Chapter Text
Наверное, это самый подходящий момент, чтобы признать, что всё сорвалось. Весь этот план с восстанием и последующим свержением Ведущего накрылся медным тазом.
По-хорошему это стоило признать в ту же секунду, как раздался выстрел и тело Чонг Бэ повалилось на пол. Но Ги Хун был слишком занят переживаниями и криками в тот момент.
Чуть позже, когда мужчина смирился, ему также было не до мыслей о своём провале. Пока он отходил от лицезрения очередной потери друга, его успели связать по рукам и ногам, ограничить доступ к зрению какой-то тканью и понесли в неизвестном направлении. И когда Ги Хун осознал, что всё еще живой, он начал пытаться запомнить каждое движение, каждый их поворот. Но вскоре быстро сдался, когда понял, что и без повязки на глазах никогда в жизни не запомнил бы дороги в этом витиеватом разноцветном лабиринте коридоров. Из всего маршрута получилось распознать только поездку на лифте, но Ги Хун был бы последним идиотом, если бы не понял даже этого.
Сейчас же атмосфера наконец позволяла сказать самому себе громко и ясно: «Ты проебался!». Сейчас, когда его бросили на пол, всё также связанного, когда отовсюду доносились непонятные шаги, а голова была пустой. Ги Хуна окружают, как ему думается, розовые солдаты. Были бы это игроки, они б уж точно не были такими молчаливыми!
Помимо предполагаемых солдат ничего на ум не приходило. Мужчина не может придумать, в какую такую комнату его могли намеренно отвести после всего того, что он сделал. После устроенного бунта и разгрома вряд ли его привели сюда для того, чтобы поблагодарить всем живым составом работников острова. Холодный пол и веревки, так больно сжимающие запястья, намекали, что ничего хорошего ожидать не стоит.
С другой стороны, стали бы его нести так далеко, чтобы просто прикончить? Разве не легче было бы убирать его кровь с уже запачканных стен? Умереть рядом с другом было бы хоть немного, да приятнее, чем умереть… где бы он сейчас ни был.
Попытки угадать, что происходит вокруг и что будет дальше, были отставлены в сторону. Ги Хун сошелся на одном — его окружает тьма. Уж в этом он был уверен. Имеет честь наблюдать своими глазами прямо сейчас. Это буквально единственное, что он видит. Причем началось это не тогда, когда глаза оказались завязаны. Тьма присутствовала в жизни мужчины последние года четыре так точно, если не всю жизнь. Даже до первых игр Ги Хун жил несладко: вечно пьяный, почти что безработный и бегающий от коллекторов. А после того, как он стал победителем, хоть и избавился от некоторых проблем, легче жить никак не стало. Более того, груз на душе с каждым днем будто становился лишь тяжелее.
Но только сейчас мужчина видит эту тьму перед собой напрямую. Еще чуть-чуть и ее можно будет потрогать рукой. Ее стало так много, она окутала всё пространство вокруг. И он чувствует ее всем своим телом: она сжимает, обволакивает в себя, душит и давит на мозг. Темнота такая большая и такая маленькая одновременно, такая горячая и, в тот же момент, леденящая. Тихая, но громкая. Но всегда, абсолютно всегда — непроглядная.
Игрок всегда ждал, когда на его улице выглянет солнце. Когда уже все проблемы уйдут и он сможет просто наслаждаться жизнью? Видеться с дочерью, покупать ей хорошие подарки. Радовать свою уже пожилую, но любимую мать. Переехать в район получше, в большую уютную квартиру. А лучше вообще в частный дом, с собственным двориком. Начать снова вести бизнес, открыв очередной ресторанчик, на этот раз не такой провальный. Ну когда всё это сможет осуществиться?
Казалось, всё дело было в деньгах. Были б средства — не было б проблем. Сегодня закрываешь кредиты, завтра покупаешь всё, о чем только мечтал, а после завтра уже живешь припеваючи. Разве не так оно работает? Должно ведь было! Деньги, в таких баснословных количествах, достались Ги Хуну без надобности возвращать. Полноправно они принадлежали ему, все до последней копейки. И в итоге? В итоге никакого счастья. Дочь может и счастлива, но уже без горе-отца, где-то далеко-далеко. А может и несчастлива. Может, скучает и хочет назад домой, в Корею. Наверное, Ги Хун бы знал это, если бы соизволил позвонить ей хотя бы раз за последние два года. Мать тоже больше никак не порадуешь. Чаще приходить на кладбище, держать её могилу в чистоте — вот он, предел. О собственном ресторанчике на фоне всего этого уже и стыдно думать было. Единственное, что правда получилось, так это переехать. Но, конечно, Ги Ху уж точно представлял дом своей мечты не старым грязным мотелем.
Да, вот еще один лучший друг Ги Хуна — грязь. Пришедшая вместе с кровавыми деньгами, она прилипла и не хотела отставать. Навсегда оставила на мужчине чувство вины и засохшей крови на лице. Чувство грязных рук, что никогда не отмоются.
В общем, ожидаемых просветлений в жизни не последовало. Стало лишь темнее.
Ги Хун пытался вслушиваться в окружающие его звуки, но боль на душе и в теле не давала сосредоточиться. Только когда чьи-то шаги послышались совсем близко, мужчина насторожился.
«Оно» ходило вокруг в своих, судя по звуку, дорогих туфлях. Медленно приближался, а каждый стук каблука заставлял напрягаться. И пусть Ги Хун его не видел, он готов поспорить, что это был именно Ведущий. Потому что примерно такие же ощущения сопровождали его последние несколько лет: Фронтмен был где-то рядом, но увидеть его никак не получалось. Всегда в тени, где-то за спиной. Нет, он даже не прятался. Просто знал, как быть невидимым. Вот и сейчас, даже когда он на расстоянии не больше метра от мужчины, тот всё равно был слеп.
Это не первая их встреча во тьме. Если так подумать, их встречи только во тьме и случались. Начиная с лимузина после победы в 2020, где глаза также были завязаны. Потом, снова в лимузине, перед началом новых игр, в черноте ночи. И заканчивая моментом смерти Чонг Бэ, где мгла разрасталась уже внутри Ги Хуна. Образ, до этого появляющийся в кошмарах темным устрашающим пятном, теперь приобрел какое-никакое лицо. Граненое, застывшее, безжалостное, холодное. Маска.
Щелчок затвора в мертвой тишине прозвучал оглушительно. Сразу стало интересно, как громко в таком случае прозвучит непосредственно выстрел.
«Вряд ли мне уже будет дело до этого» — тут же подумал Ги Хун, прекрасно понимая, что если выстрел и произойдет, то станет мишенью именно он. Возможно отчасти он даже желал этого. Просто наконец покончить со всеми муками. Но упрямство Ги Хуна не позволит опустить руки так просто.
И тем не менее, игрок не сопротивляется. Он всё также на этом ледяном полу, поддерживает всеобщую тишину и ждет, что же будет дальше.
Несмотря на прозвучавшее клацанье пистолета, никакого продолжения не последовало. Только голос, измененный маской, наполнил помещение.
— Игрок 456, вы хотели попасть в игру снова. Я дал вам возможность. Это — то, что вы и собирались сделать?
Резко в голову пришла мысль, что мужчину могут не просто убить, а пытать. Долго, мучительно, не жалея. Возможно даже публично.
Отвечать на вопросы незнакомца не хотелось совсем. Ги Хуну сейчас вовсе не до дискуссий. Поэтому он поджал губы, сохраняя молчание.
— Вам стоит ответить.
Игрок молчит.
Резко его берут за шиворот, поднимая с положения лежа на колени. Плечо, которое всё это время ныло от боли, разболелось еще сильнее. Тревожность нарастала. Никак уж Ги Хун не думал, что обладатель таких звучных туфлей сможет настолько тихо и незаметно подкрасться со спины. Теперь мужчина вообще не знает, с какой стороны стоит ожидать опасность. Хотя опыт прошлых лет тут же диктует простой ответ: «Отовсюду».
Дуло пистолета уперлось в его затылок. Ги Хун пошатнулся, но не сказал ни слова.
— Игрок 456, вы так хотели со мной встретиться, почему же молчите? Вдохновили людей на восстание против меня, показали такую смелость во время игр… — Ги Хун чувствует, как Ведущий наклоняется к нему ближе, переходя на шепот. — Куда пропал наш герой? Наш спаситель?
Измененный голос раздавался прямо над ухом, но отделить его от обработки не получалось. Это злило.
Всё злило. Ориентироваться лишь на слух, не понимая, что происходит, слишком давило на сознание. Темнота сжимала. Боль ломала.
Ги Хуну было наплевать, что там от него хочет Ведущий.
— Сними маску!
— Не слишком ли вы много хотите, как для человека, который…
— Сними маску!
Дуло сильнее давит на затылок, заставляя Ги Хуна тут же упасть носом прямо в пол. У связанных рук не было и шанса предотвратить падение. Очень неприятно.
— Не перебивайте.
Какой, оказывается, Фронтмен обидчивый! Но после побитых лба и носа не особо хочется нарываться на что-то большее. Разве что…
— А что, приросла? Не снимается больше?
Что было сложного в том, чтобы снять маску? Ведь Ги Хун в любом случае с завязанными глазами, лицом в пол. Что это за дурацкие игры? Неужели перед смертью ему не доведется услышать хотя бы голос? Что тот мужчина из метро с чемоданом, что Ведущий — оба не могут столкнуться лицом с правдой. Отказываются ее признавать, предпочитая лучше умереть, в случае первого, или вечно носить дурацкую маску, в случае второго. Фронтмен не может посмотреть не то что в глаза, а в принципе посмотреть на человека, которого вот-вот пристрелит, без маски на лице. Что за глупость!
Ответом Ги Хуну было короткое молчание, а после — слова, никак не продолжающие тему, звучащие всё тем же измененным голосом.
— Вы знаете, что за собой понесло ваше восстание?
Теперь молчит снова Ги Хун.
— Все ваши соратники мертвы. Все, кто пошел за вами. — бил по больному, задевал, чем заставлял со стыдом поджимать губы и нервно глотать слюну. — Когда вы шли сюда, когда просились впустить вас назад, вы этого и хотели? Так и рассчитывали, что используете чужие жизни, чтобы получить небольшое удовлетворение в вашей? Вы даже не пришли к своей цели. Ну и какого это — убивать своих? Нравится?
— Нет, не нравится! — Ги Хун говорил с надрывом, пытаясь наугад повернуться к Фронтмену лицом. Признавать вину перед ним тут, на коленях, у его ног, игрок не собирается. Сначала бы как-то уложить это у себя в душе. Поэтому все, что может делать мужчина, так это плеваться в обидчика гадостями. С небольшой надеждой, что так его мучения закончат скорее. — Давно хотел спросить наверное, да? У тебя никаких «своих» нету, остается только гадать.
Ги Хун был уверен, что это правда. Не могут люди, готовые убивать других ради веселья или денег, быть людьми вовсе. Монстры, чудовища. Даже если они и построили место, подобное этим играм, где собрались по схожим интересам, Ги Хун готов поспорить, что предлагали бы сотрудникам деньги за устранение других солдат — они б уже давно перебили один одного. А пока что они просто прислуживают за деньги. Даже имея оружие при себе никто из розовых не пытается остановить всё безобразие, что тут творится. Пока им платят, они будут служить беспрекословно. Аж тошно от этого.
Пока Ги Хун ушел в свои небольшие раздумья, вновь и вновь испытывая отвращение к происходящему, он и не заметил, как Фронтмен снова затих. Они так и будут общаться с задержкой в пару минут? Игрок мог понять своё молчание, но почему Ведущий не мог найти слов в ответ на его колкости? Ему даже не обязательно искать именно слова. Мог ведь просто пристрелить, когда надоест.
Мужчина вертелся, пытаясь определить, где сейчас находится его мучитель. Ему чудились прикосновения к телу, но он понимал, что это все фантомно. Просто темнота играет свои злые шутки. Но никаких знаков, подсказывающих о точном местонахождении Ведущего, не было. Пока его голос, спустя долгие и напряженные минуты паузы, не раздался вновь. Он был где-то слева от Ги Хуна, куда тот сразу попытался направить «взгляд». Пусть мужчина и был лишен зрения, поворачиваться к врагу спиной не хотелось.
— Вы грубо нарушили наши правила. Ваше восстание нельзя расценивать никак иначе, кроме как проявление нежелания продолжать игры. Помните ли вы контракт, подписываемый в первый день?
Ги Хун не хочет отвечать.
— По контракту, игрок, который не хочет больше участвовать, выбывает. Вы прекрасно понимаете, что под этим имеется ввиду.
Фронтмен позволил себе пару громких шагов, дающих Ги Хуну понять, что он подходит ближе. Наклонился где-то совсем близко к мужчине.
— Вы готовы принять вашу участь?
Ги Хун не может показать волнения, не может дать слабину перед ним. Он говорит, пусть хрипло, но с непредвиденной для его положения уверенностью.
— Готов.
Тихий смешок вылетел из-под маски.
— Игрок 456, где же былая прыткость? Вы потратили два года на поиски этого места, а теперь так быстро сдаетесь? Я думал, что у нас с вами выйдет интересный диалог, но вы слишком быстро опустили руки. Как же мне развлекать нашу публику?
Публику?
— Ну же, скажи что-нибудь. Неужели так легко примешь смерть, от которой всё это время бежал? Смехотворно. Вышел победителем в играх, пережил 455 других участников, чтобы сейчас так унижаться. Разве тебе не к кому возвращаться? Настолько не любишь дочь, что лучше умрешь, чем хотя бы попытаешься выклянчить шанс на то, чтобы с ней увидеться?
Он бил словами, словно кнутом. А Ги Хун вздрагивает, будто действительно ощущает на себе эти удары. Но остается при своём, продолжая молчать. Не потому что согласен с Ведущим, нет. Он никогда бы и не подумал так о своей дочери. Мужчина любил ее всем сердцем, даже если она была далеко, а он, дурак, всё не решается позвонить ей. Конечно со стороны это выглядит глупо, неправильно. Но Ги Хун правда любил и всегда хотел для Ка Ён только лучшего.
Факт того, что Фронтмен был осведомлен о наличии у мужчины дочери, пугал. Последнее, чего хотел бы Ги Хун, это чтобы его ни в чем не виновного ребенка преследовали безумцы со смертельных игр, в которые он вступил по глупости.
Сразу же подумалось, что в таком случае уж лучше точно умереть. Тогда не будет того, кем можно манипулировать через дочь и, следовательно, они не тронут её.
«Если хотя бы немного человечности осталось в них…»
— Какой ты жалкий. — резко Ги Хун ощущает чужую руку в своих волосах. Крепко схватившись за них, его тянут наверх. Игрок шипит от неожиданной боли, жмурится, стискивает челюсти. И вот он снова на коленях. — Никчемный.
Ги Хун стоит с запрокинутой назад головой, пока волосы всё еще с силой оттягивает жестокая рука. Казалось, еще чуть-чуть и их вырвут всей копной.
Холодное дуло пистолета уткнулось в висок. Ведущий наклонился совсем уж близко к Ги Хуну. От этого металлического голоса пробирало на мурашки по спине. Всё повторяется покругу.
— Почему ты не молишь о жизни?
На удивление Ведущего Ги Хун приглушенно усмехнулся. Некоторая грусть прослеживалась в этом жесте.
— Потому что я молил раньше, но меня не услышали.
Рука чуть дернула мужчину за волосы, выбивая краткий болезненный стон. Но прежде чем дать слово Фронтмену, Ги Хун продолжил.
— И потому что ты не тот, кто мог бы дать кому-то жизнь.
Игрок готов был поспорить, что какая-то из последних фраз глубоко задела Ведущего. Это было видно по небольшой дрожи, которая передавалась с его рук на пистолет, что до сих пор приставлен к голове Ги Хуна. А волосы всё сильнее сжимали в кулак.
В моменте Ги Хун чувствует настоящее касание. Что-то холодное и твердое, совершенно точно настоящее, прислонилось к его макушке, совсем рядом с рукой, оттягивающей быстро седеющие волосы. И прямо над ухом разлился голос. Шепот, сухой и царапающий слух. Но такой близкий, что ноты настоящего, не измененного голоса были слышны. Но лишь фрагментами. Голоса смешивались, переплетались, не давая сконцентрироваться на одном конкретном.
— Тогда мы решим всё привычным мне, как вы считаете, способом. Ещё одна игра, Ги Хун.
Фронтмен отдалился, наконец отпуская несчастные волосы. Но он всё еще был рядом. Дуло пистолета также пропало. Теперь, когда шея пришла в нормальное положение, Ги Хун наконец может вдохнуть полной грудью, тут же закашливаясь.
— Последняя игра, игрок 456. Догонялки. Вы — единственный участник. А я буду водить.
Он говорил медленно, будто продумывая каждое слово.
— И когда я говорю, что водить буду я, это значит, что я и только я. Можете быть уверены, никаких посредников, никаких помощников. Только мы вдвоем. Проверю свои силы.
Ги Хун уже не понимал, жив ли он еще. Потому что слышать условия какой-то новой игры казалось нереальным. Какие еще игры? Его уже давно должны были пристрелить!
Догонялки. Что за шутки? И что, ему бежать уже сейчас? По этим бесконечным витым коридорам? Нет, это всё какая-то бессмыслица.
— Вас отпустят. Вы можете бегать сколько угодно, прячьтесь как хотите. Но как только я вас найду и догоню — вы мертвы. Не думайте, что я буду поддаваться и давать вам сигналы своего присутствия, нет. Просто в один день, когда я замечу вас в толпе, я сделаю то, что должен. Не будет никаких шуток и издевательств. Вы умрете быстро.
Так это он серьезно? Последняя игра правда состоится? Но Ги Хуну это совершенно ни к чему! Он был готов встретить смерть прямо тут, расплатиться за все свои оплошности. Всё ведь шло к этому! На данном этапе шанс выжить ощущался куда хуже, чем смертный приговор.
«А ему только это и надо… мои мучения»
Как только Ги Хун не догадался об этом раньше. Убить его было бы слишком просто. Эти смерти они видят наверняка каждый день, нужно было что-то необычное. Публика будет недовольна, им нужно шоу. Ну конечно.
— Я дам вам фору в один день. Ах, и конечно…
Игрок резко сгибается от боли. Это было не столько неприятно, сколько очень неожиданно. Ощутить резь за ухом посреди этой спокойной речи Ведущего было очень внезапно.
Ги Хун чувствует, как собственная кровь, горячая и живая, медленно сочится из раны. Еще через миг чувствует как уже ненавистная рука в толстой кожаной перчатке лезет прямо в ранение, не обращая внимания ни на кровь, ни на шипение мужчины. Лезет глубже и глубже, нащупывает и, наконец, достает. Жучок. Тот, что ему установили на этих играх чуть меньше недели назад.
— Вы должны доверять мне, игрок 456. Никакой помощи для меня. Никаких преимуществ.
Ги Хун нервно сглатывает слюну. Все пошло не так. Мужчина не знает, как изначально оно должно было идти, но явно не так. Почему с дулом пистолета у виска дышать было легче, чем сейчас? И сердце бьется быстрее от непонятной паники. Каждый его удар отдавал в голову, глуша все остальные звуки вокруг.
Ги Хун отчаянно пытался придумать, как бы ответить Ведущему на весь предложенный цирк. Но, потратив слишком много времени на то, чтобы пульс набатом не бил по черепной коробке, мужчина не успевает и рот открыть. Не пойми откуда рядом возникли двое, скорее всего, солдат, приставляя к лицу игрока дурно пахнущую тряпку. Ги Хун извивался в их хватке, не давая розовым подсунуть эту гадость слишком близко. Выходило, конечно, не очень успешно.
Его отвлекает голос. Тот самый, скрытый черной маской. Он слышался откуда-то издалека. Лишь на секунду Ги Хун попытался сосредоточиться на его речи, что и стало ошибкой. Его ловят на заминке, крепко обхватывая голову и прижимая ткань, пропитанную хлороформом, вплотную к носу. Даже так он пытается вырваться, но всё бесполезно.
Пульс снова бьет в висках, все тело болит, ухо все еще саднит. Медленно тело Ги Хуна теряет тонус, мысли начинают плыть и мешаться. Он не понимает, сколько времени он так сидит, внюхиваясь в прижатую к носу тряпку. Все ощущалось слишком скоротечно. И когда он успел так устать?
Последнее, что слышал Ги Хун, прежде чем провалится в беспамятство, была английская речь. Задаваться вопросами «почему?» уже не было сил. Тело окончательно сдалось и просто рухнуло на пол. Сон завладел сознанием.
Проснулся Ги Хун уже в другом месте. Мягко, немного мокро и… воняет. С трудом разлепив глаза, он видит сперва мешки с мусором, а потом своё тело поверх них. Помойка. Его оставили на помойке, что находилась прямо за его мотелем. В той же одежде, что он носил до того, как попасть на остров.
Вставать с мусора Ги Хун не спешил. Лишь обессилено похлопал по карманам, находя свой, на первый взгляд даже целый, телефон и записку. Короткую, но говорящую сполна:
«Беги»
***
Маленькая стоянка всегда забита, но у Ги Хуна всё равно получается найти для себя свободное местечко на ней. Среди ряда старых, подержанных автомобилей, машина Ги Хуна не сильно выделялась.
Он глушит машину, руки медленно сползают с рулевого колеса, падая на бедра. Вылезать из салона мужчина не спешил и так и продолжал сидеть, всматриваясь в лобовое стекло. Еще только утро, а он уже устал. И вчера был уставшим, и позавчера, и всю прошлую неделю. Такая теперь у него рутина. И это тоже выматывало. Замкнутый круг, к которому он успел привыкнуть.
Сил будто с каждым днем становилось всё меньше, хотя Ги Хун не сказал бы, что делает что-то энергозатратное. Бывает, за весь день и пальцем о палец не ударит, едва ли передвигал свое тело, всё чаще и чаще спит куда больше положенного.
Конечно, все это смахивает на какое-то заболевание, но идти к врачу мужчина не собирался. Какой в этом смысл? Даже если он начнет лечение, ничего в жизни не поменяется, верил Ги Хун. Умерших товарищей и знакомых назад уже не вернуть. А если лекарства заставят его просто забыть о произошедшем… Все теряло какой-либо смысл. Может, он и хотел бы забыть, да понимал: если он отвернется от памяти, то кто останется? Кто будет помнить всех тех, кто ушел? Ему было достаточно того груза вины, что огромным валуном лежал на сердце. Будто это именно он убил всех тех людей, своими руками, всех до единого. Его руки были запачканы в крови, которую невозможно отмыть. Поэтому убивать всех их снова, но уже в своей голове, нагло стирая из памяти, казалось преступлением. Неуважение, которого стоило бы постыдиться.
Ги Хун — последний, кто их помнит. Последний, кто видел их живыми. Разве мог он просто выбросить это из своего сознания? Это был его долг, его крест, его тяжкая ноша — помнить. Ведь, пока он помнил, они могли существовать. Хотя бы в его голове, сливаясь в большое пятно, цвета тех самых спортивных костюмов. Многочисленные лица, еще живые, пусть и несчастные, мелькали перед глазами во снах и кошмарах. А в последнее время ещё и наяву, появляясь перед мужчиной галлюцинациями.
От этого мозги плавились, а дни волоклись как один большой, длинный день с перерывами на сон. Такой медленный, вязкий, изнуряющий. Но так было не всегда. Да, вина тянулась кандалами за Ги Хуном уже давно. Но, первое время после игр, он даже умудрялся бежать с ними. Бежать, как ему и было велено.
Остаток ноября прошел очень сумбурно. С того самого дня, когда Ги Хун нашел себя на мусорке, все поменялось.
Первым делом он набрал номер Джун Хо. Нужно было как можно скорее связаться с командой, сказать, что все пошло не по плану. Им нужна была встреча, новая стратегия и, возможно, небольшой перерыв, чтобы прийти в себя и набраться сил. С новой информацией, которую мужчина получил на острове, можно было модернизировать их план. Ги Хун даже подумал, что его «догонялки» с Фронтменом сыграют им на руку. Ему было бы достаточно заявить о себе погромче, в идеале — мелькнуть на телевидении. Может, начать показательный протест посреди города, чтобы каждый житель Сеула знал его в лицо. А вместе с ними и Ведущий, которому не останется ничего другого, кроме как пойти за Ги Хуном. А там их слаженная спасательная команда быстро бы перехватила личность в маске, заставив раскаяться. В общем, было большое поле для развития новой тактики.
Вот только была во всей этой схеме загвоздка — Джун Хо не отвечал. Как не отвечал и Ву Сок, на пару с Кимом — командиром отряда. Ги Хун пробовал связаться с другими членами операции, но все были недоступны. Как сквозь землю провалились. Он тратил на эти звонки почти все свободное время первого дня на воле, но безрезультатно. Не отнимал телефон от уха и во второй день, вечером снова оставаясь без ответа. Лишь на утро третьего дня мужчине в руки попалась новостная статья, говорившая о найденом недавно затонувшем корабле. Подробностей было мало, но даже исходя из той информации, что предлагали на сайте, ему всё было понятно. Он узнавал имена, указываемые в числе погибших. «Люк заклинило, когда экипаж находился на нижней палубе корабля, начавшего набирать на борт воду,» — гласило издание.
— Так я и поверю… — со злым сарказмом сам себе говорил Ги Хун. Губы плотно сжимались, а в глазах поблескивали слезы.
Их нашли. По вине Ги Хуна погиб целый отряд бойцов, что стало сильным ударом по его итак сломленной чести. Естественно все мысли о новом плане перехвата Ведущего тут же были отброшены прочь. В одиночку он не станет проворачивать такое, а набирать новую команду было безрассудно. Вот уж чего точно не хотел Ги Хун, так это чтобы все повторилось снова. Итак сердце разрывалось за всех погибших людей, он не готов снова брать этот риск на себя. Да и после всего ему банально нужен был отдых. Хотя бы небольшая передышка, чтобы не сойти с ума окончательно. А то такими темпами частые мигрени превратились бы в перманентные.
Тактика «сидеть и ждать», по которой мужчина жил последние пару лет, уже не выглядела безопасно. Нужно было куда-то двигаться, что-то делать. Ги Хун снова положил все свои средства на банковскую карту, для мобильности. Он ненавидел эти деньги всей душой, но, к сожалению, ничего кроме них у него не было. Это единственное средство его бренного существования.
В какой-то момент тревога охватила его всего. Страх из-за непонимания, что его ждет и как теперь жить, зная, что за тобой идет постоянная охота, а рядом нет никого, кто мог бы помочь. В лице каждого прохожего он видел потенциальную опасность, отчего шарахался всякого мимо проходящего, не говоря уже о тех, кто пытался с ним заговорить. Даже если это был обычный кассир в магазине. До того абсурдным были опасения Ги Хуна, что он обходил стороной любого, кто носил черное пальто, держался от них подальше чисто из осторожности.
Страшное волнение вызывали мысли о смерти. И даже не о своей, а о смерти, которую Ги Хун вел за собой к каждому, с кем общался. С ужасом он заметил странную закономерность: люди живут, а встретив Ги Хуна — скоропостижно умирают.
Сан Ву мог бы быть живым, если бы не Ги Хун. Если бы игроком 456 был любой другой человек, кроме Ги Хуна, Сан Ву бы не отдал свою жизнь. Он бы боролся до конца. Но в итоге старый друг вернулся в жизнь Сона только чтобы умереть на его глазах. Чонг Бэ, спустя пару лет их разлуки, постигла та же участь.
Ён Иль, пусть они были знакомы совсем недолго, также остался в сердце Ги Хуна глубокой раной. За пару дней они успели стать хорошими товарищами и Ён Иль как никто другой заслуживал выжить. Но именно Ги Хун надоумил мужчину и ряд других игроков пойти с ним на восстание. Самая постыдная и болезненная ошибка, которая привела невинных людей к смерти раньше, чем она была им уготовлена судьбой. И все из-за Ги Хуна.
Можно назвать эти мысли глупыми, учитывая, что все эти люди в итоге нашлись там, на играх, в которых в любом случае живыми вышел бы только один. Но паранойя все равно плесенью разрасталась внутри, отравляя весь поток сознания.
Джун Хо стал отправной точкой новой волны терроризирующих мозг переживаний. Он был человеком, не участвующим в играх. Полицейский, приверженец справедливости. Преследовал благую цель — найти брата. И под влиянием Ги Хуна, также как и другие его «жертвы», оказался в загробном мире. Джун Хо точно не заслуживал такого конца. Ушел совсем молодым.
За полицейским вспоминались и другие смерти, вышедшие за рамки острова. Мужчина из метро, вербовщик, предложивший опасную игру, но уверенный в своей победе, проиграл. Проиграл Ги Хуну жизнь.
Мистер Ким, в прошлом не раз угрожавший Ги Хуну расправой и сдачей на органы, если тот не выплатит долги, теперь будто поменялся с ним местами. Мертвый уже он.
Весь отряд по нахождению острова и остановке игр. Мертвы, по вине лишь одного человека.
Мама…
Ги Хун верил: это он приносит беду. Он — чума, он — вестник гибели, вслед за которым остаются только пустота и обломки. Поэтому он старался держаться подальше от тех немногих, кто еще жив. Как бы мужчина не хотел получить хотя бы маленькую долю тепла и поддержки сейчас, он ни за что не перейдет порог дома матери Сан Ву и маленького Чхоля. Принести несчастье и им стало бы последней каплей, а он и так испытывает сильную вину перед обоими.
Отчасти это также являлось причиной, по которой Ги Хун стал сторониться людей. Конечно он ожидал от них опасность, но одновременно боялся самого себя. Ведь достаточно было ему протянуть руку, и, казалось, все, кого он коснется, обречены.
Больше всего Ги Хун волновался за дочь. Ка Ён оставалась последней из его близких, кто еще был жив. И мужчина просто не мог представить, что с ней может что-то случится, выталкивая все подобные мысли из головы. Не хотелось видеть эти кошмарные образы, видеть, как страдает ребенок по его вине. Поэтому, на всякий случай, он не звонил ей. Никак не контактировал. Ни разу с момента вторых игр. Порой боялся и вовсе думать о ней, опасаясь, что даже так обрушатся последствия.
И он бежал. Взвинченный собственными надуманными страхами, бежал, не осознавая уже от кого. Он жил в машине, каждый день перегоняя её на новое место. Мотель все еще был в его владении, но возвращаться туда он не мог.
«Они знают об этом месте,» — повторял бывший игрок, раз за разом вспоминая, как очнулся в куче мусора рядом со своим зданием.
Ел, пил, проводил досуг и спал Ги Хун исключительно в автомобиле, хотя все равно с большим нежеланием ежедневно останавливался на разных заправках, чтобы воспользоваться уборной. А несколько раз в неделю снимал койку в самых дешевых мотелях, чтобы поиметь возможность полноценно сходить в душ.
Так прошел весь ноябрь и почти весь декабрь. Но приближение января настойчиво требовало изменений. Машина была настоящей крепостью для Ги Хуна, защищая от любых невзгод. Но с наступлением холодов проводить ночи на заднем сидении было все сложнее, а в определенный момент стало просто невозможно. Холод пробирался под кожу, не замечая преграды в виде нескольких теплых пледов. Руки сильно мерзли, отчего на утро неприятно гудели суставы. Горло дерло от холодного воздуха.
Ги Хун пытался придумать способ преодолеть холод. Он не мог оставлять машину заведенной на всю ночь, чтобы оставить печку включенной: такая роскошь слишком быстро превратит машину в нерабочую железяку на колесах, а ее обслуживание выйдет еще дороже. Но что Ги Хун мог сделать, так это хорошенько прогреть машину перед сном. Включал отопитель на максимум за 10-15 минут до сна. Тогда даже с выключенным двигателем засыпалось хорошо и легко.
Но в итоге мужчина как ни крути просыпался посреди ночи с холодным носом и дрожащими конечностями. Слишком быстро холодный воздух с улицы пробирался в салон через приоткрытые окна. А закрыть их на ночь означало самоубийство, ведь машина не такая уж и большая и кислород кончался чересчур стремительно. Это стало тупиком, бесконечная ходьба по кругу.
В один из дней, когда Ги Хун вновь остановился в одном из мотелей, чтобы помыться, он остался там на ночь. Как-то случайно это вышло, он присел на кровать лишь на секундочку. И тут же мягкий, по сравнению с автомобильными креслами, матрас поманил прилечь. Простыни и теплое одеяло обволакивали чистое тело и Ги Хун сдался под напором усталости. Впервые за несколько недель он поспал в тепле, без кучи пледов и верхней одежды на себе, сбросив обувь и выпрямив ноги полностью.
Это стало привычкой, которую уже не выкинешь так просто. Ги Хун больше не возвращался спать в машину. Становилось обычным делом бронировать кровать в одном и том же месте не на одну, а на две ночи. Позже — на три, иногда на четыре.
Сменив условия на более комфортные, мужчина намного легче замечал свою усталость. Растягиваясь на дешевой койке мотеля по вечерам, мысли о смерти и играх слишком легко закрадывались в разум. И он начал задумываться. Позволял этим мыслям блуждать по черепной коробке.
Впервые он действительно задумался обо всем. От кого он бежит? Почему он бежит? Должен ли он продолжать бежать?
За всё это время, прошедшие полтора месяца, никаких знаков преследования он не заметил. Не было ни намека на слежку или погоню. Весь эффект создавался лишь в голове, когда в реальности ситуация была относительно спокойная. Страх неизвестности заставлял гнать вперед, не смотря назад. Ги Хун поддался поставленным перед ним условиям, запуганный смертями, что несет за собой. Ему сказали: «Беги» — и он как дурак взял и побежал. А стоило на секунду остановиться — и вот его уже берут сомнения.
Что, если на самом деле его никто не ищет? Но не могли же его просто отпустить? Дать свободу за просто так? А как же шоу? Как же публика? Неужели его метания по Сеулу действительно были так интересны кому-то? А если их и вовсе не видели, то в чем вообще смысл?
Никак нельзя было узнать наверняка, идут за ним или нет. Единственный, у кого можно было бы спросить это, в последнюю встречу обещал убить, как только встретит. Но если бы Ги Хун все же встретил Ведущего и окажется, что никаких догонялок не было, стали бы его убивать? И снова какой-то замкнутый круг…
Действительно ли Ги Хуну вообще нужна эта беготня? Ну догонят его, убьют и что с того? Кто бы вообще заметил? Разве смерть не была лучше той жизни, что он живет сейчас? Вечно в бегах, окруженный тревогой и горестью утрат, без всякой цели и живой души рядом. Один, старый, сломленный. Ради чего он живет?
«Проставлять все мотели Сеула», — с грустной усмешкой шутил мужчина, смотря в черноту ночи через маленькое окошко очередного, чтоб его, мотеля.
В подобных раздумьях Ги Хун варился вплоть до середины января. Все больше он осознавал, устал бояться. Устал бежать. Все эти волнения никак не окупались, так к чему они? Страх за свою жизнь сошел на нет, пробуждая новое откровение — жить не хотелось. Все пропало, все не имело значения. Идеи выключить себя навсегда пресекались лишь виной. Пройти через игры, стать причиной не одной смерти, чтобы в итоге наложить на себя руки и тупо помереть в гостинице?
— Так ты нас уважаешь? Так ты ценишь наши жертвы? — вновь и вновь повторял голос Сан Ву из недр души Ги Хуна.
Это и правда останавливало. Давало понять, что своей смертью мужчина просто перечеркнет все то, что берег в себе все эти годы — человечность. Он возьмет на себя мучения во благо всех погибших.
Умирать было нельзя. Но и жить не хотелось больше. Ги Хун просто существовал. Как бурлак, он тянул за собой весь груз прошлого, волочился без любви к этой работе, но принимал ее такой, какая она была, продолжая ход. Падая слишком низко под этим весом, ноги сами выставлялись вперед, делая очередной тугой шаг. Наверное, именно тогда и начался тот самый длинный бесконечный день, в котором Ги Хун живет до сих пор.
Устал. Он так устал…
Наступил Сольналь. Атмосфера праздника царила на каждой улице, но Ги Хун, утративший блеск в глазах, смотрел на это как-то отстраненно. Как ребенок, глазеющий через витрину кондитерской на свежую выпечку и прочие сласти, которому не дали на это денег. Будто он не заслужил этого, будто это не может принадлежать ему. В груди что-то сжималось от этого чувства одиночества, что преследовало Ги Хуна с самого ноября. Каждую ночь он проводил в общих комнатах мотелей, где до соседа рукой подать. Люди окружали его постоянно. Но это было не то. И он не выдержал. Перешагнул через свои убеждения и страхи, завел машину и двинул в Санг Мун Дон. Как последняя надежда что-то поменять, пробудить в себе эмоции.
В доме матери Сан Ву, пусть лишь на один вечер, но он смог найти то, чего так не хватало: тепло и любовь. Пожилая женщина была рада видеть Ги Хуна, сразу накладывая ему большую порцию горячей домашней еды. На секунду все будто стало как раньше. Близкие люди, общение, дом. Праздник, в конце концов. Мужчина даже привез с собой небольшие подарки и немного денег для семьи.
Вечер прошел хорошо, но он, несмотря на все тепло и уют, не смог вернуть бывшему игроку желание жить. Уходя из гостей и проходя мимо рыбной лавки матери Сан Ву, конечно же закрытой от посетителей в этот час, Ги Хун почувствовал нужду остановиться. По-странному смотрел на вывеску с изображением рыбы. Вглядывался, по-тупому хлопая глазами.
А уже на следующий день он купил свою первую удочку. Без подготовки, он просто купил случайную, первую попавшуюся. Приехал на берег Желтого моря, нашел группку рыбаков и пристроился к ним, будто свой. Поглядывал, как они работают, что они делают, и повторял за ними. Постепенно стало даже что-то получатся. Первый улов был просто смехотворен, но какая-то гордость за себя разлилась в груди.
И это стало своего рода спасением. Ги Хун все еще мечтал, что лучше бы он никогда не рождался, но теперь эти мысли были скрашены приятным процессом на фоне, а не пустой тишиной. Каждая выловленная рыбка была небольшим успехом, разбивающим то сковывающее чувство, что мужчина — полная безнадежность.
Так он и стал жить. Перебрался из Сеула ближе к морю, каждый день ходил по рыбу. Он все также меняет мотели каждую неделю, вот уже несколько месяцев. Вроде и бежит, а вроде и нет, потому что…
«Ну должен же я и другие пирсы посмотреть, может там клев лучше»
Ги Хун не знает, пытался он так себя обмануть или искренне верил, что перестал убегать и готов встретить смерть в любой момент. Думал, что не так уж и плохо будет, если Фронтмен его найдет. Как никак, если Ги Хун так манит за собой смерть, то, может, повидавшись с ним, Ведущий тоже вскоре отдаст концы. Мужчина смеялся над этим своим заключением, показывая безразличие перед лицом смерти. А в кармане все равно каждый день носил с собой небольшой пистолет, на случай, если Ведущий вдруг реально объявится. Ги Хун был ужасно противоречивым созданием.
Вот и сейчас карман накидки проседает под весом оружия. Ги Хун достает пистолет, крутит в своих руках, будто не видел его уже сто тысяч раз до этого, и вздыхает. Его и самого уже достала эта борьба между жизнью и смертью внутри него. Потому что все, чего Ги Хун хотел на самом деле — покой, который на данный момент получает небольшими дозами лишь во время рыбалки. Но такой вариант выбора никто ему не предлагал. Если и интерпретировать все на язык Ги Хуна, то получалось, что жизнь — это скорее беспокойство. В то время как смерть, как и положено считать — вечный покой.
«Вечный покой… Разве не этого я хочу?»
И он откладывает пистолет. Кладет его в бардачок. Впервые за столько месяцев карман не оттягивается под весом оружия. Какой-то негласный выбор был сделан. Ги Хун не собирается себя защищать, если опасность придет. Просто не сможет. Некое смирение нашло его.
Долго рефлексировать на водительском сидении Ги Хун не стал. Для этого у него было другое место — берег. Куда он, забрав из багажника удочку, снасти, свой небольшой складной стульчик, а также прочие рыбацкие приблуды, и направился.
Последние дни тут не было никакого улова. Весь день ничего не делал. А когда поплавок наконец оповещал о пойманной рыбешке — ничего у мужчины не выходило. Ускользала с крючка, проглатывая наживку.
Но море не давало заскучать. Всегда развлекало рыбака своей игрой волн. Сегодня, в этот апрельский день, было облачно и ветрено, отчего волны еще сильнее разбушевались. Шумели, катались друг на друге. А Ги Хун смотрел, как на качающийся маятник: завлеченно и не в силах отвести глаза. Все думал о своем, о разном.
Он смотрел вдаль, видел на горизонте острова и невольно всегда задумывался:
«Если бы я знал точно, что тот остров передо мной — это тот самый остров, продолжал бы я ловить рыбу здесь?»
И каждый раз не знал, что отвечать на свой же вопрос. Ринулся бы он туда, в попытках вновь остановить игры? Нет. Остался бы смотреть, не обращая внимания? Да тоже, вроде как, нет.
«Сбежал бы. Опять бы побежал…»
И даже от мыслей этих он тоже бежит. Пялится на волны, которые сегодня даже не блестели, ввиду скрытого за облаками солнца. Просто барахтались на водной глади. Танцевали для него.
Ги Хун мысленно был где-то там, в этих волнах, в морской пучине, среди рыб, которых и ловит.
Но в одну секунду его вновь возвращают на берег, в его человеческое тело, в его пустые глаза, в реальность. Возвращает такая же реальная рука, тяжело опустившаяся на его плечо. Ги Хун замирает, а вместе с ним и волны, и рыбы.