Archive of Our Own

Всё началось в самом сердце ордена: на вершине Цюндин. Лю Цингэ ещё помнил, как выходил с очередного собрания, переругиваясь с Шэнь Цинцю, которого разозлило его опоздание, помнил мягкий, почти ласковый укор в глазах смотревшего на них чжанмэнь-шисюна, помнил робкое шарканье Шан Цинхуа за спиной и шуршание его бумаг, помнил освещённую тёплыми закатными лучами площадь перед залом собрания.

А в следующую секунду вокруг него, насколько хватало глаз, колыхалось бесконечное море гигантской тёмно-синей травы, на горизонте занимался рассвет, а сам Лю Цингэ парил на Чэнлуане высоко в небе. Это были сапфировые прерии, что располагались на западной границе подвластных Цанцюну территорий, и он понятия не имел ни как здесь оказался, ни сколько времени потерял. Может, одну ночь, а может, и сотню лет.

Дорога обратно в орден обернулась для него одним из самых мучительных испытаний терпения, какие только выпадали на его долю.

Адепт в форме пика Цюндин, неспешно прогуливавшийся по радужному мосту, стал настоящим подарком судьбы. Свалившись ему на голову, узнав дату — и обрадовавшись, что потерял меньше пяти шиченей, — Лю Цингэ отправил его к чжанмэнь-шисюну с посланием, а сам полетел к полю испытаний пика Ваньцзянь. Добрался он быстро, даже слишком: ему пришлось ждать, нетерпеливо ёрзая и сжимая рукоять Чэнлуаня мёртвой хваткой. Его полный беспокойства взгляд невольно провожал то и дело сновавших мимо учеников: неизвестно, насколько опасно сейчас было находиться с ним рядом. Совершенствования Лю Цингэ обычно хватало, чтобы справиться с любыми неприятностями, будь то раны, яды, переломы или афродизиаки, но одержимость — дело совсем иное. Даже если сейчас именно он управлял своим телом, никто не мог гарантировать, что захватчик изгнан насовсем, а не затаился где-то глубоко внутри, готовый в любой удобный момент перебраться в кого-нибудь другого. Для проверки ему нужны были Хунцзин и присмотр того, кто при необходимости сможет его удержать, например, чжанмэнь-шисюна, который справился аж с целым небесным демоном, а значит, и Бога Войны одолеть как-нибудь сумеет.

Появился тот, стоит отдать ему должное, в кратчайшие сроки, и Лю Цингэ, едва успев кивнуть в знак приветствия, тут же рванул к Хунцзину.

Даже коснулся для верности, но меч не отреагировал никак: не покинул ножен, не шелохнулся.

Однако на лице чжанмэнь-шисюна застыло то же беспокойство, что скреблось в груди Лю Цингэ: проблема всё ещё не была решена, просто она находилась не здесь. Теперь найти её стало задачкой не из лёгких, так что больше медлить не стоило. Его попытку вскочить на меч прервал оклик:

— Лю-шиди, подожди, — не вопрос и не просьба — приказ. Этого не скрывали ни мягкие интонации, ни тихий голос. — Сначала тебе нужно показаться Му-шиди. Мы должны попытаться определить, с кем или чем имеем дело. Это даст нам зацепки для поисков.

— Ладно, — неохотно согласился Лю Цингэ. От того, что придётся стать объектом исследования, ему было не по себе, но чжанмэнь-шисюн прав, как обычно, и даже такое участие в расследовании всяко лучше, чем тыкаться наугад. Тем более что от него могли потребовать гораздо худшего, например, оставаться на родном пике в бездействии и ожидании, пока не понадобится его помощь с захватом твари. Если она вообще понадобится: тонкие манипуляции — не его сильная сторона.

Нависшая над школой и учениками опасность сделала молчание во время полёта до Цяньцао напряжённым и неуютным даже по меркам Лю Цингэ, который обычно праздную болтовню не жаловал категорически, но прямо сейчас несколько банальных заверений в скором и благополучном разрешении ситуации услышать не отказался бы.

Просто у него отчего-то появились сомнения, даже если он знал, что проблемой будут заниматься профессионалы с Кусина, чей пик был создан именно для этого.

А ещё ему категорически не нравились Цяньцао в целом и Му Цинфан в частности.

Весь следующий шичень Лю Цингэ пришлось отвечать на дурацкие — и зачастую слишком личные — вопросы про своё здоровье, самочувствие, привычки, распорядок дня, вчерашнюю миссию и даже родственников, позволять снова и снова хватать себя запястье для обследования, нюхать, трогать или пить всякую мерзкую гадость и терпеть, пока в него тыкали дурацкими артефактами. Чем больше проходило времени, тем мрачнее становился наблюдавший за происходящим чжанмэнь-шисюн. Если лучшему в мире целителю требовалось так много времени для обследования, это не сулило ничего хорошего. Хотя Лю Цингэ начал сомневаться в его квалификации, когда услышал вердикт:

— Это проклятие, а не одержимость.

— Невозможно!

Страдать от проклятий — удел простых смертных и заклинателей низкого уровня. Любой обладатель золотого ядра защищён от них по умолчанию: при попытке зацепиться за энергосистему такой мощности они просто сгорают.

— Понимаю твои сомнения, шисюн, но иногда, очень редко, встречаются неортодоксальные проклятия, которые работают по иному принципу.

— Заразно? — тут же уточнил чжанмэнь-шисюн, и Му Цинфан покачал головой. — Что ж, это хорошо. Я ведь правильно понимаю, что Лю-шиди, пусть и не сразу, всё же сумел преодолеть даже такое необычное проклятие? Есть какие-то последствия или побочные эффекты? Понадобится ли ему особый уход?

Му Цинфан вздохнул и снова покачал головой:

— Не сумел, просто эффект у него цикличный и привязан ко времени суток, — выражению его лица ясно говорило, что это ещё не самые плохие новости — дальше будет только хуже. — И у нас осталось меньше двух суток, чтобы попытаться с ним разобраться, иначе шисюн умрёт. Проблема в том, что это проклятие крови, а проклятия такого типа нельзя снять, отменить или нейтрализовать, только помочь им исполниться, если это вообще возможно. И здесь нам повезло, если можно так выразиться: шисюн подхватил одно из выполнимых.

— К чему ты клонишь? — Лю Цингэ мог поклясться, что к чему-то нехорошему: чем дольше Му Цинфан говорил, тем сильнее в груди разгоралось дурное предчувствие.

— Шисюн, вероятно, не знает, но руины, в которые его завело преследование шелкогривой тигрожужелицы во время миссии — это гробница Фяодуй Цзы. Он был широко — и печально — известен своей любовью к родственникам… — Му Цинфан сделал неуверенную паузу, но всё же добавил: — Очень нездоровой и предосудительной её формой. Ошибусь ли я, если предположу, что Лю-шичжи, твоя на сегодняшний день единственная живая кровная родственница, должна быть на миссии примерно в тех краях, где ты очнулся?

— Какое отношение ко всему этому имеет моя сестра и её местоположение? — спросил Лю Цингэ с угрозой, хотя на самом деле отлично понимал, что именно подразумевал Му Цинфан. Просто отказывался в это верить и отчаянно надеялся, что ошибается.

— Мне очень жаль, но самое непосредственное.

— Нет! Наверняка есть другой способ.

— Я не знаю, как ещё спасти тебе жизнь.

И этого шарлатана называли лучшим целителем Поднебесной?!

Чжанмэнь-шисюн, видимо, понял, что Лю Цингэ находился на грани, и положил ему руку на плечо, чтобы успокоить.

А потом вдруг ни с того ни с сего начал нести полную чушь:

— Боюсь, если Му Цинфан не знает альтернативы, то её попросту не существует. У нас просто нет другого выбора, шиди, если мы не хотим позволить тебе умереть. Уверен, Лю-шичжи согласится принести эту жертву, и она будет оценена по достоинству: как поступок самоотверженный и героический.

Но Лю Цингэ категорически не хотел, чтобы Минъянь приносила ради него жертвы, такие — особенно. Как вообще можно?.. Она же его сестра! Он бы и правда лучше умер!

Видимо, ошибочно приняв его возмущённое молчание за согласие, чжанмэнь-шисюн продолжил нести свою чушь:

— Му-шиди позаботится о том, чтобы всё прошло максимально комфортно для Лю-шичжи. Необходимое лечение — это всего лишь небольшое неудобство, когда на кону стоит твоя жизнь. Представь, каково ей было бы потерять любимого брата в противном случае. Я бы на её месте сделал что угодно, лишь бы спасти своего.

— А о том, чего хочет этот самый брат, ты не подумал? – возмутился Лю Цингэ. Он не видел ни единого сигнала о нападении со стороны Му Цинфана и от его игл уклонился только благодаря наитию и проблеску вины в глазах Юэ Цинъюаня. — Значит, подумал, но решил пренебречь, — прорычал Лю Цингэ, теперь уже уворачиваясь от них обоих сразу. Помогало то, что они не хотели ему навредить и никогда не сражались вместе раньше, поэтому куда сильнее мешали друг другу, чем помогали. Выход был уже близко, и движения чжанмэнь-шисюна стали более отчаянными, а вина в его глазах потяжелела и приобрела знакомый вид. Лю Цингэ вдруг понял, что таким же взглядом он всегда смотрел на Шэнь Цинцю (потому что и с ним сделал нечто ужасное?).

А ведь точно.

Шэнь Цинцю. Враг. И единственный человек на всём хребте, обратившись к которому за помощью, можно было не бояться, что он поставит жизнь как минимум одного конкретного владыки пика выше «небольшого неудобства» для обычной ученицы. Поэтому, вырвавшись с Цяньцао и сбросив хвост, Лю Цингэ направился именно к нему.

К тому же на Цинцзине его стали бы искать в последнюю очередь, уж точно не раньше, чем не нашли бы в Бесконечной Бездне.

Сегодня вечером Шэнь Цинцю гостей не ждал и, услышав стук в дверь, почти соблазнился его проигнорировать, но тот звучал слишком деликатно, чтобы принадлежать любому из тех, кто его раздражал, и вместе с тем недостаточно робко для ученика. Открывая дверь, он ожидал увидеть на пороге одного из тех мастеров залов, с которыми у него сложились достаточно приятные рабочие отношения, но там стоял Лю Цингэ.

Мало того, вместо приветствия он выпалил:

— Ты должен меня убить! — и, воспользовавшись тем, что подобное возмутительное заявление ввело Шэнь Цинцю в краткий ступор, самым наглым образом просочился мимо него внутрь бамбуковой хижины, удивительно ловко закрыв за собой дверь изнутри, будто проделывал подобный манёвр не впервые, и продолжил как ни в чём не бывало: — Тебе ведь давно хочется. Ну, это твой лучший шанс: я даже сопротивляться не буду.

— Что за бред?.. — только и смог выговорить Шэнь Цинцю, наконец немного оправившись от первоначального шока и повернувшись к Лю Цингэ, который непонятно зачем едва не прижимался к одной из стен. Как будто чтобы его не было видно через окна. Но он бы никогда не пришёл в бамбуковый дом, чтобы спрятаться, верно же?.. — Это перебор даже по твоим меркам.

— Нет, слушай, — вместо того, чтобы обидеться на насмешку, как обычно, Лю Цингэ, казалось, только сильнее загорелся желанием донести свою точку зрения. — Тебя даже не заподозрит никто: я всё равно скоро умру. Мне просто очень надо пораньше, — он нерешительно замер на несколько мгновений и добавил почти с мольбой: — Ради безопасности другого человека. Невинного.

— Ты это серьёзно, — понял вдруг Шэнь Цинцю, невольно похолодев. Если просто отказать и выгнать, кто знает, какая сумасшедшая идея стукнет в бедовую головушку Лю Цингэ следующей. Как бы не сделать ещё хуже. — Объясни нормально: что происходит?

— Я поцарапался в гробнице Фяодуй Цзы и подхватил проклятие крови.

— О, — Шэнь Цинцю не зря был главой пика Цинцзин: он тут же оценил всю глубину задницы, в которую умудрился попасть Лю Цингэ. — Лечиться ты, я так понимаю, не желаешь категорически.

— Лучше смерть.

— И непременно от моих рук, да? — огрызнулся Шэнь Цинцю, раздосадованный тем, что эта проблема притащилась на порог именно к нему — из всех людей; хотя на самом деле он Лю Цингэ даже немножечко сочувствовал. И это было непросто, учитывая, за кого тот его принимал и чего требовал. Честное слово, он как будто пришёл делать заказ какому-то бандиту с большой дороги! Шэнь Цинцю таким не занимался, причём уже давно, — это раз; он никогда не хотел и не пытался убить Лю Цингэ, — это два.

На самом деле Шэнь Цинцю только и делал, что спасал его, и абсолютная уверенность неблагодарного идиота в обратном бесила до невозможности.

Но кое-что не сходилось: почему Лю Цингэ решился на крайний шаг, когда ещё оставалось время? За его спиной стояла объединённая мощь всего ордена, готовая прийти на помощь своему прославленному золотому мальчику по первому же слову, так почему, ради всего святого, почему он этим не воспользовался?!

С другой стороны, речь всё же шла о Лю Цингэ. Он мог банально не догадаться. Даже не столько из извечной своей недалёкости, сколько с непривычки: раньше-то ему помощь никогда не требовалась.

— А что говорит Юэ Цинъюань? — уточнил Шэнь Цинцю, надеясь услышать в ответ что-то вроде: «О, точно!» — и затихающий свист удаляющегося на всех парах меча. Даже сломанную дверь заранее простил, слишком хорошо зная, что на эмоциях или в спешке Лю Цингэ аккуратностью обычно не заморачивается. Но тот его ожиданий категорически не оправдал и поморщился, будто вспомнил что-то неприятное.

Да ладно, неужели в полку разочарованных младших братьев прибыло?

— Юэ Цинъюань… активно не понимает моего нежелания лечиться.

Точно, прибыло. Ты только посмотри, надо же. Удивительно!

Хотя было даже немного приятно узнать, что Юэ Цинъюань игнорировал не только его мнение — всеобщий любимчик и звезда Цанцюна, тоже не избежал этой печальной участи. Но Шэнь Цинцю не суждено было слишком долго предаваться своему мелочному злорадству, потому что Лю Цингэ продолжил:

— Просто у него никогда не было брата или сестры. Не в ордене, а по-настоящему, — и это ударило точно по больному.

У Лю Цингэ всегда был почти сверхъестественный талант тыкать противников в их самые слабые и уязвимые точки: что в бою, что в споре. В половине случаев он даже не прилагал к этому осознанных усилий, всё происходило едва ли не само собой. Как сейчас, когда попытка оправдать Юэ Цинъюаня в собственных глазах обернулась жестоким выпадом в адрес Шэнь Цинцю, причинившим куда больше мучений, чем любая физическая рана.

Однако после момента ослепляющей боли наступило своего рода облегчение. Будто Лю Цингэ ненароком вскрыл старую, много лет гнившую рану, и вся грязь, весь яд, и гной наконец-то вытекли из неё. Она всё ещё ныла, но уже совсем не так, как раньше: всё это время Шэнь Цинцю думал, что Юэ Цинъюань был его братом и предал его, но на самом деле он никогда им не был, а значит, и предать не мог. Просто недоглядел за одним из своих подопечных, к тому же особенно хлопотным. Но у него их таких много, за всеми не поспеть, как ни старайся. Тем более что репутацию молодого господина Цю знали все: его игрушки обычно не протягивали и года, а совершенствование так быстро не давалось даже самым талантливым гениям. Не имея особой причины иррационально надеяться, что Шэнь Цинцю станет исключением из правила, Юэ Цинъюань просто не видел смысла возвращаться: его подопечный давно умер, не было даже могилы, чтобы проведать — рабу не полагалось. Что же до мести… он всегда был против насилия и конфликтов.

А Шэнь Цинцю сам дурак. Сам придумал — сам обиделся.

Но быть дураком всяко лучше, чем быть преданным.

И в свете этого открытия «подачки» Юэ Цинъюаня теперь смотрелись вполне себе адекватным способом загладить вину, а не попытками купить молчание и опустить до своего уровня. Он совсем не был тем лицемерным злодеем, которым его рисовал в своём воображении Шэнь Цинцю, лишь человеком со слишком многими обязанностями, а люди делают ошибки, и это… ну, нормально?..

Из ступора, вызванного столь кардинальным изменением взгляда на мир, Шэнь Цинцю вырвал вопрос Лю Цингэ:

— А у тебя когда-нибудь был кто-нибудь?

— Да, — односторонность чувств не делала их менее настоящими.

— Тогда ты понимаешь. Убей меня, Шэнь-шисюн, — он назвал его так впервые, но Шэнь Цинцю ничуть не обрадовался, пусть и мечтал об этом годами. Момента хуже было не подобрать, даже очень постаравшись, но именно в этой неуместности, в жестокости, обыденной и небрежной в своей случайности, — весь Лю Цингэ. Их взаимодействия всегда были такими: болезненными и оставляющими безобразные раны.

Хотя два раза за фэнь — это новый рекорд.

— Ладно, — выдавил из себя Шэнь Цинцю. Потому что в каком же отчаянии должен был быть этот ублюдок, чтобы просить милости у своего злейшего врага? Чтобы впервые в жизни поступиться своей гордостью? И это много значило. Шэнь Цинцю, как человек не менее гордый, пожалуй, был единственным во всём ордене, кто мог оценить его жертву по достоинству. — Но дождёмся ночи.

Как будто несколько дополнительных шиченей жизни для обречённого на смерть каким-то образом изменят что-то к лучшему.

— Тебе придётся меня связать, — с этими словами Лю Цингэ достал из рукава вервие до того жалкое на вид, что Шэнь Цинцю удостоил его тем взглядом, каким одаривают червяка, пытающегося исполнить танец с веерами: отвращение напополам с удивлением — и такое, оказывается, бывает. Он категорически не хотел знать, откуда Лю Цингэ достал подобный мусор. Презрительно скривившись, Шэнь Цинцю сжёг эту пакость вспышкой ци, а затем достал своё вервие: длиной почти в половину ли и толщиной с палец. Настал черёд Лю Цингэ пялиться, но уже поражённо.

Связывал его Шэнь Цинцю неторопливо и крайне тщательно: поступать иначе, имея дело с собиравшимся взбеситься Богом Войны, было бы полным идиотизмом. Закончив, пристроил получившуюся колбаску в гнездо из подушек, собранных со всего дома и сваленных в кучу на полу кабинета (единственной комнаты без окон). Но как бы он ни тянул, закончил всё равно слишком рано: до наступления ночи оставалось ещё ужасно много времени.

— Скучно, — в конце концов не выдержал Лю Цингэ, заставив Шэнь Цинцю серьёзно задуматься над тем, чем бы скрасить эти последние шичени. Сам он проверкой литературных заданий обычно не занимался, но мастер Го регулярно приносил ему выписки с самыми забавными ошибками учеников, и в специальном ящичке рабочего стола таких накопилась уже целая стопка. Некоторые из них были шедеврально уморительными. Вот только понял бы вообще Лю Цингэ, что там такого смешного? Конечно, его воспитывали как молодого господина, но и половину авторов тех ляпов тоже.

Частью их воспитания, кстати, была музыка, и в ней совсем не обязательно разбираться, чтобы получать от неё удовольствие.

Что же это получается, он, Шэнь Цинцю, владыка пика четырёх искусств собирался развлекать своей музыкой скучающего грубого мужлана, развалившегося на подушках?

Как куртизанка какая-нибудь!

…Да, собирался.

Вздохнув, Шэнь Цинцю освободил на столе достаточно места, достал из рукава цинь и начал играть, выбирая самые красивые мелодии, какие только знал. Почему-то казалось, что другие сейчас не подойдут. Он играл до заката и немного после тоже, не решаясь опустить взгляд туда, где лежал связанный Лю Цингэ: ждал, пока тот станет окончательно невменяемым — в надежде, что так ему будет легче выполнить обещанное. Когда стало очевидно, что тянуть дальше не имеет смысла, Шэнь Цинцю встал, подошёл ближе и, наконец, посмотрел: Лю Цингэ слабо подёргивался в тщетных попытках выбраться, в его глазах не мелькало ни малейшего проблеска разумной мысли, а с губ рвались хриплые нечленораздельные звуки. Он куда больше походил на самое настоящее дикое животное, чем на человека, а усыпить взбесившуюся тварь — дело благое, не так ли?

Призвав Сюя с подставки, Шэнь Цинцю направил кончик на грудь Лю Цингэ, точно над сердцем.

Одно движение.

Всего несколько цуней — и всё будет кончено.

Почему-то он снова медлил.

Рука, державшая Сюя, дрогнула.

Ещё раз.

И снова.

А затем вовсе опустилась, ладонь разжалась, и меч глухо упал на пол.

Убить его было бы милосердием, о котором Лю Цингэ просил сам!

Прежде Шэнь Цинцю думал, что если однажды жизнь этого воображалы окажется у него в руках, он почувствует себя как никогда могущественным и уверенным, но реальность была ужасно далека от фантазий. Его тошнило и бросало то в жар, то в холод, голова пульсировала, в груди ныло, и чем больше проходило времени, там сильнее дрожали руки, теперь уже безостановочно.

Не стоило ему ждать, раз уж согласился. Может, в тот момент, на эмоциях, у него и получилось бы. Но не сейчас. Пора уже признать это и начать думать, как решить проблему без убийства.