Chapter Text
«Бойтесь женщины, что говорит загадками и ходит под луной, ибо язык её суть змеиный, а душа потеряна».
Французское королевство, конец весны.
Год 1349 от Рождества Христова.
Джейс ёрзает в седле — кольчуга под вытертым сюрко впивается в кожу. Кольца щиплют, что зубы; миля-другая, и пуще прежнего залиловеют синяки.
Несколько лье назад он миновал осыпающиеся камни часовни Сен-Мартена: колокольня удушена плющом, дверь провисла, словно распахнутый в последнем глотке воздуха рот. Поселение вокруг безмолвствовало, взятое не огнём, не мечом, но алчной поступью морового поветрия, опустошившего половину деревень к югу от Луары.
Присутствие Господа в этом пределе зыбко; дикая природа отвоёвывает своё корнями и лозами, под слоями чернозёма ворочаются силы много древней и темней. Но цель Джейса лежит ещё глубже, прячется в лесах Нижнего Рейна, как клещ в вепревой шкуре.
Монсени. Название, какого прежде не слышал, место, не отмеченное ни на одной из карт, кроме хранимых лесничими короля.
Деревушка стоит с тех времён, когда святые ступали по языческой земле, и до сего дня просуществовала лишь по причине валки вековых дубов в окрестностях. Дела важного, однако легко позабытого ради грохота битв далеко на западе, где корона теряет людей и золото в войне с англичанами.
Как и множество других отдалённых уголков королевства, Монсени могла бы тихо зачахнуть, никем не замеченная, поглощённая глухими лесами и надвигающимся мором, если бы отчаянные письма приходского священника, отца Лорана, не легли неведомым образом на стол самого короля.
Отец Лоран не писал о скудеющей десятине от лесорубов или о грозящей пастве мучительной смерти. Вместо этого он поведал о странных долгих тенях под сводами ветвей. О шепотках, от каких сворачивается молоко, а честный люд лишается рассудка, о глумящихся над Телом Христовым обрядах посреди окроплённых луной древних дубрав.
Он молил прислать экзорциста, епископа — любого, кто несёт власть Бога и короны, — дабы избавиться от тьмы, окутавшей приход. Но корона, обескровленная Божьим же гневом и английской сталью, епископов в достатке не имела.
И потому король выбрал Джейса.
Мессира Джейса де Тали́, младшего сына малого дома, чей щит не снискал великой славы, а смуглая кожа — как поговаривали, следствие одной давно забытой встречи в выжженных солнцем южных землях — всегда выделяла его на фоне бледных сеньоров Малой Франции.
Сюзерен счёл Джейса достойным. Или, если верить дворцовым пересудам, — попросту разменной монетой, и нежеланный титул охотника на ведьм пристал к тому весьма скоро. Мрачный долг во мрачные времена, когда мор выкашивает ряды истинно благочестивых, оставляя пустоты, какие можно заполнить лишь подобными ему — безземельными рыцарями с верными клинками и крепкими желудками.
Тропа сужается, превращается из проезжей колеи в сдавленную объятиями леса звериную стёжку. Корни толщиной с человеческую руку, вздымая чернозём, змеятся вдоль пути, словно кости неведомого спящего созданья.
Кобыла Джейса по имени Лизель, выносливая арденская помесь, недовольно всхрапывает, мотая головой; копыта скользят по влажному мху и опавшей листве.
Уши Лизель прядают назад, плечи вздрагивают, будто она вот-вот шарахнется, но нет. Закалена войной и знает своё дело. Пусть страх в ней есть — засел глубоко в мускулах, — он остаётся там, где ему и место: под шкурой. Джейс доверяет Лизель держать свой страх в узде, как она доверяет ему вести их обоих.
Леса эти находятся под управлением барона д’Эврё, человека, ещё значащегося среди живых, пусть в том и было бы простительно усомниться. С тех пор, как мор начал ползти на север, барон затворился в крепости.
Джейс проезжал его владения три ночи назад.
Закрытые ставни. Ни света факелов, ни звона колоколов, чтобы отметить минувший час. Когда он окликнул людей на сторожевой башне именем короля, ответ из-за камня пришёл холодный. Никому хода нет: ни всаднику с юга, ни человеку, от которого смердит дорогой и говором чумных краёв.
Не имея иного укрытия, Джейс спал, прислонившись к крепостной стене: ветер рвал его плащ, пронизывал до костей; Лизель провела ночь рядом, склонив голову, выдыхая тёплый туман в темноту. Поутру подол сюрко облепил иней, от мочи, пролившейся на стылую грязь, шёл пар.
Запах дыма наполняет ноздри прежде, чем Джейс замечает впереди свет, а значит, прогалину. Сумерки сочатся сквозь плотный полог ветвей, окрашивают мшистые стволы в тёмно-лиловый. Воздух, загустевший от жжёной сосновой смолы и торфа из труб вдали, не отдаёт бедой.
Какое облегчение.
Слишком долго он искушал Божье терпение. Слишком долго пробирался сквозь чумные земли с сумой полусгнивших трав за плечами — вони мокрой овечьей шерсти в тех больше, чем благодати. Будто повядшего дягиля хватило бы, чтобы отвести гнев Господень, а усохшего розмарина — чтобы сбить с пути ангела смерти.
То, без всякого сомнения, была проклятая гордыня — идти по умирающему миру без покаяния, без благословения священника, лишь со сталью у бока и игрецкой надеждой в нутре. Рано или поздно он вдохнёт, где не стоило бы, коснётся нечистого и окажется судим по делам.
Когда Джейс оставляет за спиной чащу, его встречает расписной закат. Все цвета отходящего ко сну солнца — жжёная охра, кровавая киноварь, глубокая синева — разлиты по небосводу, точно тот — оставленный ветшать на ветру гобелен. Красиво в том же смысле, в каком красив закат мира, и в тенях этого небесного светопреставления он набредает на деревушку.
Скопление, может статься, полусотни жилищ; соломенные кровли темны от мха, но на удивление целы, трубы выдыхают в сумерки тонкие струи дыма. Не склепное безмолвие, которого он отчасти ожидал, не зловоние непогребённых тел, повисающее в воздухе, как могильная пыль.
Нет, то приглушённый ропот жизни.
Тишину взрезает собачий лай, блеяние невидимых коз затихает. Вся Монсени — должно быть, меньше сотни душ, чудом избежавших косы Чёрной смерти в удушливом обхвате лесов Нижнего Рейна.
Джейс направляет Лизель по утоптанной тропе, ведущей в деревню. К площади жмутся покосившиеся дома с деревянными каркасами. В сердцевине её — колодец из грубо обтёсанных брёвен, позеленевшая лохань.
Наконец ему навстречу выбегает косматая, вся репьях дворняга — лает, подвывает, огрызается, щёлкая зубами у ног Лизель. Кобыла прижимает уши, фыркает, напрягая мускулы под седлом. Она знавала волков — кривозубая шавка ей нипочём, и достаточно будет одного удара тяжёлым копытом, чтобы та заткнулась навсегда.
Но прежде чем Лизель вознамерится задавить уродливую тварь, скрипит дверь, тусклый свечной свет разливается в полумраке деревенской площади.
За порог вываливается человек — тощий и сутулый, сжимающий грубый деревянный крест на шее. Подол его рясы заляпан грязью, лицо измождённое, но во взгляде, обращённом к застывшему в седле Джейсу, мелькает что-то похожее на надежду.
— Прочь, поганка! — Он отвешивает тявкающей псине слабый пинок, и та поджимает хвост, сорвавшись на обиженный скулёж, убирается с дороги.
Священник нетвёрдо шагает ближе. Нос багровый, распухший от вина, глаза полнятся влажным блеском, какой появляется, если выпить на пару кубков больше, чем следовало.
— Мессир? — вопрошает он.
Чётки вокруг его запястья гладкие, истёртые. По всему, из лангедокской оливы. Отнюдь не новые — давние спутники в чумном аду и молитве. Такие святые мужи прячут под подушку перед тем, как заснуть.
— Отец Лоран? — отзывается Джейс измождённо.
Его мучит голод. Суставы полны дорожной пыли. Седло натёрло рубец на бедре.
— Да, мессир?
Отец Лоран напоминает другого Божьего человека — того, кто прежде учил Джейса латыни и до крови бил по костяшкам за неправильные склонения, но на вечерне рыдал, будто тронутый истинной благостью.
— Вы, — священник щурится, всматриваясь в сумрак. Когда оглядывает его, утомлённого дорогой, одетого в простое сюрко без епископальных инсигний, на лице проявляется неуверенность. — Вы тот, кого мы ждали? Посланник Его Величества?
— По всей видимости, так и есть.
Подтверждение это выманивает деревенский люд из теней. Скрипит ещё одна дверь, отворяясь, затем ещё, ещё. Фигуры появляются медленно, осторожные, моргающие в густеющем сумраке.
Женщина — лицо раньше времени поросло морщинами, к бедру прижат пухлый младенец, держащий во рту кулачок. Две юные девицы, едва вышедшие из детства, льнут к её бокам, выглядывая из-за юбок.
У всех — ни следа болезни. Младенец откормлен молоком допьяна. На девицах шерстяные платья, рёбра явно не торчат.
За женщиной ступает мужчина — широкоплечий, с толстой шеей и животом. Бычья кровь: одной рукой сдёрнет дверь с петель, двумя свернёт шею. Пахарь или кто позлее, если прижмёт нужда.
Чем люднее вокруг, тем гуще воздух от невысказанных вопросов. Деревенских не так много, но достаточно, чтобы почувствовать себя в меньшинстве. Вот ковыляет из дверей старик, согнутый, что источенная ветрами ветвь; он тяжело опирается на палку, но взгляд из-под белых косматых бровей — острый. За ним следуют прочие, привлечённые картиной чужака, священника и терпеливо замершей боевой лошади.
Собравшаяся невеликая толпа молчит, настороженно выжидает; лица — бледные диски на меркнущем свету. До глотки Джейса добирается запах обожжённого дерева, влажной земли и в основе всего — животного мускуса.
Глазеют на него, будто человек короля суть закованное в сталь спасение. Если бы они только знали, как близок Джейс к тому, чтобы уснуть прямо в седле.
— Люд Монсени, — начинает он. Рука покоится на эфесе меча больше из привычки, нежели из угрозы. — Моё имя мессир Джейс де Тали́. Я прибыл как посланник Его Королевского Величества Филиппа VI.
Джейс замолкает, позволяя осесть тяжести монаршего имени, краем глаза отмечая, что дворняга, осмелев от народу, вновь пробралась на площадь, впрочем, на сей раз она держится на почтительном расстоянии от копыт Лизель.
— Я назначен искателем ведьм на службе Господа и короны. Я здесь, чтобы свершить суд над обвиняемой.
По толпе бежит рябь, ропот. Воздух тяжелеет.
Колдунья.
Ведьма.
Иные крестятся — пальцы торопливо нащупывают спрятанные под туниками деревянные амулеты. Мать крепче прижимает к себе младенца. Старик плюёт в грязь. Только мужчины и мальчишки кажутся взбудораженными, а не напуганными.
От долгой езды у Джейса ноют ноги. Спина под кольчугой взмокла от пота. Он бы отдал месячное жалованье за миску горячей каштановой похлёбки и соломенный тюфяк, от которого не несёт плесенью.
И всё же он возвышает уверенный голос.
— Даю вам слово, что стану судить справедливо. Что буду действовать споро и сурово против тех, кто якшается с бесами, богохульствует, отрицает Господа и оскверняет Тело Христово. Отныне вы под моей защитой — печатью Его Святейшества и милостью короля.
Это, именно это им всем и нужно. Не одно лишь королевское имя, но праведный огонь за ним. Бог. Меч. Суд. Это их успокаивает, даже если пугает. Они хотят костров. Хотят божественного возмездия. Джейс же хочет в постель. И, быть может, тишины.
Отец Лоран выходит вперёд. Голос его немного дрожит, но полнится новообретённым рвением:
— Господь услышал наши молитвы! Король послал помощь в борьбе с терзающей нас тьмой!
Как известно, отчаявшиеся склонны именовать пророками усталых мужей с клинками.
Священник оборачивается к Джейсу, и глаза его сияют отчаянным, почти лихорадочным светом:
— Мессир, мы рады вам. Слава Господу, вы с нами!