Chapter Text
6 ноября 1989 года, Нью-Йорк
Уилл пришел домой около девяти вечера. Занятия в Школе изобразительных искусств закончились поздно: после обязательных классов с лекцией о рисунке как образе мысли выступил прославленный мистер Милтон Глейзер. Такое событие было невозможно пропустить.
Ноябрь выдался дождливым. Стуча зубами, Уилл с удовольствием снял промокшие насквозь ботинки вместе с носками, стащил куртку, прошел в спальню, торопливо включил свет и сел прямо на пол, у низкой дребезжащей батареи. Постепенно становилось теплее, пальцы на ногах оттаяли и начали снова сгибаться.
Уилл потянулся, расправил плечи. В темном провале окна тускло светил фонарь, мелкий дождь и не думал заканчиваться. Плохо обставленная комната — две кровати с металлическим каркасом, большой облупившийся стол, стул с высокой резной спинкой и трехногий табурет — на секунду показалась Уиллу уютной и совсем родной.
Шел третий месяц в Нью-Йорке. Уилл почти привык к большому городу и к их квартире c желтыми стенам, крохотной кухней с избирательно работающей старой плитой и коричневыми шкафчиками, узкой гостиной, где Джонатан хранил оборудование и коробки с отснятыми материалами, а Уилл — краски, холсты и два мольберта.
Второй мольберт, настольный, появился недавно — Уилл выгодно приобрел его по объявлению. Продавец оказался симпатичным темноволосым парнем, много улыбался, позвал в кафе, чтобы отметить их удачную сделку. Уилл сам не знал, почему отказался. Ему следовало бы искать новых друзей, полезные знакомства, связи и… кого-то. У всех ведь в его возрасте уже был кто-то. Даже у таких, как Уилл.
Пожалуй, главная проблема крылась в том, что и среди странных он оставался самым странным.
Джонатана снова не было дома: наверное, брат пропадал на очередных съемках или тоже задержался в колледже допоздна. За окном шумно проехал автобус. Звонко рассмеялась какая-то девушка. Сосед снизу опять двигал мебель. Уилл подумал, что это странно: в Нью-Йорке так громко и в то же время так… тихо. Одиноко. Уилл потер лицо и поднялся на ноги. Захотелось, чтобы прямо сейчас в замке щелкнул ключ и вернулся Джонатан. Они бы доели остатки вчерашней китайской еды, обсудили бы прошедший день, поспорили бы о роли искусства — Джонатан утверждал, что без социальной проблематики современное искусство мертво и беззубо, Уилл упрямо не соглашался, но поссориться по-настоящему у них еще ни разу не вышло.
В квартире было тихо. Похоже, сегодня Уиллу предстоял вечер в одиночестве. Он пошел на кухню, со второй попытки зажег упрямую плиту и разогрел вчерашний рис с курицей. В сентябре, когда еще было по-летнему тепло, Уилл любил вылезать на пожарную лестницу и ужинать с видом на закатный Гринвич Вилладж. Теперь он довольствовался видом из окна: нарочно ставил стул так, чтобы смотреть на светящуюся зеленым неоном вывеску углового магазина. В рюкзаке дожидался последний выпуск «Песочного человека», но трогать его грязными руками за едой Уилл бы ни за что не осмелился. Красота требовала к себе уважительного отношения.
Плафон на потолке горел тускло. Уилл тоскливо подумал, что в выходные им с Джонатом надо бы протереть пыль, а лучше как следует убраться. У Джонатана каждый раз находилась рациональная причина, почему им совершенно точно не нужно тратить свободное время на такие прозаические вещи, и все же…
Свет мигнул. Уилл сделал глубокий вдох, затем выдох. Поставил тарелку с недоеденным рисом на пол и отметил, что у него трясутся руки. Отметил отстраненно и бесстрашно, как будто про другого человека. Подумал, что дело ведь не в пыли. Наверное, просто лампочка перегорела. Это было обычным делом — перегоревшая лампочка. У них даже где-то были новые, и если взять у соседа снизу стремянку, то можно и пыль заодно протереть.
Уилл сглотнул комок. Он знал, что не пойдет за лампочкой и не станет просить у соседа стремянку. Если убрать пыль и ввернуть новую лампочку, отговорка перестанет работать, а свет… Свет снова мигнул. Возможно, дело было не в лампочке и не в пыли, а в том, что на календаре шестое ноября. Уилл старался не вспоминать о дате, забивал себе голову учебой, но все равно помнил и боялся, то есть не сам боялся, а его мозг боялся.
Хотя бояться было, конечно же, нечего.
Батареи выли и дребезжали, но совсем не грели. От шеи и ниже по спине тянулся колючий холод. Свет мигал так, будто кто-то беспорядочно щелкал выключателем. Уилл подтянул колени к груди и зажмурил глаза.
«Это ненастоящее, — шепнул себе он. — Это происходит не с тобой».
Это ненастоящее, потому что за победу они отдали слишком многое. Все, что было.
***
Уилл проснулся на закате.
Он сел на кровати, потер глаза. В затылке пульсировала навязчивая боль, несильная, но раздражающая. Не стоило так долго спать, особенно днем. И сны снились бестолковые — когда помнишь не суть, а ощущение, липкое и мутное.
Уиллу часто снились кошмары, но он знал, что бояться их не нужно. Так объяснил Генри, а ему можно было верить. Он сказал однажды: Уилл — самое дорогое, что у него есть. Или нет, он сказал иначе. Он сказал: самое дорогое, что осталось.
В окно, сквозь бледные лимонные шторы, светило густое закатное солнце. Уилл любовался возвышающимся на горизонте лесом, пока свет не растворился за кронами деревьев. Затем он включил прикроватную лампу с черным кружевным абажуром, поднял с пола пестрый халат и накинул поверх пижамы. Нужно было успеть поработать, пока Генри не вернулся.
Генри нравилось, когда они проводили вечера вместе. Он был занятым человеком, работал на правительство, и об этой его работе не следовало болтать. Впрочем, Уиллу и не с кем было болтать. В огромном доме больше никто не жил, только Уилл и Генри.
Мастерская располагалась на чердаке, под треугольной крышей. Уилл зажег свет и снова пожалел, что заснул. Ему нравилось писать красками с утра, когда свет был естественным, мягким и медовым. Искусственный свет выглядел слишком грубо и нагло.
На мольберте стоял большой холст. Куда больший, чем те, с которыми Уилл привык иметь дело. Но Генри сказал, что он справится. Всего-то и нужно, что не спешить и быть внимательным к деталям.
В углу чердака хаотической кучей валялись изрисованные листы. Уилл подошел ближе и опустился на колени, чтобы рассмотреть лучше. Он совсем не помнил, как делал эти карандашные наброски, но узнал свою руку — и Генри, свою единственную модель. На рисунках Генри улыбался, снимал очки, щурился от света, внимательно смотрел на кого-то невидимого… Лежал в постели и притворялся, будто спит, Уилл точно помнил, что он тогда притворялся. Но не помнил, как старательно вырисовывал обнаженные плечи и ключицы.
Скрипнули деревянные ступени. Уилл отбросил рисунки и вскочил на ноги. Почему его память такая сломанная? Почему он здесь, в этом доме, в чужой одежде? В чужой постели.
Это не могло быть настоящим.
— Так и знал, что найду тебя здесь.
Генри переступил через порог чердака и улыбнулся, чуть показывая кромку зубов. Уилл подумал, что должен улыбнуться в ответ и постарался как следует растянуть губы.
— Ты сегодня рано, Генри.
Сейчас нужно было подойти ближе и обнять. Тело помнило верное ощущение — тепло, горячая ладонь между лопаток, целомудренный поцелуй в висок. Голова не помнила, память крошилась, как подсохший хлеб. Уилл не двинулся с места, потому что не захотел. Генри внимательно посмотрел на него и сам подошел ближе.
— Соскучился? — мягко спросил он. — Прости, что оставил тебя так надолго. Неотложные дела.
«Нет, — с ужасом подумал Уилл. — Я совсем не соскучился. Ты мертв».
Стало очень холодно. Уилл шагнул назад.
— Не подходи ко мне, — выдохнул он. — Я знаю, кто ты.
Правда была в том, что он не знал. Уилл знал Генри с рисунков, но было и что-то еще, темное, грязное, сломанное. Чердак пошел рябью, как плохая телевизионная картинка. Уиллу показалось, будто он падает, он потянулся к стене в поисках опоры, но вместо нее нащупал пустоту. Пустота пульсировала, сияла красным, и чудилось, будто внутри и кроется разгадка. Прячется память, похожая на спутанные нитки, память своя и память чужая.
— Возможно, я ошибался в тебе, — протянул Генри и посмотрел на Уилла мучительно долгим взглядом. — Ты сильнее, чем кажешься. Тем лучше для нас.
Ноги коснулось что-то невыносимо горячее. Уилл закричал и проснулся. Он лежал на полу. Щиколотка горела — похоже, Уилл привалился к батарее слишком плотно, и теперь на коже наливался ожог. Поморщившись, Уилл неуклюже отполз в сторону. Плечо тоже болело. Наверное, ушибся, когда упал со стула.
За окном было темно и дождливо. Вытерев рукавом слезящиеся глаза, Уилл посмотрел на наручные часы: с его возвращения домой прошло не больше сорока минут.
Свет на потолке горел ровно и ярко.