы сразу, как ты подпишешь контракт. — Дун Кай не смотрел ему в глаза, но стал, кажется, дышать ровнее.

Цзюнь Цзэ поднялся за ним по лестнице, прошёл сквозь тяжкие двери Дворца Правосудия, в которые когда-то поклялся больше не входить, стремительно пробормотал: «Преступник Цзюнь Цзэ кланяется её высочеству и верховному судье» — и упал на колени снова, но теперь, конечно, поднимать голову и не пытался. Его даже не спрашивали ни о чём — если ему и позволили выбирать, то разве что после мольбы Дун Кая, и все подробности принцесса и так уже обсудила с Дун Каем. Стиснув пересохшие губы, Цзюнь Цзэ подумал, что это, возможно, и к лучшему.

На полу у коленей Цзюнь Цзэ развернулся свиток, и он приложил палец, даже не читая, и снова пал ниц.

Возможно, надо было поблагодарить их за милость, но он не смог разжать губы, облепленные сухой корочкой.

Контракт исчез. Что-то негромко ударилось о пол возле его ноги — он слепо протянул руку, нашарил тяжёлую бирку и торопливо спрятал в рукаве.

Повеяло ледяной силой третьей принцессы. Стройная и угловатая, как юноша, она двигалась стремительно, с безжалостной лёгкостью отточенного клинка, но её сила была от материнского клана, от потомков Чёрной черепахи, — промёрзшие насквозь глубины древних вод.

Но теперь сквозь тёмные воды пробивался узкий жгучий поток яда. Цзюнь Цзэ потрясённо застыл.

— Я с тобой ещё не разобралась, — сказала принцесса со смутным раздражением — Цзюнь Цзэ не сразу понял, что не ему, а Дун Каю. — Идём.

Возле Цзюнь Цзэ она даже не остановилась, но бросила на ходу:

— Тебя призовут, если понадобишься.

Это про лекарство для Владыки. Ладно, не худшая беда: вряд ли он ещё когда в жизни получит доступ к такому совершенному яду. Цзюнь Цзэ даже искренне сказал бы ей за это спасибо, если бы не позорный страх. Ещё пуще он боялся теперь за Дун Кая.

На всякий случай он вновь стукнулся лбом о сложенные руки.

Дун Кай, выходя следом за принцессой, невесомо коснулся его плеча.

Судья Хэ вставал долго — не мог выпрямить ногу, а от помощи слуги, как всегда, отказался, и, пока он поднимался, Цзюнь Цзэ понял, что кандалы исчезли. Он украдкой потёр запястье, надеясь, что шрамов не останется.

Судья — вот уж кто был черепаха черепахой — полз, приволакивая ногу, искалеченную в земной темнице, до того, как он перед лицом смертного императора обвинил в преступлениях чэнсяна и вознёсся. Судья с грохотом выбрасывал руку с тростью перед собой и, надёжно утвердив её на широких плитах дворца, подтягивал к ней остальное тело. Рваные шаги замерли совсем рядом — Цзюнь Цзэ застыл. Кончик трости коснулся его колена, и он осторожно приподнялся.

— Как там дева Му? — спросил судья.

— Без изменений.

— Вы уверены, что не хотите вернуть её в Сады Сюаньпу?

— Простите, господин Хэ. Уверен.

Судья задумчиво кивнул, поглаживая тонкую бородку.

— Неужто в столице нет никого, кому вы могли бы довериться?

— Есть, но они ничего не смыслят в цветах.

Судья Хэ кивнул ещё раз и пополз к выходу.

— Лекарь Цзюнь, — позвал робкий голос.

Цзюнь Цзэ наконец распрямился окончательно.

Цю Янин, которого он вовсе не заметил, тоже стоял на коленях по другую сторону от судейского возвышения и прижимал к себе, почти полностью спрятав за широкими рукавами, маленького ребёнка.

Цю Янин исчез с Пустошей вскоре после Дун Кая, но его судьба Цзюнь Цзэ не слишком заботила. Значит, Бин-эр всё-таки выжил, удивительно.

— Я так рад, что у вас всё уладилось, — сказал Цю Янин с нервным воодушевлением.

Цзюнь Цзэ прокашлялся и выдавил бессвязную любезность.

— Вставайте же, — сказал Цю Янин ласково, сам вскочил, подхватив ребёнка на руки, и подлетел к Цзюнь Цзэ, чтобы помочь подняться, но ребёнок цеплялся за его шею и мешал наклониться. Цю Янин спустил его с рук и тут же испугался, что тот заплачет.

— Ничего-ничего, я сам, — сказал Цзюнь Цзэ бодро, встал и яростно отряхнул подол. Он только теперь заметил, что халат на нём ослепительно-лазурный, — он не помнил, что надевал утром, когда за ним пришли, но выбор оказался неплох. — Господин Цю…

— Чжань, простите, — поправил лис деликатно.

Вот это неожиданная новость.

— Вы взяли родовое имя матери?

— Я отрёкся от отца, — сказал Чжань Янин, и в первый раз в его голосе Цзюнь Цзэ услышал удивительную твёрдость. — Отсёк себе хвост в семейном святилище.

— У вас уже не так много хвостов, чтобы ими разбрасываться.

— Я готов лишиться всех. Бин-эра я буду растить как Чжаня. Бин-эр, не бойся, лекарь Цзюнь не обидит тебя.

В своей любви к детям Цзюнь Цзэ крайне сомневался, но это несчастное созданьице обижать было бы уж совсем грешно.

Мальчик был изящный, худенький до прозрачности, с острым тонким личиком. Его демонскую ци можно было уловить, если сосредоточиться, но куда больше в нём было лисьего, заметно больше, чем в его долговязом дядюшке. Узкие золотые глазки глядели в пол.

Чжань Янин снова взял его на руки, и Бин-эр быстро спрятал лицо у него на плече.

— Он, кажется, не страдает от тяжёлых болезней, но страшно истощён, — сказал Цзюнь Цзэ. — Где вы его нашли?

— Там, в святилище, — прошептал Чжань Янин. — Мне трудно говорить… Наш родовой алтарь может насытить сила потомков рода Цю. Некоторые мои предки приносили себя в жертву, чтобы укрепить святилище, но в глубокой старости. И добровольно, конечно. Но мой оте… господин Цю…

Существо с Пустошей, которое медленно жрало самого Янина, хотя бы было безмозглым клубком тёмной ци.

— Он оставил ребёнка в живых, чтобы кормить его силой алтарь? — громко переспросил Цзюнь Цзэ. — Древние семьи не перестают меня удивлять.

Бин-эр сильнее стиснул шею дядюшки.

И примесь демонской крови, глядите-ка, не смутила старого подонка. Поди, ещё и оправдывался ею.

— Господина Цю арестовали?

— Его призвал к себе Владыка, остального я не ведаю. Если бы не чиновник Дун, — зашептал Чжань Янин снова, гладя Бин-эра между лопаток, — я бы не смог ничего сделать. Он сумел войти в святилище. Девять следующих жизней я готов служить чиновнику Дуну. Но я не знаю, чем помочь ему сейчас.

Значит, это из-за проклятых лис у Дун Кая теперь неприятности.

— Вы теперь тоже нищий? — спросил Цзюнь Цзэ хмуро. — Или у вас остались средства от матери?

— Мне обещали прежнее жалованье — я принял должность начальника малой темницы на ближайшее время, пока у господина Цзяна не закончится траур. А потом, наверно, мы вернёмся в Летний терем матушки.

— Вас удачно убрали с глаз долой, так что немедленно возвращайтесь на Пустоши и пока сидите тихо. — «И мне не попадайтесь на глаза хотя бы сегодня, — подумал Цзюнь Цзэ, — пока я не захотел вас убить». — Не напоминайте небесной столице про свой скандал. Велите Бай Нань варить Бин-эру суп понажористей — куропатки там у нас водятся сомнительные, но хоть что-то…

— А вы?

— Найду чиновника Дуна, — сказал Цзюнь Цзэ. Голос его звучал так уверенно, что он сам себе поразился, — а впрочем, на фоне Янина нетрудно казаться самоуверенным.

По крайней мере, Цзюнь Цзэ вышел из Дворца Правосудия без цепей и без конвоя, а это уже можно было считать удачей. Охранники не удостоили его даже скучающего взгляда.

Сбежав с лестницы, Цзюнь Цзэ припечатал их про себя старым проклятьем из Инцзяна — срабатывало оно не часто, но вдруг.

***
— Вы уверены, что на Цзян Бэня можно положиться? — спросил Дун Кай.

Её высочество в раздражении повела плечом:

— По крайней мере, в ближайшие полвека страх будет его держать в узде. В остальном он единственный подходящий кандидат — юный лис совершенно бесполезен, а Цзян Бэнь хотя бы достаточно силён. И вполне естественно, что заместитель возвысится однажды до начальника. Или кого мне прикажешь посылать начальником на Пустоши — тебя?

— Слуга повинуется вашему высочеству.

— Ты только на словах смиренник, а сам давно границ не видишь, подлец. — Усмехнувшись, её высочество наклонилась вперёд. Ладонь скользнула к нижнему даньтяню, но она тут же отдёрнула руку и положила её на подлокотник кресла.

Дун Кай надеялся, что её ци в смятении только из-за гнева на него, — тогда этот недуг излечить легко, — но знал почти наверняка, что это не так. Он почувствовал себя виноватым за то, что из-за Цзюнь Цзэ и теперь переживает сильнее, чем из-за её высочества.

У Цзюнь Цзэ, когда он стоял на коленях перед Дворцом, лицо было даже не белое, а какое-то совершенно прозрачное.

— Эта твоя девица таоте чиста в делах контрабанды? — спросила её высочество внезапно.

— Если речь не о зерне и масле — абсолютно.

— Жаль, что она всего лишь дочка десятника. Ладно, поглядим. По крайней мере, пусть пока докладывает тебе о Цзян Бэне и остальных. Ты всё ещё мне нужен здесь, хотя не знаю, сколько я ещё смогу терпеть твои выходки. Ты разнёс половину усадьбы в Тушане.

— Простите, ваше высочество, — только вскрыл святилище.

— Разнёс половину святилища и чуть не убил старика Цю без моего указа.

Старый господин Цю даже взглядом не удостоил ни Дун Кая, ни сына — просто выдохнул гневно и велел стражам: «Вышвырните их», точно о насекомых говорил. Дун Кай не особенно надеялся на иной приём, хотя, выхватывая кисть, верил ещё каким-то кусочком души, что ошибается насчёт господина Цю, но тут увидел, как у старого лиса тревожно дёрнулась щека, и начертал путь. Дун Кай нашёл старые чертежи особняка в Архиве, и Цю Янин подсказал, что перестраивали за прошедшие века, так что дорогу до святилища Дун Кай мог представить легко, и внутрь зашёл легко — защиту там ставили против тёмных тварей, а не благодатной силы небесного дворца.

Потом он увидел цепи, и вспомнил, как Цзюнь Цзэ на Пустошах говорил с привычной горечью: «Травки, мышки», и ударил ворвавшегося в святилище господина Цю — не духовной силой, просто кулаком.

— Цепи на алтаре были маленькие, — сказал Дун Кай. Её высочество вопросительно подняла бровь. — Они подогнали их под ребёнка.

— Древние кланы тоже начали забываться, — сказала её высочество негромко. — Мы избавим государя-отца от их дерзости. — Она легко взмахнула рукой, бросив Дун Каю свиток с указом. — Ладно. Ступай и прими наказание.

Он медленно выдохнул, поклонившись. Это был лучший, справедливый исход. По крайней мере, её гнев не заденет Цзюнь Цзэ.

— Я надеюсь, это твоя последняя безумная выходка, — её высочество постукивала пальцами по подлокотнику. — Непристойной связи с преступником я от тебя тем более не ожидала.

— Между нами нет ничего непристойного, — сказал Дун Кай негромко.

Её высочество спросила с неожиданной грубостью:

— Разве ты не спал с ним?

— Да. Но мы оба не женаты и не приносили обетов воздержания.

Она рассмеялась:

— Только не вздумай дальше цитировать законы. Твой Цзюнь Цзэ мне пока нужен, и только поэтому я вас ещё терплю. Не забывайся. И не мечтай, что тебе удастся перевоспитать отродье из тёмной секты.

— Он искупит преступление. И я жизнью своей ручаюсь, что он не совершит новых.

— Ты стал совершенно безумен, А-Кай, — сказала её высочество как будто со смутной завистью. Она встала и оправила пояс. — Убирайся с глаз моих.

Дун Кай низко поклонился и пошёл прочь, но у самых дверей вдруг услышал её голос снова:

— Сколько дней тебе нужно, чтобы оправиться после наказания?

— Ваш слуга явится, как прикажете.

— Значит, два, — сказала она небрежно.

Дун Кай поклонился снова и вдруг подумал, сбегая со ступеней дворца Третьей принцессы, что совершенно счастлив.

***
На третьем безуспешном возвращении ко Дворцу Правосудия, уже поздним вечером, над Цзюнь Цзэ сжалилась какая-то девица. Он расстроился, что не подумал про девиц раньше, — в лазурном халате и уже без цепей он снова начал им нравиться, а такие, как эта, в чиновничьем платье, особенно любили выручать из беды хрупких учёных.

— А Дун-сюн в Архиве, — сказала она немедленно. — А вы у нас давно служите?

— С сегодняшнего дня, — обронил Цзюнь Цзэ мимоходом и вежливо скользнул мимо девицы, чувствуя, как бешено колотится сердце.

В Архиве, а не где-нибудь в карцере. Уже хорошо. Плохо, что снова прячется. Цзюнь Цзэ споткнулся на краю широченной яшмовой ступени, вспомнил про бирку.
Его прежняя, из Ведомства целебных трав, позволяла мгновенно перемещаться в пределах столицы в любое место, какое могло понадобиться для службы. Удивительно, как за несколько лет на Пустошах он отвык от всякой цивилизации.

— Архив, — прошипел он, мрачно уставившись на громоздкую бирку с цилинем у себя на ладони, и через мгновение уже стоял у низкого, бесконечно длинного здания.
Коренастый страж тут же преградил дорогу, спросил с подозрением:

— Вам куда?

— Я ищу чиновника Дуна.

Тупая круглая рожа — свинья вознеслась, что ли? давно их берут на службу аж в столицу? — скривилась:

— А вы кто?

— Его спутник на тропе совершенствования, — припечатал Цзюнь Цзэ и с наслаждением понаблюдал, как у свина отвисла челюсть. — А ты как думаешь? Его судебный лекарь со срочным докладом! — Он ткнул стражу под нос бирку. — Живо, болван, а то будешь отвечать!

В Архиве, слава небесам, было темно — лучшая обстановка, чтобы искать посетителей. Цзюнь Цзэ отыскал бы Дун Кая и по следу ци, но одинокий огонёк между шкафов был ещё надёжнее, и он побежал на свет.

Дун Кай стоял возле передвижной лестницы и при свете талисмана просматривал бумаги. Плечи деревянные, как всегда, брови мимолётно хмурятся знакомым движением.

— Ты здесь? — крикнул Цзюнь Цзэ.

Дун Кай встрепенулся и спрятал за отворот халата листок бумаги. Его лицо просияло ярче талисмана.

— Я пока не закончил, — проговорил он виновато, — прости.

— Ты тоже извини. Я только что нечаянно испортил тебе репутацию. Надо было сразу говорить, что я твой судебный лекарь, но я что-то подзабыл на бегу. Твоя принцесса сильно злилась?

Дун Кай молчал, и Цзюнь Цзэ в ярости ударил его раскрытой ладонью по спине. Дун Кай едва заметно вздрогнул. Чёрный халат был влажный, и на ладони Цзюнь Цзэ остался красный след.

— Думаешь, я кровь не почувствую? — сказал Цзюнь Цзэ сквозь зубы. — Как ты смеешь мне врать! Это из-за меня, да? Только не говори, что ты перенёс остаток моего наказания на себя.

— Это же невозможно, — сказал Дун Кай примирительно. — Не волнуйся. Ты здесь вовсе ни при чём. Просто у меня не было права заходить в усадьбу Цю без указа с печатью.

Цзюнь Цзэ расхохотался и тут же зажал рукой рот, испугавшись, что это похоже на истерику, громко закашлялся.

— Ты спас лисёнка, — прошипел он наконец. — Каких улик им не хватает?

— Да, в этот раз мне некогда было ждать, и я не жалею. Но так поступать нельзя.

— Злоупотребление, — сказал Цзюнь Цзэ ядовито, и Дун Кай кивнул, будто не опознав собственную цитату, зато легко вспомнил чужие слова:

— Ты мне сам сказал. Нельзя же просто так врываться с обысками.

— Ты сам мне сказал, что нельзя наказывать тяжелобольного! Небо, скольких я убил в прошлой-то жизни, чтобы в этой встретить тебя! Сядь хотя бы, чтоб тебя, чудовище. — Цзюнь Цзэ стукнул кулаком по лестнице так, что она пошатнулась. — Ты можешь сесть?

Дун Кай застенчиво улыбнулся.

— Проклятье, — сказал Цзюнь Цзэ беспомощно. — Ну, прислонись к лестнице, что ли, хотя она какая-то слишком хлипкая. Тебе на самом деле не нужны эти бумаги! Ты просто от меня прячешься?

— Да, — сказал Дун Кай. — И нет.

Очевидно, правдивы были оба ответа. Цзюнь Цзэ ждал, потирая лоб, и Дун Кай признался наконец:

— Я хотел показать тебе одно старое дело. Тебе будет интересно.

— Обопрись на что-нибудь, — повторил Цзюнь Цзэ беспомощно. — Меня по крайней мере обними.

Дун Кай качнулся вперёд, и талисман погас.

Голова Дун Кая опустилась Цзюнь Цзэ на плечо, руки легли на пояс. Цзюнь Цзэ терпеливо ждал, пока они не сомкнутся сами, спросил:

— За нами тут следят?

— Вряд ли. Я хорошо распознаю отслеживающие построения.

— Тогда зачем потушил свет?

— Просто.

— Стыдишься меня?

— О небо, нет! Сейчас зажгу обратно.

— Не нужно, так лучше.

— Я думал, ты пойдёшь к себе домой. Ты хотел проверить, как там дела.

— Я не могу в таком состоянии пойти домой — точно убью Динсян, и ты будешь виноват, проклятье моё.

— Не волнуйся, Цзюнь-гэ. У меня же силы запечатаны ненадолго — я скоро поправлюсь. Её высочество, знаешь, на самом деле рада скандалу в Тушане.

— А тебя отлупила, чтобы ещё сильнее порадоваться?

— Ну, ей же нужно сохранить лицо. И я правда подаю дурной пример остальным.

— Вот тут ты прав как никогда.

Цзюнь Цзэ обхватил затылок Дун Кая, притянул ещё ближе, прижался губами к его виску. Он пах бумагой и очень смутно — шерстью дикого зверька.

— Прости, — прошептал Дун Кай. — Я надеялся вернуться раньше.

— Да знаю я, что ты был занят. Ну то есть я каждое утро первым делом желал тебе смерти, но в целом я понимаю, с кем связался.

Цзюнь Цзэ свободной рукой нашарил мешочек у пояса, вытащил пилюлю, сунул в рот Дун Кая. Тот проглотил покорно, даже не задумываясь, а потом долго прижимался губами к ладони Цзюнь Цзэ.

Очень медленно — Цзюнь Цзэ боялся задеть полку и призвать кого-нибудь нечаянным грохотом — они сползли на пол.

Цзюнь Цзэ устроил Дун Кая у себя на коленях, пробормотал: — Слушайся меня, чудовище, — хотя Дун Кай и не пытался протестовать. — Я тебя старше на двести лет.

— Двести тридцать пять.

— Нет, я не настолько стар. Двести пятнадцать.

— Но в бумагах…

— …я указал неверный год, чтобы устроиться на службу в Ведомство. Они считали меня слишком юным. Владыка помилует старика Цю?

— Нет, — в голос Дун Кая на миг вернулась безжалостность. — Сомневаюсь, что его казнят, но власти он лишится. Возможно, для него это даже страшнее. Владения отойдут его сестре.

— Славно.

Дун Кай выдохнул:

— И я разбил ему голову об алтарь.

— Сказал бы, что ты молодец, но не могу: я надеялся снимать с тебя штаны не для перевязок.

Дун Кай сдавленно засмеялся. Кажется, закрыл руками лицо.

— Я каждое утро представлял, как это делаю у себя в саду, — продолжил Цзюнь Цзэ в мстительном воодушевлении. — В своём настоящем саду, а не в этой дурацкой копии на Пустошах. Там есть круглый стол в беседке — очень удобно, как раз тебе по росту. Скоро увидишь.

— По росту?

— Чтобы перегнуть тебя через стол.

Вздрагивая от беззвучного отчаянного хохота, Дун Кай начал сползать у него с коленей, но Цзюнь Цзэ затащил его обратно, ухватив за плечо.

— Лежи и страдай теперь, не мне же одному мучиться. Хотя ты что-то недостаточно страдаешь. Ты за эти месяцы не кашлял кровью? Яд не проявлялся больше?

— Нет, нет.

— Знавал я одну лекарку замужем за чокнутым генералом. Раньше я бесился, что она вечно только и ворчит про его раны, а теперь так её понимаю.

— А в тебе сейчас сколько ядов?

— Не меняй тему. Ты знаешь, что твоя принцесса отравила себя?

Дун Кай тревожно завозился, пытаясь привстать:

— Я заметил недомогание, только не смог понять… но как же…

— Она растит в себе противоядие для отца. Вернее, одну из составляющих. Не беспокойся, она это переживёт — хотя я, конечно, удивлён. Она знает про меня?

— Конечно.

— Про нас.

— Да.

— Что ж, она не дура, — сказал Цзюнь Цзэ со вздохом, пытаясь снова вспомнить — запретить себе бояться и просто вспомнить, — как именно принцесса смотрела на него. Но нет, она наверняка не опускала глаз. — Она сказала тебе что-нибудь про меня?

Дун Кай долго молчал, вздыхал в темноте. Потом пробормотал:

— Её высочество сказала — прости, — что ты полезен для Дворца.

— Видать, вам сильно не хватает судебных лекарей, — усмехнулся Цзюнь Цзэ, — раз она пожертвует образцовым подчинённым, чтобы привязать меня надёжнее.

Дун Кай хотел приподняться снова, но Цзюнь Цзэ удержал его за плечо. Не то чтобы тот не мог вырваться — даже теперь, — но вырываться больше не стал, сказал только:

— Прости. Я не знал другого способа тебе помочь. Но помни, что ты ничего мне не должен, кроме как по службе, а на службе я постараюсь не нагружать тебя слишком сильно. Если только будут интересные дела.

Цзюнь Цзэ попробовал оскорбиться, но не сумел.

— Не вздумай сам определять степень интересности дела, — буркнул он, просунув руку под воротник Дун Кая, и стал задумчиво разминать седьмой позвонок. — И не надейся от меня отделаться так просто. Ты, я смотрю, плохо представляешь въедливость сорняков. Дыши там, ну. — Он попробовал вытянуть ноги, не уронив Дун Кая. — Нам тут так и ночевать, или ты можешь нарисовать дорогу к моему дому?

— Я не помню точно, где он, — признался Дун Кай смущённо.

— Не ври, я не верю, что ты не узнавал.

— Я туда не пошёл — боялся…

— Снова надышаться непотребного? — фыркнул Цзюнь Цзэ. — Мираж у меня дома не цветёт, да и вообще, Динсян его точно уморила.

— …потревожить твои растения. Что будет с девой Му? Ты же заберёшь её?

— Завтра заберу. И остальных, кого смогу. Или когда ты там отлежишься — без тебя я до Пустошей не доберусь. Не смей говорить, что можешь прямо сейчас. Тебя хотя бы не ждут завтра на службе?

— Через два дня.

— Так я и думал. Придётся тебе, значит, терпеть самый злой мой порошок.

— Ничего, — сказал Дун Кай умиротворённо, — спасибо.

— Ничего не боишься, да? Он жжёт хуже заморского чёрного перца.

— Я боялся, что не найду Бин-эра. Боялся, что ты меня не простишь. А остальное всё ерунда. Я, знаешь, думал, когда… ну, в общем, когда возвращался сейчас во Дворец Правосудия, что хочу написать твой портрет. Отчего-то я никогда не писал портреты. Разве что в детстве пробовал, может. А у тебя такое неуловимое, такое переменчивое лицо.

Невидимое лицо самого Дун Кая было, судя по голосу, счастливым, и Цзюнь Цзэ рассмеялся, сложившись пополам, уткнулся лбом ему в плечо:

— Чему мы радуемся? Мы два нищих идиота с рабским контрактом. Ладно, не нищих, с домом, но кроме дома у меня не конфисковали разве что цветы. Ты всё ещё не получаешь жалованье?

— Нет, но мне положены выплаты за ранение, — сообщил Дун Кай всё так же безмятежно.

— Их хватит хотя бы тебе на новый приличный халат? Не смей говорить, что у тебя уже есть один.

— Два.

— Ах, даже два. Я тебе закажу что-нибудь цвета «осеннего аромата», потому что нельзя же в этом служебном уродстве ходить постоянно. И спасибо, что у меня большой запас лекарств, а то с твоими подвигами сразу разоришься. Ничего, я ещё успею разбогатеть. Я из принципа проживу не меньше, чем старуха Цзян, поэтому тебе придётся тоже.

— Смотри, — вспомнил Дун Кай, вытаскивая спрятанную на груди бумагу, — вот это дело Ши Хуая. Не оригинал — я переписал сейчас, чтобы было удобнее. Но к оригиналу у тебя тоже есть доступ, если нужно.

Он легко шевельнул рукой, снова заставив талисман разгореться.

Цзюнь Цзэ пробежал глазами первые столбцы — обстоятельства преступления его мало волновали, но отвлекало желание любоваться почерком Дун Кая, он и его бестолковые письма последних месяцев не сколько читал, сколько разглядывал, — добрался наконец до описания трупа, которое читалось не как отчёт судебного лекаря, а как отрывок из сборника причудливых историй, пробормотал недоверчиво:

— Точно яд?

— Либо чары, о которых никто не слышал, либо яд, который не смогли выделить. Что думаешь?

— Я бы попробовал, да что толку? Случай триста сорокового года. Ты меня только искушаешь зря старыми байками. Без трупа я ничего не сделаю.

— Так тело есть, — сказал Дун Кай радостно.

— Как это?

— Шуй Тингэ хранит все странные трупы, а этот случай вообще его вечная боль.

— И ты сможешь его достать? — протянул Цзюнь Цзэ недоверчиво.

— Не очень скоро, но попробую. Нужно несколько запросов написать. — Дун Кай снял шапку, пригладил распушившиеся виски, но, о чудо, не стал надевать её обратно.

***
Дун Кай влетел прямо из дверей своего построения в ворота, когда Цзюнь Цзэ снимал с огня второй котелок, и выпалил тоном, увы, не тоскующего любовника, а озабоченного начальства:

— Ты опять забыл с утра зайти ко мне.

«Если останется, — подумал Цзюнь Цзэ, — это будет четвёртая ночь дома».

Семнадцатый день в Небесной столице. Цзюнь Цзэ не избавился от родившейся на Пустошах дурацкой привычки подсчитывать дни, притом, что никогда не увлекался точными науками. Он знал, что постепенно это пройдёт: столица незаметно стирала способность следить за ходом времени, что было даже неплохо, так спокойнее работалось, но и подсчёты, когда он наконец ждал события приятного и относительно скорого, тоже не угнетали, как прежде.

Цзюнь Цзэ медленно распрямился и отложил веер, которым обмахивал котелок:

— Ты же знаешь, что я сегодня был на службе. Я занимался судебным садом.

— Знаю, но тебе всё равно нужно отмечаться официально. И я же не один в кабинете — заметят.

В кабинете Дун Кая столов было восемь — восемь, помилуйте! — а чиновников иногда ещё больше: вечно кто-то врывался по срочному делу, а от бесконечного обмена духовными посланиями воздух гудел и дрожал, как перед грозой. В бытность Цзюнь Цзэ в Ведомстве целебных трав никто никуда не носился, все передвигались спокойно и степенно, словно каждое утро начинали с целительного сердечного отвара, и Цзюнь Цзэ там слыл за чокнутого не столько из-за пристрастия к ядам, сколько за чересчур резвую походку; теперь же он казался себе единственным медлительным существом во всём Дворце, за исключением судьи Хэ. Стоило позавидовать умению судьи не обращать внимания на суматоху и передвигаться, как самому захочется.

В мертвецкой и в служебном саду, к счастью, было поспокойнее, а там Цзюнь Цзэ проводил куда больше времени.

— Ты же можешь ходить через боковой вход, как я показал, — напомнил Дун Кай. — Ко мне необязательно по главной лестнице.

Отчего-то он вбил себе в голову, что Цзюнь Цзэ боится главной лестницы. Боковой вход, впрочем, был неплохой вариант, хотя Цзюнь Цзэ до сих пор слегка путался в тамошних коридорах.

— Ладно, — буркнул он быстро, и эту фразу Дун Кай вновь истолковал по-своему и встревожился:

— Кто-то из моих сослуживцев оскорбил тебя?

— Нет, — сказал Цзюнь Цзэ честно.

Двое или трое служащих из Дворца Правосудия его откровенно презирали, один почти ненавидел, многие смотрели как на пустое место — этих его прошлое не заботило. Точно так же, он подозревал, они относились бы к любому судебному лекарю. А среди молодых чиновников и дев даже попадались вполне приятные собеседники.

— Мне кажется, — сказал Цзюнь Цзэ, — моя слава начинает увядать. На Пустошах я был несравненно популярнее. Но не волнуйся, ваш гадюшник не очень ядовит. В Ведомстве целебных трав меня отравили супом на второй день службы. Я, конечно, долго смеялся потом.

— Это правда? — спросил Дун Кай недоверчиво и, не дождавшись ответа, вздохнул. — Наш гадюшник пользуется не ядами.

— Я понял намёк. Мои бумажки в безупречном порядке, и я постараюсь не забывать навещать тебя на рассвете. Верь, тебе аж надоест. Вот прямо тридцать шесть тысяч пятьсот рассветов.

— Чуть меньше, — сказал Дун Кай. — По праздникам не нужно.

На слове «праздники» у него подозрительно дёрнулось лицо, хуже, чем от целебного порошка.

— Много убийств на праздники, да? — спросил Цзюнь Цзэ быстро. — А на пирах хоть часто травят, я надеюсь? В Ведомстве до меня долетали слухи…

— Ты бы слышал себя сейчас, — перебил Дун Кай, — у тебя такой голос радостный, — тоже заулыбался и затворил ворота у себя за спиной, и Цзюнь Цзэ подумал с облегчением: «Всё-таки четвёртая».

Четвёртая ночь за семнадцать дней — неплохой результат для Дун Кая.

***
Два первых дня и ночи в доме Цзюнь Цзэ Дун Кай в основном мирно проспал: объём лекарств, которые Цзюнь Цзэ в него влил, вырубил бы даже бешеного верблюда из Башни, и, как ни стращал Цзюнь Цзэ его перед тем порошками, он и перевязал Дун Кая уже спящего, а потом сидел рядом на кровати, скрестив ноги, в умиротворённом оцепенении, пока к концу второй ночи не уснул сам.

К утру Дун Кай исчез, оставив покаянную записку — тоже исключительной красоты, разумеется. Цзюнь Цзэ спрятал её во внутренний карман и ушёл в сад, выпалывать умершие растения. Динсян справилась не так плохо, как он ожидал, но жертвы были неизбежны.

Динсян тоже прилепила к стволу мандарина покаянное письмо (корявое) и спряталась у сестры, что Цзюнь Цзэ порадовало: он пока не вполне понимал, как объяснить ей Дун Кая. Прежних возлюбленных он от неё не скрывал, но из тех, кого застала Динсян, он никого не приводил домой.

Дун Кай возвратился через пять дней, страшно растрёпанный, но хотя бы без новых дыр в теле, и лихорадочным голосом предложил забрать растения с Пустошей, пока есть свободное время. Чутьё сыскаря ему подсказало верно: на Пустошах бушевала чудовищная буря, каких даже Бай Нань не помнила, и тамошний дом Цзюнь Цзэ, жалкая копия, на которую принцесса давно не тратила духовную силу, мог обрушиться в любой миг. От тёмной ци даже построения Дун Кая работали через раз.

Пока Цзюнь Цзэ, полуослепший от ветра, сидел в малой темнице с вишней и крокусом на коленях и ждал, он вспомнил, что вишня была подарком госпожи Чжань.
Её злосчастный внучатый племянник ожидаемо слёг с лихорадкой — от тёмной ци, не от простуды; Цзюнь Цзэ вяло изобразил лекарское сострадание и предложил и его тоже забрать в столицу, но отделить лисёнка от дядюшки было невозможно, а его дядюшка пока надёжно застрял на Пустошах. В конце концов Цзюнь Цзэ просто снабдил их порошками и на всякий случай прилепил ко лбу лисёнка вишнёвый лист — для сяо И вроде бы и так духовной силы хватало.

На девятый день Дун Кай сказал, что все бумаги Цзюнь Цзэ в порядке и ему можно ходить на службу, провёл по коридорам (Цзюнь Цзэ соображал не больше, чем во время метели, и не запомнил ничего) и где-то за служебной кухней, полузаброшенной, потому что половина чиновников, как Дун Кай, ничего не ела, а вторая половина промышляла перекусами в трактирах, показал садик или, скорее, общую могилу на месте, где когда-то был крохотный сад для лекарственных трав. В столице, насквозь пропитанной духовной силой, уморить не редкое капризное растение, а какую-то заурядную кровохлёбку, или что там выращивали для себя служаки, — это надо было уметь. Цзюнь Цзэ в первый раз за день сильно впечатлился и предложил порезать на кусочки того, кто отвечал за сад. Дун Кай подозрительно растерялся и признался, что от того чиновника только ногу и нашли.

«Душица, — сказал Цзюнь Цзэ наставительно, — бывает очень агрессивна».

Душицы он не чувствовал, но под землёй что-то упрямо шевелилось, пробивало путь наверх, — конечно, даже этот безрукий, а впоследствии одноногий болван не всех добил, — дул ветер, который освежал, а не пытался содрать с лица кожу, улыбающийся Дун Кай стоял совсем рядом, а дворик был изумительно глухой.

У Цзюнь Цзэ чудом хватило благоразумия ограничиться одним быстрым поцелуем — потому, наверно, что ровно за миг до него Дун Кай сказал, что в целом освободился, а потом начертил построение прямо до дома Цзюнь Цзэ. Это была третья ночь Дун Кая в доме, и вторая их ночь вместе, и почему-то они всё равно толком не успели раздеться.

***
Хотя бы четвёртая ночь, подумал Цзюнь Цзэ, должна быть приличной. Нет, это плохое слово — от неприличных занятий он отказываться не планировал. Должна быть менее бестолковой.

Он ходил вдоль шкафа с травами и торопливо задвигал ящички. На середине подумал, что Дун Кай вот-вот вернётся, примет это, чего доброго, за попытку скрыть улики и пристанет с расспросами про яды, плюнул на уборку и сел на кровать. Наверно, в доме слишком душно. Гости часто жаловались, что дышать здесь тяжело, как в оранжерее, — ещё одна причина, по которой гостей он приводил нечасто. В конце концов, спальня и была оранжереей.

Киноварную лозу Цзюнь Цзэ переселил на второй этаж, но трёхсотлетний финик, например, убирать в относительную прохладу было нельзя даже в благодатном климате столицы.

— …так вот он сбежал в Сушэнь, похоже, — сказал Дун Кай жизнерадостно, входя в спальню. Начало фразы Цзюнь Цзэ не уловил. Взмахом руки он стремительно распахнул окно — недолгое проветривание растениям точно не повредит.

— Ты что? — удивился Дун Кай.

Цзюнь Цзэ не смог признаться, что выбирал между ним и фиником, и спросил уныло:

— Тебе здесь душно?

— Нет, ничего.

— А ночью?

— Немного. — Дун Кай замешкался, потом чуть покраснел и предложил осторожно: — Мы можем ночевать в беседке.

Цзюнь Цзэ вспомнил, что́ наговорил ему когда-то про беседку, кашлянул и сказал печально:

— Сад ещё пару недель будет очень ядовит.

— Я могу просто начертить построение вокруг кровати, чтобы был приток воздуха. Не беспокойся. Можно я тут? — спросил Дун Кай неожиданно и, едва дождавшись кивка, рухнул вдруг на постель, раскинув длинные руки.

Цзюнь Цзэ это падение обрадовало, пожалуй, сильнее, чем обрадовало бы падение к нему в объятья: для объятий Дун Кай в любом случае недалеко.

Дун Кай вообще был непривычно близок, непривычно тих — не растерян, а просто спокоен. Он переоделся в светло-серый халат с синим воротником — цвета нагоняли тоску, а покрой устарел ещё до появления Дун Кая на свет, зато этот древний, с широченными рукавами наряд совершенно не походил на его чиновничье облачение.

— На Пустошах, — сказал Цзюнь Цзэ, тоже забираясь поближе к центру круга, — ужасно не хватало настоящей большой кровати.

— Там была такая же.

— Меньше.

— Но копия вряд ли может отличаться, — удивился Дун Кай, — и я точно помню, что в поперечнике…

— Избавь меня от своих поперечников, мне виднее. Лучше дальше рассказывай про Сушэнь. Надеюсь, тебе не придётся туда тащиться? Там тоже слишком холодно.

Дун Кай пошевелил задумчиво босыми ступнями и спросил вдруг:

— Тебя будить, когда ты плохо спишь? Я не уверен, как правильно поступать в таких случаях, а тебе виднее как лекарю.

— Что значит «плохо сплю»?

— Стонешь, мечешься. Видишь кошмары, наверно. Как в прошлый раз.

Вэй-эр однажды говорила Цзюнь Цзэ, что он стонет и задыхается во сне, но он счёл это побочным действием тогдашнего яда.

Цзюнь Цзэ сомневался, что даже под воздействием кошмара мог наболтать лишнего, — так разве что в романах бывает, но на всякий случай уточнять не стал, сказал только:

— Буди, когда начну тебе мешать.

— Ты не мешаешь. Просто я не вижу снов и не могу разделить твои. Некоторые существа умеют. Мы как-то ловили духа, который умел проникать в чужие сны.

— Ещё тебе не хватало там оказаться! Мне не Пустоши снятся и не Дворец Правосудия, не волнуйся. Знаешь что? — Цзюнь Цзэ решительно сунул ладонь в рукав и стал рыться во внутреннем кармане. — Раз уж ты наконец здесь, смажь мне спину. Я, конечно, приладился, но до сих пор бесит это делать самому.

Дун Кай медленно сел, поддёрнул рукав повыше и неуверенно протянул руку за пузырьком:

— Сильно болит?

— Нет. Давно уже не болит. Просто не хочу рисковать. Это только тебе наплевать на шрамы.

Пока самому не захотелось передумать и Дун Кай не сочинил какой-нибудь предлог для отказа, Цзюнь Цзэ быстро повел плечами, приспустив халаты до пояса, потянулся за шпилькой, но Дун Кай сказал тревожно:

— Не надо.

— Что?

— Волосы не убирай. Ты так не делаешь никогда, только перед поркой делал. Не хочу опять смотреть.

— Я их и за работой убираю.

— Не наверх же, а просто под платок.

Он правда обычно туго закручивал волосы под платок — и не думал, что Дун Кай точно помнит.

— Ладно, — покладисто сказал Цзюнь Цзэ, отшвырнул шпильку на постель и уткнулся подбородком в длинную подушку, поставив её стоймя.

Дун Кай осторожно переложил волосы Цзюнь Цзэ на грудь, выдохнул, кажется, с облегчением:

— Хорошо заживает.

— В столице-то конечно. — Даже с печатью Цзюнь Цзэ чувствовал себя здоровым и сильным. Рубцы почти совсем побелели, и голова не кружилась. Вот разве что дурацкие кошмары зашевелились не вовремя, но скоро он их тоже истребит. — Весной мне так надоело всё — думал, если ты не вернёшься, я напишу какое-нибудь дурацкое прошение, чтобы мне влепили остаток за пару раз, уж семь десятков ударов я точно переживу.

Рука Дун Кая у него на плече слабо вздрогнула.

— Ну, я лекарь, в конце концов, я могу просчитать. Шрамы свёл бы как-нибудь всё равно… — Цзюнь Цзэ прибавил быстро: — Это я не в укор тебе.

— Я знаю.

— Просто тошно было. Но видишь, спина выглядит прилично, так что можешь перестать дёргаться, а то ты вечно отворачиваешься. А ты меня уже в таком позорном виде заставал, что стесняться давно нечего.

— Взаимно, — сказал Дун Кай, кажется, с лёгкой улыбкой. Пальцы у него были твёрдые и сухие, но тёплые, а прикосновения бережные. — Много наносить?

— Немного. Ну, как обычно мажут.

— Так? — Дун Кай провёл по рубцу над левой лопаткой кончиками указательного и среднего пальцев.

— Да. — Количество мази было рассчитано безупречно, и Цзюнь Цзэ сказал: — Тебя бы усадить отмерять дозировку для лекарств, но ты так редко бываешь свободен, что это пустая трата тебя.

Дун Кай наносил мазь осторожно и медленно, иногда замирал — не то вновь с бессмысленной аккуратностью продумывал количество, не то вслушивался в свои мысли. Но его беспокойное дыхание выровнялось, сделалось лёгким, как во сне.

Цзюнь Цзэ зажмурился. Он думал, что как-нибудь уж перетерпит — не боль, конечно, потому что её быть не могло, но стыд и раздражение: он не любил признавать слабость и вспоминать слабость, не любил поворачиваться спиной. И в прямом смысле тоже — что за нелепая поза? Дун Кай вот отчего-то любил, когда его обнимают со спины.

Цзюнь Цзэ думал, что перетерпит, потому что это был жест доверия, а не попытка получить удовольствие.

А теперь он наслаждался теплом Дун Кая и его неторопливостью, и даже от слишком привычного запаха мази не мутило, он молился, чтобы Дун Кай возился ещё дольше и, как теперь, временами наклонялся совсем низко, точно слепой, хотя и в полутьме видел прекрасно, и полагался лишь на чуткость рук.

— Спасибо, что доверился, — проговорил Дун Кай тихо.

— Взаимно. Ты-то рискуешь куда больше.

— Я уже говорил — некоторые вещи я могу угадать, и для этого мне не нужны признания и улики. Я только надеюсь, что ты мне не врал ни о чём значительном с двенадцатого месяца пятьдесят второго года текущего девиза и не будешь впредь.

— Почему двенадцатого?

— В одиннадцатом ты был нездоров и имел довольно веские причины меня ненавидеть, — сказал Дун Кай рассудительно.

Цзюнь Цзэ громко фыркнул, стряхнув нечаянно ласковый полусон, и теперь только заметил, что кожу греет точно от солнечных лучей, как мазь, конечно, не могла, и просто руки — тоже.

— Зачем ты передаёшь мне силу? — пробормотал Цзюнь Цзэ, вывернул шею, но ничего, разумеется, не увидел. Поймал руку Дун Кая у себя на пояснице, почувствовав, как твёрдый край запястья привычно упёрся в ладонь. — По тебе надо кости изучать, гороховидную там… Не вздумай передавать, это запрещено.

— Я не передаю, — сказал Дун Кай счастливо. — Я же не прикасаюсь к меридианам и не лечу тебя. Просто сверху рисую.

Конечно, Цзюнь Цзэ давно заметил бы, если бы не млел глупо и радостно, как кот на лежанке. Он мог в общем представить рисунок даже без зеркала: линии не задевали рубцы — хотя вреда всё равно не причинили бы даже свежим ранам, — а обвивались вокруг. Линии были упрямые, спутанные, весёлые. Цветы не складывались в изящный узор, но и не похожи были на причудливую фантазию, проступившую на миг из дымки великой пустоты, как любил писать Дун Кай для себя, — слишком сочен и резок был их контур, слишком нагло растрёпаны лепестки. Неистребимые придорожные цветы, живучие сорняки с погостов.

— Это портрет, о котором ты говорил? — спросил Цзюнь Цзэ потрясённо.

— Ну, нет. Про портрет я ещё подумаю. Это так. И дурман же по-другому выглядит?

Дун Кай переложил руку ему на грудь, стал водить безымянным пальцем между ключиц — даже безымянным у него получалось рисовать очень ловко, — но, прежде чем цветок распустился, Цзюнь Цзэ поймал его руку снова. Хотел пошутить, что чиновник Дун великолепно работает в разных стилях, но сказал только: — Иди сюда.

Дун Кай прошептал: — Мазь сотрётся, — придвинулся боком и ткнулся жёстким подбородком ему в плечо.

***
— Уверены? — спросил Дун Кай снова, и Чжань Янин кивнул с приветливой улыбкой:

— Да, я провожу пленника. У вас и в столице много дел — возвращайтесь спокойно.

Он махнул солдатам подбитой мехом перчаткой, и Башня поглотила его вместе с призраком.

Дун Кай отпустил солдат и зашагал к малой темнице. В карауле стоял незнакомый парень-таоте — совсем юный, но уже огромный, на голову выше Дун Кая и вдвое шире в плечах. В ответ на вопрос об имени парень радостно заулыбался:

— Я Бай Восьмой.

— Восьмой? — повторил Дун Кай растерянно.

— Так точно, господин. Или Бай У, можете кликать, как хотите.

Камеры, на удивление, не пустовали: в одной вдохновенно выл полудемон из Кривой деревни, смешавший накануне вино с добытым на чёрном рынке порошком, в другой охал солдат, домогавшийся девушки, — Бай Нань ночью отлупила его до полусмерти.

В кабинете Дун Кай поставил печать, отдал документ Бай Нань и спросил:

— Значит, Чжань Янин ходит в Башню?

— Уже несколько раз там был. Но ничего, вроде оно ему не вредит. Я сначала тоже за него беспокоилась, но странно, Чжань-сюна… то есть начальника Чжаня это даже успокаивает. Может, он подружился с надзирателем. — Бай Нань залилась смехом.

Она вообще была на удивление радостная и отчего-то в юбке — очень чудной, с бахромой по низу. С демонского рынка, должно быть. Дун Кай не стал попрекать Бай Нань: всё равно времени не было, к тому же он и так накануне потратил прорву времени на бесполезный спор с Цзюнь Цзэ. Как выяснилось, цвет и материал фартука служебного лекаря действительно ни в одном уложении закреплены не были.

— Так твой Восьмой брат — приёмный?

— А ты не знал? — удивилась Бай Нань. — Так-то мои родные только Первый, Второй и Седьмой, ну и Третий был родной, но я особо различий не делаю, а нумерую, как завелись, а то запутаюсь. У нас сирот много, но клан таоте всегда был дружным. Как там чокнутый Цзюнь, здоров? Не хочет нас навестить часом?

— Здоров, благодарю. Он занят нынче на службе.

Когда Дун Кай в последний раз виделся с Цзюнь Цзэ — сегодня на рассвете, — тот вдохновенно ругался с Шуй Тингэ в мертвецкой, над уложенным на весы сердцем. При виде Дун Кая оба на миг прервались и поглядели на него; потом Шуй Тингэ грозно ткнул пальцем как бы в грудь Дун Кая, но в то же время как бы и в воздух, потому что не хотел уже с утра рассориться насмерть, а Цзюнь Цзэ выпалил: «Да о чём тут спорить вообще», но таким высоким упрямым голосом, словно был готов спорить ещё пару веков без устали. Потом Шуй Тингэ отвернулся, а Цзюнь Цзэ всё смотрел на Дун Кая, поправляя беспокойными пальцами завязки фартука, наконец сказал: «Растолкую вам вечером, господин Дун, как вернётесь». Глаза у него были взволнованные и нежные. Дун Кай улыбнулся ему от дверей.

— Боится нас? — спросила Бай Нань проницательно.

Дун Кай ответил осторожно:

— Мёрзнет.

— Ладно. Скажи ему, что мандариновое деревце ничего, не загнулось пока. Просто мои сопляки его объели, но аккуратно. Эта зима, правда, не такая лютая, как прошлая.

Во дворе Дун Каю делать было нечего — он мог начертить построение и в кабинете, — но зачем-то он вышел во двор. «Вспомнить солнце», — подумалось смутно. Это место подарило ему так много, даже то, чего дарить вовсе не могло.

По расчищенной дорожке ходил деревянный тигрёнок. За ним пристально следили две пары глаз: узкие жёлтые и круглые чёрные.

Бин-эр, утопавший в огромном меховом плаще, застенчиво поглядел на Дун Кая.

— Это мой дууг, — сказал Бай Седьмой радостно.

— Почему ты до сих пор не научился правильно говорить?

— Он зато хорошо читает! — возмущённо крикнула Бай Нань из глубин темницы, где пыталась утихомирить полудемона.

Бин-эр надел капюшон, всё так же молча сверкнул из-под него глазами и зашагал, осторожно втыкая в снег длинные тонкие ножки, к сараю, похожий на смешную маленькую копию какого-нибудь великого советника. Бай Седьмой поскакал за ним, наступая на подол плаща. У сарая они замерли, развернулись и стали смотреть, как Дун Кай чертит построение.

Вдохновившись их безмолвным восхищением, он заодно нарисовал им на снегу второго тигрёнка.

Actions

Kudos

Grissel, alessie, Archont_of_Spires, Verico, BaDuDumTss, beili, chernoyada, Yomiko, V_sim, Spectalina, Anele, BlackRook, MaaNee, aleks_mac, ria_from_siberia, momond, Lyafel, Whisper_of_Rain, lika_li, Tatyanalebedeva, Arenite, pu_shi, 4ewir, Le_Cygne8, Thores, Larisch, Belchester, memorymage, yulllka, Zmeehvost, Lisenik, SwampOfSorrows, I_am_tree, Klara, NanaKona, Law_Tale, cetellus, Radjana, Lerime, and Kishsha as well as 10 guests left kudos on this work!

Archive of Our Own

Actions

Work Header