Work Text:
— Вечер вышел таким долгим.
Эзри открывает глаза. Текучий голос подхватывает её и мягкой волной выносит из забытья: она задремала на диванчике напротив гардеробной у Вика. Взгляд ещё расфокусирован, перед глазами — подсвеченный желтоватыми старомодными лампами полумрак, боке и легчайшая зыбь, пока ещё ловишь полусонным взглядом нереальность голографического изображения: на границе сна и яви гололюксы не могут скрыть собственной иллюзорности.
Вейюн прекрасно вписывается в гололюкс Вика — вообще в гололюксы. В нём обманчивости и призрачности для них в самый раз — и красоты тоже, что уж, и сегодняшний странный наряд эту красоту подчёркивает.
На Вейюне 6 вечернее платье.
Язык не поворачивается сказать: женское. Оно ему так идёт, словно бы ворты только такое и носят, будто этот ворта только такое и носит: текучий и мягкий, как и его голос, фиалковый шёлк с тонкой вышивкой спереди: начинающиеся на лифе и сбегающие вниз по длинному, почти в пол, подолу нити пурпурного и серебристого бисера. Не то россыпь звёзд, не то капли крови, не то всё разом. Он садится рядом, осторожно пристроившись на большой вышитой подушке, которая лежит возле Эзри на диванчике — отчего бы просто не отложить её? Иногда Вейюн, изящный и ловкий и в словах, и в движениях, на удивление неуклюж — и дело не только в этой его версии, похоже. Вот и сидит он теперь на думочке, примостившись рядом, осторожно и неустойчиво, опирается локтем на спинку диванчика, и простой прямой покрой платья послушно меняет благородные линии, обтекая бедро. Обнажённые плечи устало напряжены, но под взглядом Эзри расправляются: не то невольно, не то он знает, что она любуется, понимает слишком хорошо.
— Вечер вышел таким долгим.
Проходит целая вечность — и считанные мгновения разом, прежде чем Эзри откликается.
— Но прекрасным. Или тебе не понравилось?
— Конечно, понравилось. Я очень благодарен вам за приглашение. Могу ли чем-то отплатить?
— Жетонами дабо, — лукаво улыбается Эзри. — Я шучу, впрочем. Но знаю, что у тебя их достаточно.
— Кварк пожаловался на то, какой я счастливчик?
— О да.
— Можно и жетонами, — задумчиво говорит он, как-то странно глядя на Эзри. Взгляд у Вейюна обычно будто бы не в ладах с чертами лица: неживое и застывшее на живом и подвижном, но и глаза у него красивы, несмотря на эту безжизненность, а красота властна и берёт в плен. Эзри ощущает тесноту диванчика, стоящего в углу, и стену возле плеча, и угол коленей Вейюна, наклонённых к ней. Плен и есть, правда, не навязчивый: он её даже не касается.
— Что ты, мне ничего не нужно, я рада, что ты здесь. Спасибо тебе за вечер — ту его часть, которую мы провели вместе... Я определённо хотела бы ещё раз станцевать с тобой... Или даже не раз.
Ещё бы — только раз! С Вейюнами ничего не бывает единожды, даже смерть. С Дакс — тоже.
Эзри задумчиво смотрит в золотистый полумрак, думает о недавнем. Концерт Вика закончен, но отзвуки песен, эхо разноголосых музыкальных соло и ритмов ещё кружатся в голове: раз-два-три — раз-два, раз-два-три, раз-два-три... Вьётся, уже вплетаясь в воспоминания, лиловый шёлковый шарф Вейюна, из той же ткани, что и платье — он и удерживает наряд, обернувшись вокруг горла на высокой точёной бледной шее — струится между лопаток: вероятно, самая убийственная деталь всего образа. Класть руку на голое плечо неловко, тем более что Эзри прекрасно знает: с непривычки холодные ладони трилла могут быть неприятны. Одно дело взять за руку, даже сплести пальцы, а вот так... В итоге в танце она, немного поколебавшись, кладёт левую ладонь Вейюну на талию, так что их положение оказывается полностью зеркальным.
— Ближе, — тихо подсказывает Эзри на втором куплете, поняв, что пошло не так. Немного не так. При всём старании Вейюн, видимо, не чувствует музыки, ему сложно попасть в её ритмы. У самой Эзри тоже уже вторую жизнь с этим дела идут не очень, но музыка нравится ей, и Джадзия любила танцевать, а Джоран так и вовсе жил музыкой, так что...
— Вот так. Будет проще попасть в ритм, просто следуй за мной, — она сильнее прижимается сама. И правда, становится гораздо легче.
«Следуй за мной», ну да. «Я приду в смокинге», — сказала она, приглашая его на вечер. Вейюн рассудил, что, если один приходит в смокинге на вечеринку, то второй, согласно этикету Земли 1960-х, пропущенному через призму... своеобразия восприятия вортами примерно всего, должен быть в платье.
Что ж, логика в этом определённо есть, и Вейюн в своём чудном наряде настолько органичен, что, когда они приходят в гололюкс и особенно когда танцуют, на них пялятся как будто абсолютно все. Даже голограммы. Особенно они!
Голос Вика набирает силу, ритм вальса ускоряется, но это перестаёт быть проблемой. Эзри смещает выше ладонь, ощущая под пальцами выступы позвонков. Так знакомо — не ей, Торайасу.
В воспоминаниях, где-то на другой дорожке старомодного винила, той, что ближе к центру, к самой сущности сознания Дакс, Торайас Дакс и Нилани Кан кружат в танце на вечере, посвящённом окончанию работ над «Эксельсиором», и под ладонью — твёрдость её позвонков — спина обнажена в открытом платье, и узоры пятнышек бегут от висков по бокам от щёк, разрумянившихся, с ямочками — Нилани улыбается,— бегут и бегут вниз по шее и ключицам, под нежно-зелёный шёлк, к которому Торайас совсем скоро прильнёт губами...
И теперь Эзри скользит пальцами вдоль позвонков, бездумно, в полуобъятии и сама не заметив, как это самое полуобъятие, полусближение снова случилось.
Пока она говорит — как и всегда, когда Эзри волнуется, говорит многовато, болтает про вечер, про дабо, про Кварка — он сдвигается так, что касается её бедра, и с фарфорово бледного колена сбегает нежный шёлк — и правда мягчайший на ощупь. Она снова пробует сначала кончиками пальцев, потом ладонью эту нежность, и мягкое тепло, почти жар кожи, обманчиво прохладной на вид: обнажённая спина выше шёлка, это колено — ниже. Он подаётся навстречу движению, соскальзывает с подушки, прижимается совсем тесно.
Пора бы сказать: переход в приватный режим. Дать голосовую команду, чтобы послушные системы скрыли их от задержавшихся гостей, если такие ещё есть тут, в гололюксе, но слова слишком легко могут спугнуть момент, и уже не до них: нужно немного подсказать, поймать его губы своими, придержать подбородок: вот так, знает ли он о практике поцелуев у триллов? Наверняка; читал ли или смотрел что-то на этот счёт или даже пробовал — не так важно, важен только сам поцелуй: глубокий и настойчивый.
— Ого, — выдыхает Эзри ему в губы, когда он чуть отстраняется, видимо, чтобы оценить производимый эффект. Вид у Вейюна немного растерянный.
— В этой жизни у меня ещё не было опыта столь близких контактов, — говорит он. — Интересно, это... не станет проблемой?
— Не думаю. Проверим вместе? — Эзри улыбается ему, заглядывая в глаза и они соприкасаются лбами. Когда он настолько близко, ощущается слабый сладковатый запах, пойманный ею ещё раньше, в танце — видимо, парфюм — от высоко взбитых тёмных кудрей, от изгиба шеи.
Одежды на Вейюне слишком мало — и какой одежды! — на ней же слишком много, и его пальцы уже воюют с её галстуком и пуговками рубашки.
— Стой, — Эзри, впрочем, перехватывает его руку.
От её призыва остановиться он дёргается, как от удара. Ну вот. Не зря боялась спугнуть.
— Не здесь... хорошо? Или всё же...
— Тут уже никого нет, — раздаётся голос Вика.
Он стоит в дверях гардеробной, перекинув через плечо пиджак, и дружелюбно улыбается. Эзри, покраснев, поправляет рубашку на груди, хотя расстёгнуты пока всего две пуговки. Вейюн выпрямляется и смотрит на Вика в изящном полуразвороте.
— Гости разошлись, тут только я, — повторяет Вик. — Но я иду спать. Эзри, детка, ты могла смело поставить приват.
— Я и хотела, Вик, — говорит Эзри смущённо. — Но была... не уверена.
— Понятно. Если теперь уверена, то и тебе, приятель, на будущее: «установить приватный режим», — поучает Вик. — Сам попробуй.
— Установить приватный режим, — повторяет Вейюн, и Вик исчезает.
Пространство перед глазами мгновение идёт цветной рябью, отделяя угол с диванчиком невидимой временной стеной. В гололюксе найдутся и приватные комнаты, более укромные, с просторной постелью, но терять времени не хочется.
Вейюн довольно быстро справляется с пуговками рубашки Эзри, после — с бюстгальтером. Сдвигает белую ткань, обнажая шею и грудь, засматривается открывшимся узором из пятнышек, наклоняется — рассмотреть лучше, попробовать на вкус, прихватить заострившийся сосок. Это так хорошо, что Эзри плавится в его осторожных и ловких тёплых руках, опомнившись только когда оказываются расстёгнуты её брюки.
Терпения мало, но всё же — не так быстро, думает она, опять перехватывая его запястье и останавливая. Вейюн замирает, широко распахнув глаза и спрашивая всем собой, пока не вслух: что-то снова не так?
Не так, конечно, нужно было брать инициативу, давно нужно, более решительно: ладонью снова скользнуть под скользкий шёлк, по мягкой коже вверх, до горячего паха под тонкой тканью белья, до неожиданной гладкости и влажного жара.
— Я подумал, вам будет приятнее... так. В зеркальной вселенной вам нравились девушки, и к платью... больше подходит?
— То есть ты... выворачиваешься, как кардассианцы?
— Не совсем... О боги.
По его телу пробегает дрожь от её удачного — Эзри хотелось бы в это верить — движения. И её пальцы вздрагивают, когда она распускает шёлковый узел на его шее сзади. Это не очень удобно сделать одной рукой, но вторая сейчас занята другим: изучает сокрытое увлажнившейся тканью, приоткрывающиеся мягкие складки и нечто упруго набухающее между.
Вейюн жарко выдыхает ей в ключицу, щекоча щёку мягкими кудрями. Одежда теперь в беспорядке на них обоих, и дыхание сбито. Кожа у него чуть горьковата на вкус, как травяной отвар — видимо, это привкус пота. Запах такой же: травяной, цветочный, лесной. Эзри это нравится до головокружения.
— Ты такой красивый... — шепчет она в резное аккуратное ухо. — Удивительный.
Вейюн не понимает концепции красоты — не особо понимает. Хотя можно ли по-прежнему ничего в красоте не понимать, побывав у Гарака в ателье? Но он улыбается — робко и благодарно, за что Эзри целует в уголок губ, в родинку выше, в тонко вычерченные морщинки на щеке и в уголке глаза, в затрепетавшие ресницы на покорно прикрытых для её поцелуев веках. Вейюн действительно прекрасен, весь, от высоко взбитых локонов до носков туфель, изящных, в цвет платья, сахарно поблёскивающих.
— До каюты мы не дойдём, — восхитительно слабым голосом говорит он. — Ни до чьей.
— Арестует служба безопасности за хулиганство и невоздержанность, — улыбается Эзри.
— Непременно. Кстати о ней, — он тянется к разрезу платья и, оттянув повязку на бедре, вынимает баджорский коммбейдж и отключает его: вспыхивает и гаснет на корпусе сбоку золотистый огонёк.
— Ещё и подвязка для чулок, — поднимает бровь Эзри.
— И коммуникатор.
— Но без чулок.
— Без них.
— Но с коммуникатором. Убери его с глаз прочь, во имя твоих Основателей и всего святого в галактике.
Он улыбается и кладёт свой комм в карман её брюк — и заодно проводит ладонями по её талии вверх, сбивая рубашку окончательно, а потом избавляя Эзри и от рубашки, и от пиджака, разумеется: они небрежно сброшены на пол, и прекрасное платье вот-вот кощунственно соскользнёт туда же — поблёскивающей змеиной кожей, сверкающей нежной волной, медленно и плавно.
Спешить совершенно некуда: с некоторых пор гололюкс Вика Фонтейна работает круглосуточно.