Work Text:
Последний раз Тар-Палантир поднимался на Менельтарму. Эруханталэ, конец осени — подходящее время — время благодарности, время итогов. Тар-Палантир знал: его время пришло, как знали это многие и многие до него, и не хотел тянуть, выпрашивая себе лишние дни жизни. А весной, когда наступит Эрукьермэ, уже за Мириэль — Тар-Мириэль — пойдут жители Нуменора, уже Тар-Мириэль будет возносить молитву. Новая королева — новой весной.
И потому теперь Тар-Палантир хотел насладиться каждым шагом, каждым вдохом. Хотел смотреть на остров с высоты Менельтармы — и привычно замечать, как потемнели деревья, как потускнела трава, как изменился цвет моря. Хотел говорить слова благодарственной молитвы, зная: Единому ведомо, что последний раз Тар-Палантир обращается к нему с этими словами.
Он больше не ждал орлов. Они не будут кружить в этом низком, сером небе.
Но всё же…
С самого детства — когда его ещё звали Инзиладуном — он знал, что однажды орлы прилетят. Он знал это — как знал потом и другое: что с Нимлот связан удел всего его рода, что зло из Средиземья не придёт на остров само, что Гимильхад, как бы ни мечтал, как бы ни плёл интриги, никогда не станет королём, что странная тень лежит на Амандиле… Это знание приходило — и Тар-Палантир всегда принимал его, хотя редко говорил о нём даже с самыми близкими. Что-то казалось и так ясным, чем-то не хотелось делиться, чтобы не испугать тех, о ком было это знание.
Потому-то он и ждал орлов с такой нетерпеливой уверенностью. С годами нетерпение превратилось в тоску, и тоска делалась всё сильнее. Но в этот день — последний праздник Эруханталэ — Тар-Палантир смирился: однажды Нуменор снова увидит орлов, но уже не при его жизни.
«Жди, моя милая, — повторял он дочери той зимой. — Ты станешь королевой, и ты увидишь то, чего не дождался я. Это так же верно, как многое другое, что я тебе обещал — и оно сбылось».
* * *
— Твой отец был прав, моя королева. Ты видишь орлов? Уверен, их прилетело больше, чем когда-либо прежде!
Огонь заката словно не касался лица Мириэль: ни алых отблесков на её бледных щеках, ни золотых — в сером взгляде. Она смотрела сейчас на запад — как, наверное, все на острове, кто ещё мог поднять голову и взглянуть на небо. Но Ар-Фаразон не сводил глаз с жены. Он догадывался о её мыслях, а она, конечно, знала, о чём думает Фаразон, — так всегда было.
— Ты ещё можешь остановиться, Калион, — тихо и безо всякой надежды сказала она наконец.
— Остановиться? Сейчас? Твой отец мечтал, что однажды прилетят орлы, — и разве не их ты видишь в небе?
— Он мечтал не об этом.
Ар-Фаразон расхохотался:
— Он покорно ждал, когда же Владыки Запада вспомнят о нём! Выпрашивал их прощение! Я же готов взять что моё по праву. И Владыки Запада это признают!
— Твой смех звучит глухо и невесело, Калион. И ты хотел бы отступиться. — Она взяла руки мужа в свои. — Может быть, ещё не поздно.
Но и у Ар-Фаразона была просьба, которую он повторял раз за разом — и хотел повторить в последний раз:
— Для тебя тоже не поздно, Зимрафель, отправляйся со мной! — Он сжал пальцы Мириэль. — Пусть Зигур дожидается здесь нас с победой, которую у него не хватило сил одержать. А ты — будь со мной, когда мы обретём бессмертие!
* * *
«Ты станешь королевой… и увидишь ещё орлов над Нуменором… ты станешь королевой… — повторяла Тар-Мириэль. — Ты был прав, отец, я была королевой… я видела орлов… Но Нимлот сожжена, и Калион не вернётся, и остров во власти зла, которое мы сами позвали сюда. Ты был прав».
Последний раз Тар-Мириэль поднималась на Менельтарму.