Work Text:
По ночному безлюдному Невьянску снова гуляла метель.
Васька-оглоед, высказав свои непомерные требования, давно уже ушел в отведенную для него комнату и наверняка видел девятый сон.
Акинфий стоял у окна своего кабинета и смотрел в непроглядную тьму. На затянутом тучами небе не были видны столбы дыма, выходившие из заводских труб, а до демидовских палат не долетал гул цехов, но близость завода Акинфий все равно ощущал всем телом — и вновь, как и много раз прежде, почувствовал дурацкое желание стать птицей, вылететь в окно, подняться высоко в небо и оттуда одним взглядом увидеть все, что запечатлено на картах: заводские здания, плотину и пруд, избы рабочих, собственный дом и, конечно же, башню. СВОЁ.
На мгновение Акинфий позволил себе поддаться глупой мечте — и увидел Невьянск так, словно действительно парил в поднебесье. Осмотрел его внимательно, придирчиво — а потом вдруг понял важное и рассмеялся, поражаясь прежней собственной дурости.
Уже давно завод казался Демидову не скопищем зданий, а диким, опасным и своенравным чудищем, требовавшим внимания и опаски.
Но лишь сейчас, прожив почти шесть десятков лет, Акинфий наконец понял: завод — не весь зверь, а лишь его тулово, под шкурой которого прячутся печенки-селезенки, сердце, кишки и прочие внутренности.
Передние лапы чудища, которыми многое можно сделать, — это слободы, где теснятся крестьянские избы. Правая — праведная никонианская слобода, левая — еретическая раскольничья; обе жизненно необходимы зверю.
Задние лапы, на которых чудище стоит, — окружающие Невьянск леса и горы. В чащах рубят дрова, в горах добывают железную руду.
А голова зверя — разум, глаза, уши, язык — вот она! Стоит в палатах Демидовых и пялится в окно…
Акинфий потер лоб и снова рассмеялся над собой. Прежде ведь себя чуть ли не богом мнил — единым в трех лицах! Но бог над своим созданием властен, а оно над ним — нет. А вот голове без тела не выжить.
Акинфий с того самого дня, как в 1703 году впервые приехал в Невьянск и увидел замусоренный пруд, хлипкую плотину, единственную непрочную домну и крытые корой балаганы рабочих, ощущал себя неотъемлемой частью завода, но лишь сейчас, тридцать с лишним лет спустя, сумел выразить свои чувства словами. Не бог, не хозяин — просто голова. От нее зависит, умрет ли тело от голода, или заплывет жиром и не сможет работать, или останется богатырским, способным легко справиться с самым тяжким трудом. Обязанность головы — хранить и тулово, и передние и задние лапы сильными и здоровыми. Но если исчезнут тело и конечности — какой смысл голове жить?!.
Только сейчас — что ж, лучше поздно, чем никогда! — Акинфий понял, почему так тосковал, уезжая с Урала в столицы или даже в родную Тулу. Да, голове без тела тошно…
Абсолютно так же обстояли дела на каждом демидовском заводе. Цеха, плотина, пруд — тулово, избы — передние лапы, лес и шахты — задние. А голова у всех чудищ одна…
Акинфий хмыкнул: получалось совсем как в сказках, только наоборот. Там у Змея Горыныча имелось много голов и одно на всех тулово, а у демидовских заводов был единственный общий разум на много тел. Исходя из собственного опыта, Акинфий мог уверенно утверждать, что всех сказочных чудищ поубивали не случайно: нескольким головам действительно неуютно на одном тулове. А вот будущее заводов выглядело вполне благополучно: если тела похожи между собой, единственный разум с ними легко управится.
Похвалив себя за сметливость, Акинфий в следующее мгновение встревожился, поняв, что точно так же можно увидеть и любые другие города во всех концах земли. Но почти сразу понял, что разница таки есть.
Да, дворец царя-князя-губернатора можно счесть головой, дома работяг — передними лапами, а окрестные леса — задними. Но с туловом в обычных городах было сложно. Много лавок, мастерских, мануфактур — большинство друг от друга не зависит, а хозяин каждой мнит себя главным. Портные не дружат с кузнецами, пекари — с шорниками. А царю-князю-губернатору равно интересны (или безразличны?) они все.
Это значит — Акинфий на мгновение задохнулся, — что города при уральских заводах и впрямь совсем особенные. Тут центр всего — завод. Даже кабатчики-сапожники-кузнецы понимают, что главные здесь не они, а он. И для владельца завод важнее всего остального.
От избытка чувств Акинфий присвистнул. Получалось, он все же сотворил нечто необыкновенное — мир, где главным стал не Бог, как мечталось раскольникам, и не царь-князь-губернатор, как велось испокон веков, а завод — место, где люди создают то, чего раньше не было, уподобляясь таким образом Вседержителю. Тут человечья сила правит, а не Всевышний и не скипетр! Да, подобное наверняка есть где-то в Европах — но в России первопроходцем стал именно крестьянский внук Акиня. И если он это понял — значит, со временем и другие тоже осознают. И вспомнят Демидова — может, не только добрыми словами, но все же…
Да, все имеет свою цену. На заводе хозяин не Бог и не царь, а лишь голова, соединенная с остальными частями зверя множеством незаметных, но крепчайших нитей — или, пожалуй, даже цепей. Это неволя похлеще крепостного ярма!
Что ж, Акинфий был готов платить. Поразмыслив немного, он понял, что предпочитает принадлежать заводу, а не царю и даже не Богу. Так интереснее и непредсказуемее.
Еще раз мысленно оглядев сверху свое создание и хозяина, Акинфий обругал себя за забывчивость и задумался, чем зверю приходится Невьянская башня. И почти сразу же понял — елдой! Странно, конечно, что располагается она рядом с головой, ну да у чудищ все не так, как у людей.
И все остальные башни во всех прочих городах мира — тоже елды; недаром их так любят цари-князья-губернаторы и церковники. Каждому хочется выебать одним махом и землю, и небо.
Только у завода и тут преимущество. Когда все члены желают одного и того же — въебать получится гораздо сильнее, чем если в теле ебаря печенка враждует с селезенкой. Это и ежу понятно!
Акинфий гордо улыбнулся — а потом вспомнил Ваську-оглоеда и нахмурился. Сначала отругал себя за дурость, а потом задумался, кем себя считает этот надутый коротышка.
Ответ нашелся почти сразу: Васька тоже понимает, что в мире государственных заводов не хозяин, а лишь голова. И знал это еще в первую их встречу — весной 1721 года…
***
В последние дни декабря 1720-ого тридцатичетырехлетний Василий Татищев по поручению Петра I приехал на государственный Уктусский завод, где и поселился.
Казалось бы, место от трона далекое, спокойное — живи, радуйся и давай жить другим!
Но таким, как Васька-оглоед, всего мало. Едва отдохнув после дальней дороги, он начал суетиться.
Проторил новую, более короткую дорогу от Уктусского завода до Уткинской пристани, которой напополам владели казна и Демидовы. Именно оттуда отплывали железные караваны, что доставляли чугун, железо и медь с уральских заводов в европейскую часть России.
Основал Екатеринбургский завод на реке Исеть — убогую деревушку вокруг него тоже нарекли Екатеринбургом.
Близ деревни Егошиха построил медеплавильный завод — поселение вблизи от него почему-то стали называть Пермью.
Завел почту между Вяткой и Кунгуром.
Создал при казенных заводах две начальные школы и две — для обучения горному делу.
Составил инструкцию, как беречь леса.
Ну, против инструкции Демидовы ничего не имели: плотная бумага, на которой ее писали, прекрасно годилась для растопки.
А вот все остальные татищевские задумки требовали неисчислимое количество денег и припасов, а также уйму рабочих рук.
Просить все это у Санкт-Петербурга можно было до морковкина заговенья, вот Татищев и пошел иным путем. В начале весны 1721 года приехал к Никите Демидовичу и Акинфию Никитичу Демидовым и потребовал у них деньги, припасы и людей.
Эта просьба сама по себе была наглой, но многое в таких случаях зависит от того, как она высказана. Если бы Татищев умолял на коленях — Демидовы его бы послали и забыли о никчемном человечишке через минуту. Если бы попросил по-людски — может, и помогли хотя бы частью необходимого, ведь одним делом заняты, металл для России плавят.
Но большеголовый коротышка Татищев не просил и не умолял, а нагло требовал. И каждым словом, каждым жестом показывал: он, Василий Никитич, из Рюриковичей, а его собеседники — холопы и смерды.
Сказать, что Никита и Акинфий обалдели от такого обращения — не сказать ничего, причем сразу по трем причинам.
Во-первых, от своих соглядатаев в столице Демидовы знали: Татищев действительно принадлежит к очень знатному роду — но и очень захудалому. Права на княжеский титул семья давно утратила и жила в маленьком поместье в крохотном сельце Псковского уезда. От такого нищеброда никак нельзя было ожидать подобной спеси.
Во-вторых, поражало то, насколько Татищев не уважал старших: при знакомстве с Демидовыми ему было тридцать пять, Никите Демидовичу — шестьдесят пять, Акинфию Никитичу — сорок два.
В-третьих, требования Татищева были очень велики — но вполне соответствовали возможностям богатейших заводчиков. Проще говоря, клопик-нищеброд и в Петербурге, и на Урале сумел найти людей, которые прекрасно знали финансовое положение Демидовых — и охотно поделились своими сведениями с чужаком. Это было особенно скверно.
Что ж, убежавшее молоко не воротишь…
Переглянувшись, отец и сын поняли друг друга без слов — и начали отчаянно торговаться. Это дело оба знали и любили — но Татищев не согласился сбавить свои требования ни на золотник.
Пришлось раскошеливаться.
Отдав оглоеду требуемое (припасы похуже качеством и людишек побестолковее), Демидовы начали искать крыс среди своих людей.
Таковые нашлись быстро — не одна, не две, а целых четыре. Двоих убили — так, чтобы чужаки сочли смерти случайностью, а свои поняли, какая участь ждет стукачей. За остальными начали присматривать, время от времени подбрасывая им неверные сведения о положении на демидовских заводах.
Одновременно начали искать голосистых пташек среди татищевских людишек. Таковые тоже нашлись, но ничего интересного не напели. Взяток Татищев не брал, в церковь ходил не реже, чем прочие, полюбовниц не заводил, хотя жена осталась в фамильной усадьбе. К такому человеку прикопаться трудно, но можно, ежели постараться, ведь чванством и жестокостью Татищев уже обидел многих.
В общем, дела обстояли не очень хорошо, но в целом понятно и даже привычно: царская казна всегда точила зубы на деньги и имущество богатых заводчиков.
Странности начались позже.
***
Летом 1721 года Татищев вновь приехал к Демидовым и опять потребовал припасы и людей. И снова, черт рогатый, точно знал, сколько сможет получить.
Стало окончательно ясно: клопа-голодранца надо валить как можно скорее.
Но любые козни требуют времени: даже письма с Урала в Санкт-Петербург идут долго, а интриги не за день плетутся.
Никита и Акинфий снова начали отчаянно торговаться — и опять не сумели переспорить оглоеда.
В этот раз, как и в прошлый, Татищев согласился переночевать в доме Демидовых.
***
Лето в тот год выдалось адски жарким — как в преисподней. Днем люди чувствовали себя, словно грешники на адской сковородке, поэтому немалая часть жизни переместилась с вечера на ночь. Придя с работы, люди сразу заваливались спать; просыпались, когда становилось темно, — и пели, и плясали, и любились под кустами.
Акинфий от всего такого был уже далек: сорок два года — почти старость. Да и в юности еблей не слишком увлекался: жена нужна не для радости, а для продолжения рода, блудные девки, повизгивая от удовольствия, подмахнут любому набитому кошелю, так что грош им цена в базарный день. Как все, в совсем уж юные годы похабничал с другими парнями в банях, но и это не слишком увлекало.
А уж после переезда на Урал стало вообще не до плотских грехов. Обновление старых и перестройка новых заводов отнимали все силы. А баб и девок в тех местах тогда было мало, причем почти все — с виду неприглядные. Крестьянские женки быстро старились от тяжелой работы, а бляди от частой ебли очень скоро теряли человеческий облик. Похабщину в бане мужикам Акинфий не предлагал, потому что не хотел никого принуждать.
Так и жил бобылем.
В ту проклятую ночь Акинфий, устав после долгих переговоров с Татищевым в душной жаркой комнате, решил проветриться и хоть чуть-чуть подышать полной грудью.
Немного поразмыслив, направился к заводу: вдруг клоп-оглоед именно сейчас надумал встретиться с одной из своих здешних крыс?
Оделся Акинфий просто — в холщовую рубаху и такие же портки. И, разумеется, не стал надевать дурацкий кудлатый парик — отправился в путь с непокрытой головой.
По Невьянску Акинфий мог ходить с закрытыми глазами, поэтому шел самыми дальними и глухими закоулками, слушая доносившиеся издалека песни, топот пляшущих ног, треньканье балалайки и стоны ебавшихся парней и девок.
Добравшись до плотины, не поверил глазам, увидев, как одетая по-мужицки невысокая большеголовая тень о чем-то шепчется с худой и долговязой.
Видимо, от радости Акинфий и выдал себя: под ногой хрустко треснула ветка.
Услышав шум, Татищев вздрогнул и что-то прошептал своему соглядатаю. Тот мгновенно растворился во тьме.
Татищев повернулся к Акинфию и строго спросил:
— Что ты здесь забыл, любезный? Иди, куда шел!
Акинфий быстро прикинул, как обстоят дела, — и бросился на Татищева с криком:
— Держи вора!
Крысу уже не поймать: она предупреждена об опасности и затаилась. А вот с клопом-оглоедом можно посчитаться…
Повалить недруга в траву и прижать его к земле Акинфий успел, но торжествовал недолго. Татищев его узнал и отрывисто скомандовал:
— Ты ошибся, Никитин. — Голоштанный потомок Рюриковичей нарочно называл богатейшего заводчика не дарованной царем фамилией, а по имени отца — как обычного крестьянина. — Отпусти меня немедля!
— Не ошибся, ваше сиятельство! — глумливо ответил Акинфий, называя недруга титулом, на который тот не имел права. — Своими глазами видел, как вы к моей плотине с топором в руках шли, намереваясь ее разрушить. Сие десять свидетелей подтвердят!
— Совсем ты от старости поглупел, Никитин, — ухмыльнулся Татищев. — Никто не поверит, что дворянин, который живота своего не щадит ради строительства новых заводов для России, решит разрушить старый. Никто тебе не поверит! А будешь упорствовать во лжи — официально безумцем объявят и от дел отстранят.
— Это мы еще посмотрим! — зло ответил Акинфий, понимая, что в целом оглоед прав. — В темнице ты иное запоешь!
— Никитин, никто тебе не позволит отправить в узилище государева чиновника! А если все же попробуешь — небо с овчинку покажется. Так что давай решайся поскорее! Или псов сзывай и расскажи им свои бредовые вымыслы, или отпусти меня на все четыре стороны. Я тебе не лежанка!
Акинфий, скорее всего, так бы и сделал — но случайно шевельнулся — и понял, что татищевская елда плод тонкими мужицкими портками стоит колом.
Поэтому слезать с оглоеда не стал и ласково улыбнулся:
— Ай-яй-яй! Какие Рюриковичи, оказывается, нежные да горячие! У них встает на сиволапых мужиков. Кто бы мог подумать…
А затем опустил руку на татищевскую елду и погладил ее.
Оглоед на миг зажмурился, а потом открыл глаза и зашипел, как кот:
— Слезай с меня немедленно, Никитин! Или тебе нравится чужие елды тискать?
— Это тебе нравится, когда тебя тискают, — ухмыльнулся Акинфий. — Я по другому делу, но для Рюриковича готов сделать исключение. Так и быть, потискаю тебя до искр перед глазами — если сначала ты мне отсосешь.
— Ты совсем охуел, Никитин?! Чтобы я… тебе…
— Ага! — осклабился Акинфий. Сначала ты мне, а потом — я тебе. Взаимовыгодный обмен!.
Татищев немного подумал, потом кивнул:
— Хорошо. Будь по-твоему. Слезь с меня, ляг на спину и портки спусти. Не хочу твоего исподнего касаться.
— Договорились.
Первые две просьбы Акинфий выполнил, а вот с портками помедлил, ожидая подвох.
И не ошибся.
Как только Акинфий перевел взгляд с Татищева на портки, тот вскочил на ноги и бросился бежать.
Не успел.
Акинфий, ожидавший чего-то подобного, тоже вскочил на ноги и повалил Татищева лицом в траву.
Затем прошептал:
— Решайся, твое сиятельство. Или отсосешь мне, а потом я тебя потискаю, или выебу тебя в жопу без смазки. Достал ты меня! Решай быстро, а то я тоже уже разгорелся.
Татищев немного посопел, а потом пробормотал сквозь зубы:
— Хорошо, Никитин. Я выбираю первое.
— Что за первое, твое сиятельство? — Акинфий не верил ушам. — Словами скажи!
— Отсосу тебе, а потом ты меня потискаешь, — прошипел Татищев. — Все равно ведь не отстанешь, холоп.
— Не отстану, твое сиятельство. — Акинфий слез с оглоеда, лег на спину и спустил портки. — Так что не ломайся и отсоси холопу.
Татищев глянул на него злобно, но с достоинством, будто и вправду одолжение делал. На чужой елде надменный взгляд чуть дрогнул, но деваться было некуда. Так что вздохнув, будто перед прыжком в реку, Васька-оглоед склонился над Акинфием, помедлил чутка, и, плюнув на плешь, елду его как есть меж губ и протолкнул. Напористый человек таковым во всем остается, и Татищев своей спеси даже во время блядства не терял.
От того, как брал он его да языком своим не в меру длинным играл, Акинфию стало жарче, чем днем. Но если та жара всю жизнь из тела выдавливала, то теперь иначе было — томно да сладостно.
Сосал Татищев, конечно, не в пример хуже порядочной бляди. Но в том, как губы его бесстыжие по стволу скользили, было что-то особое. Торопливое. Почти вороватое.
Глядя на это, Акинфий с трудом сдерживал смех. Вот была бы потеха, увидь их здесь кто-нибудь! До следующего лета весь Невьянск шептался бы, как начальник горный Демидова у плотины ублажал…
Вот только от потехи этой сильнее в груди сжималось, отдаваясь давно позабытым юношеским пылом.
Оттого, должно быть, и накатило на Акинфия так скоро да крепко, что едва оглоеду в волосы не вцепился. Потянулся было, да тот вскинулся, блеснув насмешливыми глазами, — мол, холоп, он холоп во всем и есть. И довел Акинфия как мальчишку — не ртом, а горячей рукой. А потом с кривой улыбкой обтер кончину об акинфиевские портки.
Истома отступала нехотя, но пока она пьянила, Акинфий сгреб Татищева за грудки тонкой рубахи и повалил на траву, подминая под себя. Каким бы гордецом тот себя ни держал, его елда все еще стояла тверд. А стоило Акинфию запустить ладонь под исподнее, так Татищев едва проглотил вставший поперек горла стон и зажмурился.
Дышал он тем чаще, распаляясь, как заводские меха, чем резче Акинфий его ласкал. Подрагивал, вцепившись тому в локти, ерзал по прохладной траве. Давился — то ли вздохами, то ли словами, которые хотел бы Акинфию бросить в лицо, но не мог. Такое вот сиятельство, чужих рук для своей елды жаждущее.
Татищев вдруг рванулся сильнее, едва не роняя Акинфия на себя, уткнулся лбом в его плечо, все уж взмокшее, — и спустил на чужую ладонь.
***
На следующее утро случившееся у плотины показалось Акинфию сном. Такого не было и быть не могло!
Но, прощаясь с клопом-оглоедом, отбывавшим к себе на Уктусский завод, Акинфий опасался смотреть в глаза этому непонятному человеку.
Через месяц Акинфию пришлось съездить на Уктусский завод по делам. Встречи с Татищевым они не требовали, но по чистой случайности на улице Демидов столкнулся с клопом-оглоедом. Они холодно поклонились друг другу — и каждый пошел своей дорогой.
Дни по-прежнему стояли жаркие — и ночью, когда все уснули, Акинфий вышел из постоялого двора, где остановился, и неторопливо зашагал по утоптанной тысячами ног земле.
Около сарая наперерез Акинфию вышла одетая по-мужицки большеголовая низкорослая тень, взяла его за руку и потянула к двери, откуда одуряюще пахло сеном.
Демидов так удивился, что сначала не сумел вырвать руку — а потом не захотел. Вернулся к себе в комнату лишь с первыми петухами, растерянный и абсолютно счастливый.
***
В конце лета 1721 года Татищев вновь приехал к Демидовым за деньгами, припасами и людьми.
Тогда Акинфий ночью столкнулся с оглоедом, как только вышел из палат, — и почти до утра похабничал с ним в сарае для сена.
С тех пор так и повелось.
***
На заводские дела все эти странности, разумеется, никак не влияли. Более того, днями клоп, похоже, отыгрывался на Акинфии за свою ночную покорность. Впрочем, богатейшие уральские заводчики тоже не собирались безропотно терпеть произвол голодранца-оглоеда и начали действовать.
В начале 1722-ого Татищев вовсе охуел — отнял у Демидовых принадлежавшую им по закону половину Уткинской пристани, откуда отправлялись в европейскую часть России железные караваны. Это вообще был настоящий грабеж, но самым скверным оказалось иное: поскольку ни один демидовский завод не имел выхода на Чусовую, теперь приходилось платить казне втридорога за пользование своей бывшей пристанью.
В иных обстоятельствах Никита и Анкинфий восприняли бы новость гораздо хуже, но сейчас были почти спокойны. Знали: возмездие близко.
***
Еще в 1721-ом они написали царю жалобу на Татищева, обвинив его в казнокрадстве.
В 1722-ом у Петра I дошли руки до письма давнего друга Никиты Демидова. Чтобы расследовать преступления Татищева, царь отправил на Урал умного человека и опытного заводчика Георга Вильгельма де Геннина.
Увы, немец оказался не из понимающих. Проведя расследование, он решил, что Татищев ничего не крал и все сделал верно. В 1723 году клоп-оглоед был полностью оправдан по всем пунктам обвинения.
Впрочем, своей главной цели Демидовы добились: Татищева они выжили. Царь, хоть и произвел в 1724-ом неподкупного подданного в советники Берг-коллегии, но назначил не в уральский, а в сибирский обер-бергамт. А потом и вовсе услал Татищева в Швецию — изучать, как там работали заводы, рудники и порты.
Вернулся в Россию он в 1727-ом и был назначен членом Московской монетной конторы.
Узнав о судьбе клопа-оглоеда, Акинфий обрадовался дважды. Сначала — потому что надменный хлыщ больше не будет мешаться на Урале. Затем — потому что наглый дуралей не казнен и не отправился на каторгу за преступление, которого не совершал, а продолжил, не беспокоя больше Демидовых, заниматься делом, в котором знал толк.
***
Преемником Татищева на Урале стал де Геннин. Да, он тоже относился к местным заводчикам как к дойным коровам, но, в отличие от Васьки-оглоеда, понимал, что скотину нужно не только доить, но и хотя бы время от времени кормить.
Новый хозяин казенных уральских заводов держался с Демидовыми неизменно уважительно. А еще, в отличие от преследовавшего иноверцев Татищева, отличался веротерпимостью и ничего не имел против старообрядцев. Немало их тогда прибыло на Урал из Центральной России; часть осела на казенных заводах, но большинство беглецов поселились на демидовских землях и начали работать на предприятиях Никиты и Акинфия.
Огорчало одно: вернуть прежним хозяевам их законную половину Уткинской пристани де Геннин отказался наотрез.
Платить казне бешеные деньги за пользование своей прежней собственностью Демидовы не хотели — и начали искать обходные пути.
Для начала отжали немножко землицы на берегах Чусовой, по которой и плавали железные караваны, у Строгановых, своих вечных соперников. Увы, места для пристаней оказались не слишком удобными.
А в 1725-ом случились две страшных беды.
28 января в Санкт-Петербурге скончался Петр I — давний друг, покровитель и защитник Никиты Демидова.
Смерть императора стала тяжелейшим ударом для Никиты Демидовича. Он ушел из жизни 17 ноября в родной Туле — вдали от Урала, который так и не смог полюбить.
Для Акинфия эти две смерти означали, что покровителей при царском дворе у Демидовых больше нет.
***
Но богатейший уральский заводчик сдаваться не собирался.
Весь 1726 года посланные Акинфием крепостные рудознатцы искали в самых глухих окрестностях Чусовой рудные месторождения.
И нашли сразу несколько в следующем, 1727-ом году!
А по законам Российской империи человек, построивший на Урале завод, становился собственником не только той земли, на которой стояло предприятие, но и угодий в радиусе тридцати километров от него.
Открытые людьми Демидова месторождения находились гораздо ближе к Чусовой, так что Акинфий получил в законную собственность прежде принадлежавший Строгановым кусок берега длиной в девяносто километров. Там можно было спокойно строить свои собственные пристани и больше не зависеть от казенной Утки.
И — когда везет, то по-крупному! — ставшие собственностью Демидова берега Чусовой для пристаней подходили идеально.
И закипела работа. Совсем скоро в прежде глухих дебрях задымили заводы: Шайтанка, Демидовская Утка, Суксун и самый главный — Ревда. Рабочих рук благодаря веротерпимости де Геннина хватало на все.
Теперь мощь Акинфия многократна превосходила влияние Строгановых, безраздельно властвовавших на Урале почти полтора века.
***
Во всей этой круговерти не должно было оставаться времени для тоски о похабном блядстве.
Но Акинфий тосковал. Сам удивлялся, почему помнит несколько коротких встреч с оглоедом, — но тосковал так, что иногда хотелось выть волком.
Благодаря де Геннину на Урал приходило, приезжало и сбегало от помещиков много самого разного люда. Акинфий внимательно выглядывал среди чужаков тех, кто с виду был не прочь помочь новому хозяину избыть тоску. Как следует все обдумав, порой делал то молодым парням, то взрослым мужикам необычные предложения.
Что ж, чутье Демидова никогда не подводило: ему не отказал ни один, причем все похабничали с большим пылом. И никто об этом не болтал.
Вот только все было совсем не так жарко и сладко, как помнилось, — просто ерзанье.
***
Все изменила встреча с Невьяной — красивой, яркой и мудрой девушкой из простой невьянской семьи.
С Невьяной было так же горячо, как с Васькой, — но гораздо спокойнее. Акинфий даже впервые в жизни поверил, что дурацкие россказни о любви и впрямь правдивы.
Невьяна не только ублажала любовника в постели, но и интересовалась его жизнью и работой. Удивительно быстро (для женщины так вообще невероятно!) научилась у Акинфия читать и писать. Со временем начала понимать, что именно означает управление заводами. А королевой выглядела даже в самом начале их знакомства.
Опьянев от страсти, Акинфий повез свою паву в Санкт-Петербург — и не особо удивился, поняв, что простая уральская девица легко находит общий язык с самыми влиятельными вельможами и чиновниками и быстро добивается от них своего.
Не воспользоваться этим Акинфий не мог. Когда понадобилось срочно вернуться на Урал, оставил Невьяну в столице продолжать обрабатывать могущественных людей, а сам отправился домой.
С тех пор так и повелось: Невьяна — в столице, Демидов — на Урале.
Сначала Акинфий думал, что умрет от тоски, однако, к собственному удивлению, вспоминал Невьяну тепло, но спокойно. Ценил то, что между ними случилось, но не горевал о том, что оно ушло.
А вот тоска по Ваське-оглоеду после отъезда Невьяны вспыхнула с новой силой и грызла сердце.
Потом случилось много всякого — и хорошего, и плохого. Только тоска никуда не девалась.
***
Осенью 1734-ого де Геннина сместили с должности. На его место вновь назначили Ваську-оглоеда.
Акинфий понимал, что это очень скверная новость: давний недруг наверняка будет мстить ему за поклеп. Но сердце почему-то не только тревожилось, но и стучало совсем как молодое.
Демидов часто пытался вообразить новую встречу с Татищевым — но никак не получалось.
И оказалось, что не зря. Зимой Васька-оглоед к богатейшему и влиятельнейшему человеку Урала не приехал ни разу.
А весной 1735-ого Акинфий чуть не попал под суд — за дело, конечно, но раньше на такое власть закрывала глаза. Не нужно было ходить к гадалке, чтобы понять, кто сейчас постарался.
Урал пришлось покинуть почти на девять месяцев — разбираться, кто в столицах покровительствует клопу и копает под одного из влиятельнейших людей России. Оказалось, что Бирон — всесильный фаворит императрицы Анны Иоанновны. По его приказу Акинфию даже пришлось немного посидеть под стражей в своем доме в Туле. К счастью, длилось это недолго: вновь помогла Невьяна.
Получив наконец свободу, Акинфий в начале зимы 1735-ого отправился домой.
***
И — надо же было такому случиться! — не успел Акинфий отдохнуть с дороги, как без предупреждения вернулась Невьяна. По-прежнему красивая, яркая, горячая — но абсолютно незнакомая, пропахшая столичными духами и слухами. Ничего в этой элегантной даме не осталось от деревенской девчонки, когда-то покорившей хозяина уральских заводов. С незнакомкой тоже было неплохо… но тускло. Не умел Акинфий со светскими дамами — и не особо хотел, если честно.
***
А через несколько дней приехал Васька-оглоед — все такой же жадный и наглый. Вот он ничуть не изменился — и глядя на голодранца-Рюриковича, Демидов чувствовал абсолютно то же, что и много лет назад.
Их разговор давно закончился, а Акинфий все еще стоял в своем кабинете, пытаясь вытряхнуть из головы наваждение. Ведь не сопляк, а старик давно — пятьдесят восемь уже! Пора уже к смерти готовиться, а не о блядстве богомерзком думать…
А в следующий миг Акинфий понял — и рассмеялся. Все было очень просто!
Васька — голова всех казенных заводов, а Акинфий — голова своих собственных. С кем голове поговорить-то можно? С туловом-руками-ногами? Что-то они, конечно, поймут — но ведь не все. С людьми вроде Невьяны, не прикованными намертво к заводу, тоже не побеседуешь толком. А вот голова голову завсегда поймет: обе они со своими заводами навеки спаяны...
***
И в этот самый миг — как нарочно! — дверь кабинета открылась, пропуская Ваську.
Он взглянул удивленно и спросил:
— Чему радуешься, Никитин? Смотри, как бы плакать вскорости не пришлось.
— Кто заплачет, мы еще посмотрим, — улыбнулся Акинфий. — А радуюсь я нашей новой встрече, твое сиятельство, хоть и постарел ты.
— Ты тоже постарел, Никитин, — Васька неожиданно улыбнулся в ответ, — но все такая же заноза в государственном заду. Но на старость свою не надейся — я все равно тебя не помилую!
— Ага-ага! Через колено сломаешь и в подчинение приведешь, я уже понял. Но это опосля. А сейчас, твое сиятельство, отсоси мне, как встарь! Никто, кроме тебя, так сладко не умеет…
— Ты совсем охуел, Никитин?! — Васька покраснел как вареный рак.
— Ага, — Акинфий безмятежно ухмыльнулся. — Зачем еще ты сюда явился-то, твое сиятельство? Вижу, тоже соскучился…
— Да я тебя… — Татищев зашипел, словно рассерженный кот, — в кандалы…
— Это тоже можно, но опосля. А сейчас давай вспомним былое. Начинай!
Татищев закусил губу, подошел к Демидову и приблизил свое лицо вплотную к его, явно намереваясь сказать еще одну гадость.
Акинфий, сам себе удивляясь, сделал то, что совсем не собирался, — приблизил свое лицо вплотную к Татищеву и поцеловал его в губы.
Васька-оглоед на миг замер — а потом ответил на поцелуй.