Chapter Text
— Малкольм, мальчик мой. Ты не отвечал на мои звонки!
Стиснув зубы, Малкольм направился к выходу из переулка, подальше от места преступления: ещё не хватало, чтобы кто-нибудь услышал.
— Работал. Что тебе надо?
— Да, я слежу за делом. Видел тебя в новостях: ты пару раз попадал в кадр. Смотрелся очень здорово, настоящий спец!
Малкольм оглянулся, проверяя, что никто не увязался следом.
— Да, именно. Я спец. Так что прекрати мне звонить.
Из динамика донеслось едва уловимое звяканье цепи, скрип колеса, и словно вживую Малкольм увидел стену камеры со всеми креплениями. Ещё один шаг, и вот он оказался лицом к лицу с отцом, таким реальным, таким настоящим.
— Мог бы прийти, навестить меня.
Тот, что перед ним, улыбнулся. Конечно, это только его воображение, но Малкольму хотелось бы, чтобы это было по-настоящему.
— И не подумаю, — отрезал Малкольм.
Мартин перед ним подал голос.
— Но мы-то знаем, что это неправда, — он поднялся со стула и сделал несколько шагов от стола, сияя широкой улыбкой, морщинки в уголках его глаз стали более отчётливо видны. — Ты тоже очень по мне скучаешь, Малкольм.
— Да, я… Я соскучился, — по щеке Малкольма соскользнула слезинка, и отец протянул руку, чтобы стереть её. Хватило одного взгляда вниз, чтобы понять: он заступил за красную линию на полу. Он боялся, но не того, что отец навредит, нет. Того, как легко в своих мыслях он пересёк черту, и как пугающе естественно это получилось.
— Малкольм, всё в порядке. Всё хорошо, сынок, — Мартин развёл руки в стороны, приглашая в свои объятья. — Иди к папочке.
Малкольм буквально упал в его тёплые объятья. Споткнулся, приложился больно о стену, едва не выронив телефон. Его мгновенно прошиб пот, дыхание сперло, по телу пробежала судорога возбуждения. От слез перед глазами все плыло и щипало, и ему яростно захотелось швырнуть телефон в стену.
— Малкольм? Ты тут? Что только что произошло? Малкольм?..
Чтобы успокоиться, он задержал дыхание, поднёс телефон к уху и с шумом выдохнул.
— Вечером. Я приду к тебе сегодня вечером.
***
Охранник ретировался, едва Малкольм переступил порог камеры. Несложно было догадаться, во сколько обошелся отцу этот скорый уход.
На столе Мартина был разбросан ворох бумаг, а тишину нарушал знакомый до боли скрип карандаша. В детстве Малкольм обожал сидеть рядом и смотреть, как ловкие руки отца рождают на листе что-то невероятно сложное и детальное, слушать его пояснения, понятные и простые. Это было волшебно.
— Что рисуешь? — Малкольм увидел, как отец широко улыбнулся, но не оторвал взгляда от работы. Такой сосредоточенный...
— Подойди — сам увидишь, — парировал Мартин.
Малкольм сглотнул. Горло пересохло настолько внезапно и сильно, что он на мгновение буквально окаменел. Его взгляд был прикован к рукам отца, к выступающим венам, к краешку запястий, виднеющихся из-под рукавов любимого кардигана Мартина.
Он опомнился, лишь когда скрип карандаша затих — отец тоже его разглядывал.
— Всё хорошо, — голос Мартина был мягким, обволакивающе-безопасным. И этого Малкольму было достаточно.
Он обошел стол, повернул рисунок к себе и наконец разглядел как следует.
«Изгиб шеи, мужской, — мелькнуло в голове у Малкольма, — и плавная линия ключицы». Сухожилие было проработано так искусно, что, казалось, вот-вот дрогнет под пальцами. Нежные тени ложились идеально, создавая живую текстуру. Получилось что-то очень личное, даже до-странного эротичное. А чуть ниже, там, где штрихи сходили на нет, виднелась крохотная родинка.
Малкольм нахмурился. Родинка. Его рука сама потянулась к тому же месту у себя под рубашкой.
Он присмотрелся к другим рисункам на столе, взял в руки ближайшую пачку. Большинство были такими же — крупными планами, отдельно выхваченными деталями: стопы, губы, линия бедра, пенис. На других были запечатлены целиком обнаженные тела, замершие в почти танцевальных позах. Всё это было настолько прекрасно, что у Малкольма участился пульс.
— Ты покраснел, — в голосе Мартина слышалась довольная ухмылка. — Тебе нравится.
Он обнял Малкольма за талию, притянул к себе.
— Хочешь увидеть мой самый любимый рисунок? Или сначала обсудим наш телефонный разговор?
Малкольм хотел и того, и другого. Но больше всего — чтобы отец не отпускал.
— Покажи, — бросил Малкольм, на автомате косясь на дверь камеры. Но они по-прежнему оставались в полном одиночестве.
— Ты — мое лучше творение, сынок. И мой самый любимый сюжет.
Мартин что-то насвистывал, перелистывая листы, и наконец вытащил один рисунок из самого низа стопки. У тела не было лица, но не узнать было невозможно. Изогнутая спина, раздвинутые ноги, два пальца глубоко внутри, в то время как другая рука сжата вокруг основания возбужденного члена. Малкольм застонал и сильнее прижался к отцу — ему нужна была поддержка, когда его собственные ноги внезапно подкосились.
— Пап…
— Всё хорошо, — успокаивающе проговорил Мартин. — Тебе не нужно стыдиться того, чего ты хочешь. Ты же знаешь, я дам тебе всё что угодно. Я дам тебе абсолютно всё.
Пальцы Малкольма замерли у него на затылке, чтобы наконец вцепиться в шерстяную ткань кардигана.
— Тебе нужно только попросить, — продолжил Мартин, слегка разворачиваясь в кресле. Его взгляд медленно, тяжело проскользил вниз по телу Малкольма — тот почти физически чувствовал его тяжесть, — пока не останавливился на явственной выпуклости на брюках.
— Я хочу… Я… — слова застревали у Малкольма в горле, и он издал рыдающий звук, полный ярости и бессилия.
— Хочешь, я перечислю? Можешь кивать, если что-то прозвучит… заманчиво.
Мартин развернул его так, чтобы они оказались лицом к лицу, а Малкольм — встал ровно между его коленей.
Выдыхая, Мартин провел ладонью по животу Малкольма.
— Или ты можешь сам сказать, что я с тобой делаю в твоих фантазиях.
Малкольм бессильно наклонил голову, пряча глаза за упавшей челкой. Он хотел спрятаться, хотел зарыться в объятия отца, хотел…
— Пожалуйста, просто… прикоснись ко мне.
— О, мой мальчик, — Мартин задрал рубашку Малкольма, высвобождая ее из брюк, обнажая соблазнительную полоску упругой кожи. — С превеликим удовольствием.
Малкольм застыл, застигнутый врасплох прикосновением губ к животу. Губы отца, знакомое и чуждое одновременно прикосновение его бороды — жесткой, обжигающей кожу, и в то же время до неприличия, до предательской мягкости нежной.
— Ты так прекрасен, — выдохнул Мартин, вбирая в себя запах сына.
Вкрадчивое движение языка, новый поцелуй — и вот ладони Мартина уже были под рубашкой. Они скользнули по бокам вверх, кончики пальцев вычерчивали контур его ребер.
— Ты представлял себе это? Нас?
Большой палец Мартина коснулся соска, и Малкольм вздрогнул, нагибаясь вперед. Он схватился за крепкие плечи отца, ища опоры.
— Да, — выдохнул он в ответ. Нет смысла сопротивляться. Они не смогут вернуться к тому, что было раньше. Теперь — уже нет.
Руки Мартина легли на ремень Малкольма, и ловкие пальцы легко расстегнули пряжку. Малкольм опускает взгляд и видит, что отец тоже возбужден, его толстый член отчетливо оттопырил ткань брюк, упираясь в бедро.
— Я тоже представлял.
Ладони Мартина скользнули по спине Малкольма вниз, нагло и бесстыже легли на его ягодицы, сжали их, притягивая сына ближе. Он уткнулся лицом в расстегнутую ширинку.
— О боже... — Малкольм вцепился пальцами в буйные кудри отца, сжимая их что есть силы.
— Нет, просто папа, — Мартин поднял взгляд и улыбнулся, в глазах вспыхнули искорки. — Почему бы тебе не устроиться поудобнее? Давай, садись ко мне на колени.
Малкольм не двигался, его хватка сместилась на затылок Мартина.
— Ты боишься? — спросил Мартин, успокаивающе водя ладонью по его пояснице.
— Конечно, боюсь.
Малкольм громко выдохнул, но уже не так неровно, как прежде, и Мартин счел это добрым знаком. Еще более обнадеживающим стало то, что Малкольм приподнялся и поставил одно колено на кресло, затем другое, зажав ноги отца между своими. Оседлав его.
Он опустился на колени Мартину, и дыхание его захватило, когда их возбуждение коснулось друг друга, приглушенное тканью одежды, но от этого не менее интимное.
— Ты так хорошо справляешься. Я так тобой горжусь, — Мартин коснулся ладонями лицо Малкольма, отводя волосы со лба и поглаживая щеки. — Я так сильно тебя люблю.
Малкольм закрыл глаза и прижался лбом к отцовскому. Слезы брызнули из-под ресниц, и он поцеловал отца.
На этот раз врасплох был застигнут Мартин. Малкольм едва не рассмеялся от абсурдности этого. Не от того, что они делали или собирались сделать, а от того, что обоих Уитли могло сломать всего лишь несколько поцелуев.
Малкольм сохранял медленный ритм, несмотря на бурлящую похоть, что вот-вот готова была вырваться у его отца. Мартин дрожал от возбуждения, но меньше всего ему хотелось переборщить и спугнуть Малкольма.
Их языки слились в поцелуе, и Мартин ритмично двинул бедрами вверх, вцепившись в пиджак Малкольма.
— М-м, если ты на вкус так же хорош, меня ждет настоящий пир, — проговорил Мартин, прерывая поцелуй и вновь прислоняясь лбом к его лбу. Это вызвало смех у обоих. — Давай же посмотрим, как ты выглядишь, а?
Мартин задрал футболку Малкольма и запустил руку в его трусы.
— О... просто восхитительно, — Мартин вздохнул, улыбаясь во весь рот, как бывало, когда он был по-настоящему счастлив. — Расслабься, мальчик мой. Я о тебе хорошо позабочусь.
Малкольм простонал и глубже опустился на колени отца, чувствуя, как рушатся последние преграды в его сознании. Те и без того были непрочны, шатаясь и рассыпаясь всякий раз, когда он позволял себе думать об отце подобным образом. Его тело словно готово было разлететься на части, рассеченное, как жертва на столе у хирурга. Эта мысль лишь подстегивала его возбуждение.
Мартин был слишком нежен, слишком бережен, держа член Малкольма в ладони, обхватив пальцами его длину.
— Не надо... — Малкольм подавил новый стон.
Мартин поднял на него удивленный взгляд.
— Не надо?
Свободной рукой он погладил щеку Малкольма, смахнув очередную непрошеную слезу.
— Мне нужно чувствовать это, — выдавил Малкольм, с трудом подбирая слова. — Будь со мной груб. Не нежничай.
— Малкольм, я никогда не причиню тебе боли, ты же знаешь.
Малкольм кивнул, но втайне желал, чтобы Мартин поднял его, перенес к кровати и уложил. Кресло не годилось для того, чего он в действительности жаждал, но сдвинуться с места означало бы прервать прикосновения, а он не мог этого вынести. Он не хотел, чтобы они разъединялись.
— Что такое, сынок? Скажи мне, о чем ты думаешь, — Мартин сохранял медленный, размеренный ритм, успокаивая его.
Взгляд Малкольма скользнул с лица отца вниз, к точке их соприкосновения, где возбуждение Мартина, казалось, было полностью забыто, пока он заботился о сыне. Дрожь в руке Малкольма утихла, и он потянулся к ремню отца.
— М-м-м, да... — наслаждение заставило Мартина на миг зажмуриться, но лишь на миг. Ибо истинное блаженство заключалось в том, чтобы смотреть на прекрасного юношу перед ним.
Звонок телефона Малкольма, раздавшийся в кармане пиджака, резко вернул его к реальности. Его взгляд метнулся к двери камеры, застыв в панике.
— Игнорируй, — проговорил Мартин, явно раздраженный. Он повернул подбородок Малкольма к себе, ноздри его раздулись от гнева, когда телефон продолжил вибрировать. — Сюда никто не войдет. Игнорируй.
Но страх уже проник в него. Стыд, вина, тошнотворное ощущение, которое Малкольм пытался подавлять большую часть жизни. Он сполз с колен отца и рванул телефон из кармана.
Мартин молчал, и глаза его были так печальны, что Малкольму пришлось отвести взгляд.
— Гил? — Малкольм слушал входящую информацию, его член все еще пульсировал, но уже мягче. Он одной рукой застегнул ширинку. — Я сейчас буду. Да, все в порядке. Десять минут, хорошо?
Малкольм вздохнул и убрал телефон.
— Это по работе. Мне нужно идти.
Его взгляд был прикован к лицу отца, он всеми силами удерживал его наверху, не позволяя себе смотреть на полурасстегнутую пряжку ремня.
— Гил? — фыркнул Мартин. — Так ты теперь величаешь славного детектива Арройо?
— Я называю его Гилом уже очень давно, — Малкольм пытался привести в порядок свою помятую одежду, скрывая «улики». «Яблочко от яблони», — мелькнуло у него в голове.
— Удивлён, что он до сих пор не попросил называть его как-то иначе. Хватит, чтобы заставить мужчину поревновать.
Малкольм стиснул зубы, отступая от кресла Мартина и направляясь к двери камеры.
— Мне нужно идти, — повторил он, на этот раз более твёрдо.
— Малкольм, постой! — Мартин вскочил, протянув руки, но привязь не давала ему действительно дотянуться до сына. Он выглядел растрёпанным и таким притягательным, что Малкольму потребовалась вся его сила воли, чтобы не кинуться обратно в его объятия. — Прости, что рассердился. Я понимаю, что тебе нужно уйти, но ты ведь вернёшься? Да?
— Я не знаю...
— Пожалуйста, нам так много нужно обсудить. Ты нужен мне...
Малкольм почувствовал, как кровь отлила от его лица. Он так нуждался в своём отце. Он любил его.
Он влюблён в него.
Телефон Малкольма завибрировал в руке.
— Прощайте, доктор.
— Что? Нет, нет, не называй меня... Малкольм? Малкольм!
Выскочив из камеры и почти пробежав по коридору, Малкольм чувствовал, как сердце колотилось где-то у него в ушах — почти достаточно громко, чтобы заглушить раздирающий душу голос отца, что преследовал его, словно тень.
***
— Что ты видишь, парень?
Малкольм вздрогнул, выходя из транса, и отшатнулся от Гила прежде, чем тот успел до него дотронуться. Он не знал, как сильно взорвётся, если кто-то попробует прикоснуться к нему сейчас.
— Всё устроено так, чтобы казаться хуже, чем есть на самом деле.
Джей-Ти фыркнул и подтолкнул Дэни. Малкольму захотелось швырнуть в них молоток, который он держал. Он отвел взгляд, ощущая, как волна вины накрывает его вместе с приступом тошноты.
— Я имею в виду, это перебор. Я не говорю, что само убийство — это не ужасно. Но убийца приукрасил картину. Это... то, что я имел в виду. — Малкольм сжал переносицу.
— Так, эм, зачем ему это понадобилось? — Дэни скрестила руки на груди, её выражение лица было смесью сомнения и насмешки.
Глядя вниз на орудие убийства в своих руках, Малкольм изо всех сил пытался сосредоточиться.
— Парень, положи это сюда, к приезду доктора Танаки, — сказал Гил, протягивая пакет для улик. Он взглянул на Малкольма так, словно тот был ещё одним вещдоком. — Ты неважно выглядишь.
Все смотрели на него. Все наблюдали, как он проваливается, точно так, как они и ожидали. На что надеялись.
— Убийца артистичен, но подавлен, поэтому он работает в сфере искусства, но только за кулисами. Он хочет, чтобы его заметили, и эта картина, которую он здесь создал, — его способ показать миру, кто он есть. Ему от тридцати пяти до сорока, не женат, и...
Малкольм посмотрел в окно, брызги крови делали вид на город абстрактным и раздробленным.
— Брайт?
Кто-то из команды, кажется, Джей-Ти, назвал его имя. Только это было не его имя, не совсем. То, как он представлялся людям, заставляло их предполагать, что он официально сменил имя на Брайт, и Малкольм никогда их не поправлял. Он хотел, чтобы люди думали, что это его фамилия, но он ни за что не смог бы отрезать от себя фамилию отца.
Мартин раньше сидел рядом с Малкольмом, когда тот был ребёнком, и они писали свои инициалы рядом.
Мы одинаковые.
— Малкольм? — рука Гила легла ему на плечо, и Малкольм резко развернулся, отпрянул назад, едва не врезавшись в окно и размазав кровь на своей одежде.
— Простите, простите... — Малкольм поднял руки в успокаивающем жесте и вымученно улыбнулся, покачав головой. — Всё в порядке.
— Слушай, может, тебе нужен перерыв? — Гил мягко, но настойчиво уводил его от места преступления и от изуродованного тела на полу.
— Нет, мне не нужен перерыв, ясно? Я просто... — Малкольм рассмеялся, и смех его граничил с истерикой. — Просто сегодня был долгий день.
— Да? И чем же ты был занят? — Гил посмотрел на него с таким видом, будто уже догадывался об ответе.
Малкольм прикусил язык. Вот если бы Гил знал, чем он на самом деле был занят...
— У меня был сеанс терапии. Он... — Малкольм вздохнул, и призрачное ощущение отцовских бёдер между его собственными заставило его вспотеть. — Это выбило меня из колеи. Но я могу работать, прошу, Гил.
Детектив тяжело выдохнул, и на его лице появилось знакомое Малкольму выражение боли.
— Давай я позвоню тебе утром? А ты постарайся сегодня выспаться, и тогда посмотрим.
Малкольм знал, что всё будет ровно наоборот. Гил позвонит. Скажет что-то насчёт того, что у них появилась зацепка, и что, возможно, профилирование Малкольма в этот раз не понадобится. Это было по-доброму, заботливо, и Малкольму хотелось закричать что есть мочи.
— Гил...
— Иди домой. Отдохни.
Гил был непоколебим, и та крупица борьбы, что теплилась в Малкольме, угасла.
— Может, ты и прав, мне просто нужно поспать, — собственный голос показался Малкольму механическим, роботизированным. Гнев прошёл, словно пламя по нитке горючего — яростная вспышка, мгновенно угасшая. Таким и был Малкольм. Угасшим.
Он отступил от Гила, от его протянутой руки, от команды, что смотрела на него с беспокойством.
Пробормотав, что завтра всех увидит, Малкольм поплёкся прочь, под тяжестью стыда.
В кармане назойливо вибрировал телефон. Мама, сестра... но ни одного звонка с номера, до сих пор сохранённого как «неизвестный». Малкольм выключил проклятый аппарат и побрёл через город домой, отчаянно желая ощутить на коже держатели.
Голова раскалывалась, когда он поднимался по лестнице в свою квартиру-лофт. Он стянул с себя костюм, словно мёртвую кожу, и кинул на пол, пока не остался совсем голым. Малкольм подумал не принимать таблетки, дать хаосу в голове волю, но понимал, что это говорит депрессия. Так она действует.
Заглотив таблетки, он вставил капу и привязал себя к кровати.
Он не осознавал, что плачет, пока не повернулся лицом к подушке и её влажность не удивила его.
Ремни держателей впивались в кожу, и Малкольм приветствовал эту боль.
***
Дверь камеры Мартина легко распахнулась. В снах Малкольма она всегда открывается без усилий.
— А, это ты.
— Да, — Малкольм сглотнул, всматриваясь в очертания фигуры отца, сидящего на кровати. — Я думал... ты хотел меня видеть.
Мартин фыркнул, спустил ноги с кровати и уставился на сына. В его глазах не было ни света, ни радости, ни желания — ничего. Скорее, он смотрел так, будто кровь, хлещущая из шеи Малкольма, была бы всего лишь досадной помехой, которую пришлось бы убирать.
— Но ты хочешь меня. Пап, прошу... я знаю, что ты хочешь меня.
Малкольм рванулся вперёд, обхватив отца, прижимая его руки к телу.
— Я люблю тебя, — выдохнул Малкольм, и грудь его сжалась от боли. — Скажи, что я сделал не так, и я перестану.
— Ты ничего не можешь сделать, — ледяным тоном ответил Мартин. — Я не хочу тебя больше видеть.
Малкольм отшатнулся, словно от удара.
— Но мы... как же... — он снова потянулся к отцу, но тот был уже вне досягаемости.
— А, это.
Смех Мартина разрезал кожу Малкольма, словно лезвие. Тёплая алая жизнь начала сочиться из раны над его сердцем.
— Всё это было в твоей голове, мальчик мой, — ещё один жестокий смешок, и Мартин покачал головой, оскалившись. — Знаешь, я всегда об этом подозревал.
— О чём? — Малкольм дрожал от страха, уже зная, что скажет Мартин.
— Твоя мать не всегда была верна мне. Не то чтобы я сильно возражал. Пока видимость брака сохранялась, твоя мать меня мало интересовала.
— Прекрати, прошу. Пап...
— В том-то и дело. А я ли он? — Мартин провёл рукой по бороде. — Это сделало бы твою одержимость мной чуть менее отвратительной. Ты только посмотри на себя. Тебе нужна помощь, разве ты не видишь?
Малкольм посмотрел вниз. Он был явно возбуждён.
— Убирайся, — прошипел Мартин с отвращением. — Не хочу видеть тебя здесь больше. Не хочу даже слышать твоё имя.
Кровь пропитала одежду Малкольма, руки его скользили, пытаясь остановить поток.
— Пап.
Кровь хлестала сквозь его пальцы, и он проснулся, задыхаясь.
— Пап!
Малкольм зашипел, чувствуя боль и вкус крови на языке. Капа лежала на краю кровати, что объясняло, почему губа была разбита. Такого раньше никогда не случалось.
— Чёрт... — Малкольм дотронулся до губы и вздрогнул. Пот, покрывший его разгорячённое тело, начал остывать. Он судорожно потянулся к простыне, забыв, что руки всё ещё были скованы.
Дрожащим пальцам потребовалось двадцать минут, чтобы успокоиться настолько, чтобы расстегнуть крепеление. К тому времени, как ему удалось выбраться из постели, он чувствовал себя истощённым, но всё было настолько влажным, что у него не оставалось выбора.
Подняв пиджак с пола и натянув боксеры, Малкольм уставился на чёрный экран своего телефона. Должно быть, он выключил его уже после того, как Гил отправил его домой с места убийства. Воспоминания казались нечёткими, словно размытыми по краям.
Ряд пузырьков с лекарствами на столешнице должен был немного помочь с этим, а если нет — его это тоже устраивало.
Малкольм выпил целый стакан воды, прежде чем медленно принять каждую из своих таблеток. Мотивационные карточки остались нетронутыми.
Приложив палец к кнопке включения, Малкольм вернул телефон к жизни, и тот тут же начал мигать и вибрировать от непрочитанных сообщений и пропущенных звонков. Он быстро отправил сообщения маме, Эйнсли и Гилу, давая им знать, что с ним всё в порядке. Он написал достаточно расплывчато, чтобы те пока оставили его в покое, или, по крайней мере, он на это надеялся.
Два голосовых сообщения ждали, пока их прослушают.
В животе у Малкольма всё сжалось, воспоминание о сне всплыло снова.
Ему следовало принять душ, привести себя и свою постель в порядок, может быть что-то съесть, прежде чем он рухнет от усталости. Было много вещей, которые Малкольм должен был сделать.
Разумеется, он не сделал ничего из этого. Он стащил с подлокотника дивана плед и закутался в него, лёг и повернулся спиной к комнате.
«Малкольм, я не хочу, чтобы ты расстраивался. Я не сержусь на тебя, слышишь?»
Мартин вздохнул, и Малкольм представил, как его руки мягко лежат на его животе.
«Страсти немного накалились... Уверен, это было ошеломляюще для тебя после столь долгой разлуки».
Сердце Малкольма забилось, как крылья колибри, бешено трепеща в клетке его груди. Так отец знал. «После столь долгой разлуки», — сказал он. Это может означать только то, что он знал о чувствах Малкольма к нему. Он, вероятно, знал ещё до того, как сам Малкольм смог их распознать. Он не знал, чувствовать ли облегчение или унижение.
«Может быть, ты скоро сможешь приехать ко мне, чтобы мы поговорили и... о, мой мальчик, у меня так много всего, что я хочу, чтобы ты знал. Мы упустили так много, нам следует лелеять наше... воссоединение».
Щёки Малкольма пылали, но звук мягких слов Мартина смягчил большую часть тревоги, оставшейся после кошмара. Мартин не испытывает к нему отвращения, он не отвергает его, он всё ещё хочет его.
«Я позвоню тебе завтра, — сказал Мартин, его телефонное время ужасно коротко. — Будь хорошим мальчиком и приезжай скорее к своему старому папе, ладно? Я скучаю по тебе».
Сообщение закончилось, и Малкольм прослушал его снова. Он закрыл глаза, обхватив себя руками, пытаясь представить отца в его камере, то, как он выглядит, разговаривая по телефону, как его губы складываются вокруг тщательно подобранных слов.
После четвёртого прослушивания подряд Малкольм включил второе сообщение.
«Мой звонок прервали, поэтому я настоял, чтобы мне позволили перезвонить и закончить сообщение. Я хотел сказать тебе, что люблю тебя».
Малкольм выпрямился на диване, закутанный в плед, скрестив ноги, и поставил сообщение на повтор.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Сообщение прервалось гудком, означающим, что есть ожидающий звонок. Это, конечно, его мать. Малкольм сейчас действительно мог обойтись без разговора с ней. Простонав, он всё же ответил на звонок, включив громкую связь.
— Малкольм, где, чёрт возьми, ты был?
— Работал, — ответил Малкольм, осознавая резкость в своём тоне. Он поднялся, что далось с усилием, и взял коробку, которую его мать привезла ему несколько дней назад. Коробку, которую разум Малкольма решил скрывать от него самого двадцать лет. Он подошёл к барной стойке и сел на табурет.
— О, да, ты всегда работаешь. Мы должны были встретиться на поздний завтрак сегодня, помнишь? Я звонила и звонила, но, конечно, без ответа. Тогда я позвонила Гилу.
Малкольм промычал, едва слушая. Он достал несколько фотографий с помятыми краями из коробки; на верхней был его отец, обнимающий его сзади, в красной клетчатой рубашке и походной куртке.
— Малкольм? Ты меня слушаешь? Гил сказал мне, что отстранил тебя от дела. Лично я думаю, что это к лучшему, но, опять же, я считаю, тебе следует бросить это раз и навсегда. Но да, что я понимаю, я же всего лишь твоя мать.
— Просто... сейчас неподходящее время.
— А когда оно вообще бывает подходящим? — фыркнула Джессика. — Ты можешь поговорить со мной о чём угодно, знаешь ли. Я понимаю.
Малкольм смотрел на застывшее изображение отца, улыбающегося ему с фотографии, и знал, что только что сказанное матерью — неправда. Никто, кроме Мартина Уитли, никогда не понимал и не сможет понять его.
— Хочешь, я приеду? — спросила Джессика. — Приготовлю тебе что-нибудь?
Малкольм усмехнулся и заглянул глубже в коробку. Скорее всего, Джессика просто попросила бы свою домработницу приготовить для него еду.
— Нет, правда, я в порядке. Я... — Малкольм отодвинул несколько маленьких игрушек и поднял стопку бумаг — детские рисунки и наброски. И вдруг увидел уголок незнакомого ему конверта, засутунуто под них. Малкольм нахмурился и вытащил его, сердце заколотилось, когда он увидел аккуратный почерк отца на лицевой стороне. — Что за...
— Малкольм?
Конверт был запечатан, и Малкольм не помнил, чтобы видел его раньше в жизни.
— Откуда это взялось?
— Хм, что ты имеешь в виду? — в голосе Джессики слышалось привычное лёгкое раздражённие.
— Письмо от отца, в моей старой коробке. Когда он его отправил? — Бумага смялась в руке Малкольма, когда он прижал её к груди. — Ты скрывала его от меня?
— А, это. Конечно, скрывала. Твоего отца тогда только арестовали за двадцать три убийства, Малкольм. Маловероятно, что я захотела бы, чтобы ты читал очередную его ложь.
Дрожь в пальцах усилилась.
— Я собиралась выбросить всю коробку в мусор, как она того и заслуживает, но, учитывая, как всё тогда закрутилось, просто забыла. Видимо, вылетело из головы.
— Оно адресовано мне. Ты не должна была скрывать его от меня! — он запоздало понял, что перешел на крик.
— Он монстр, — сказала Джессика, её голос стал медленным и низким, почти угрожающим. — Ты был ребёнком, и моим сыном, и я сделала бы всё, чтобы защитить тебя от него. И до сих пор готова.
Малкольм молчал, переворачивая конверт в руке. В нижнем углу была небольшая зарисовка отца, анатомический эскиз сердца. Он услышал тяжелый вздох матери в динамике.
— Я знала, что встреча с отцом так на тебя подействует. Я знала, что он заберётся тебе в голову.
— Я не встречаюсь с ним!
— Малкольм, ты ужасно звушишь... конечно, ты встречаешься с ним.
— Мам...
— Нет, не смей мне лгать. Тебе нужно подумать, стоит ли приносить себя в жертву ради него: своё здоровье, своё душевное равновесие... — Джессика издала раздражённый вздох, и Малкольм услышал, как стучат её каблуки, пока она расхаживает по комнате. — Сходи к доктору Ле Де, пожалуйста, Малкольм. Тебе нужно с кем-то поговорить, даже если это не я.
Малкольм почувствовал укол вины, когда его первой мыслью было, что у него есть с кем поговорить. Вряд ли его матери понравился бы этот ответ.
— Я завезу тебе еды позже, это не обсуждается. Тебе следует отдохнуть и постараться поспать. Уверена, совсем скоро тебя втянут в очередное жестокое убийство.
— Мам... Я так и сделаю. Отдохну, имею в виду. — Малкольм провёл пальцем по запечатанному краю конверта.
— До свидания, Малкольм, — Джессика положила трубку.
Он смотрел на экран телефона, пока тот не погас, затем перевёл взгляд обратно на письмо.
Он боялся его вскрывать, но внутри могли быть ответы, которые он искал все двадцать лет. Это он позвонил в полицию и донёс на своего отца, но это не означало, что он перестал его идеализировать или любить. После суда он перестал разговаривать, зная, что тот никогда не вернётся домой. Это продолжалось месяцами.
Несмотря на всё, что сделал доктор Мартин Уитли, Малкольм был не способен ненавидеть его.
Воспользовавшись кухонным ножом, Малкольм вскрыл конверт, не желая рвать то, что оставалось запечатанным так долго. Письмо было едва на страницу и, очевидно, написано в спешке. И глубокое разочарование от того, что там так мало, охватило его. Малкольм давно усвоил одну вещь: когда дело касалось отца, он был ненасытен. Ему всегда хотелось большего.
Малкольм внимательно читал каждое слово, и голос отца звучал в его голове так ясно, словно тот стоял прямо за спиной.
***
Малкольм, мой мальчик
Не бойся, я хочу, чтобы ты знал: ты поступил правильно, и я горжусь тобой. Я всегда буду гордиться тобой.
Я буду ужасно скучать, но надеюсь, что со временем ты сможешь навещать меня. Ты особенный, Малкольм, не позволяй никому говорить тебе обратное. Продолжай учиться, мой умный мальчик, и, возможно, я смогу продолжать учить тебя, когда — и я имею в виду именно когда — мы снова будем вместе.
Никто не может удержать тебя от меня, и даже если мы не всегда можем быть в одной комнате, мы всегда вместе. Ты наполняешь моё сердце, Малкольм.
Ты, возможно, услышишь некоторые истории обо мне, но я хочу, чтобы ты знал: я никогда не причинил бы тебе вреда, потому что я люблю тебя так сильно.
Я помню тот миг, когда ты родился. Я был там, когда это произошло, потому что знал, что должен быть первым, кто заглянет в твои глаза. Ты смотрел прямо на меня, такой сильный даже тогда. Ты должен быть сильным снова сейчас. Я знаю, ты будешь. И не бойся.
Мы одинаковы, Малкольм. Всегда помни это, и это поможет тебе пережить любые трудные времена.
Скоро увидимся, я обещаю.
С любовью, папа.
Малкольм уперся лобом в столешницу, холодный мрамор помогал справиться с накатывающей мигренью. Письмо было таким типичным для Мартина. Он до сих пор так разговаривает с Малкольмом. Словно он — единственное, что есть в его мире. Единственное, что он любит.
Не было смысла обманывать себя насчёт трепета, который это в нём вызывало. Если бы он думал, что кто-то может занять его место в сердце отца, ревность, вероятно, убила бы его.
— Мы одинаковы, — произнёс Малкольм, пробуя эти слова на языке.
Они на вкус были совсем как прикосновение губ отца.
***
— Малкольм? Я думал, опять попаду на автоответчик. Как приятно слышать твой голос.
— Прости за вчерашнее.
— Не извиняйся.
Малкольм по одному тону понял, что Мартин улыбается. Он рассеянно ковырялся в остатках еды, которые вчера привезла мать.
— Как ты, мой мальчик? Ты поспал?
— Нет, но в этом нет ничего нового... — Малкольм безрадостно усмехнулся. — Но я в порядке. Меня отстранили от дела, из-за которого я вчера тебя покинул.
— Отстранили? — Мартин никак не отреагировал на упоминание о вчерашнем поспешном уходе.
— Да, я, э-э... Гил считает, что мне нужен перерыв. Возможно, он прав.
— Хм. Почему бы тебе не навестить меня? У меня не так много времени на телефоне, а разговор лицом к лицу, я думаю, будет куда продуктивнее.
Малкольм вертел в руках конверт с письмом отца, медленно водя им по кругу. Он поднял так много старых чувств на поверхность сознания — тех, что он подавлял и обычно старался не обдумывать и не анализировать.
— Малкольм?
— Да, да... я хочу тебя видеть. — Малкольм прочистил горло и отодвинул от себя еду. — Мне было интересно...
— Что интересно? Говори же! — Мартин звучал так нетерпеливо, жадно ловя каждое слово Малкольма.
— В коридоре, ведущем к твоей камере, есть камеры.
В ответ раздался низкий, тёмный смех Мартина, и лязг цепи означал, что он встал. Малкольм прикоснулся к своим губам; сердце бешено колотилось.
— Так и есть, мой мальчик, так и есть.
— Как мне получить запись?
— Полагаю, ты мог бы просто попросить её, — говорит Мартин. — Помаши своим значком, и люди сделают для тебя что угодно.
Малкольм вздыхнул, чувствуя разочарование.
— У меня нет значка, пап. Я профайлер, а не коп.
— Но это же не остановит тебя от того, чтобы получить желаемое, не так ли?
Малкольму отчаянно хотелось сказать Мартину, чего именно он желает. С тех пор как он осознал, что их не снимали вместе внутри камеры, но что могли быть записи с камер в коридоре, ведущем к ней, Малкольм фантазировал о том, что же именно запечатлели эти камеры. Было ли видно, как они целуются? Было ли видно, как он садится на колени к отцу? Было ли видно, что он был готовым на все, согласным? Малкольм покраснел от возможностей, которые таила в себе эта запись, и прижал руку между ног.
— Хм, ты только что простонал? О, я бы отдал всё, чтобы увидеть это самому. Может, опишешь мне, когда получишь?
— Пап...
— Время посещений скоро закончится, мой мальчик. Лучше поторопись, если хочешь заполучить эту запись.
Сделав глубокий вдох, Малкольм медленно выдохнул, убрал ладонь от нарастающей эрекции.
— Хорошо. Подожди, пока не получишь что-то действительно интересное для просмотра, — проговорил Мартин, и его голос тоже был запыхавшимся. — Ожидание будет намного слаще.
— Я подожду. Скоро буду у тебя.
— До скорого, Малкольм, — сказал Мартин, и телефон клацнул, когда он положил трубку.
Малкольм вышел из своей квартиры и направился прямиком в Клэрмонт.
***
Потребовалась лишь мельком показать пропуск, чтобы охранники психиатрической больницы предоставили Малкольму доступ к записям с камер наблюдения. Малкольму достаточно было сослаться на текущее рассладование. Даже не пришлось вдаваться в подробности, прежде чем его впустили в небольшой кабинет, где он мог получить нужное.
— Нужна помощь с поиском нужного дня, мистер Брайт?
Малкольм сел в поворотное кресло и поднял взгляд, улыбаясь.
— Я справлюсь, спасибо, — Он коснулся USB-накопителя в кармане, дожидаясь, пока охранник уйдёт, чтобы скопировать запись. — Мне нужно будет навестить доктора Уитли перед отъездом. Не могли бы вы оформить пропуск сейчас? Я знаю, что время посещений почти истекло.
Охранник кивнул, готовый помочь, а Малкольм подумал о том, как легко ему даётся ложь. И сколько удовольствия ему это приносит.
— Без проблем, мистер Брайт. Дайте знать, если понадобится помощь с поиском.
Малкольм дождался, пока охранник уйдёт, прежде чем достать флешку из кармана и спокойно вставить её в системный блок. Он должен был действовать быстро, нельзя было рисковать, что кто-то войдёт и увидит, что именно он скачивает.
Найдя файл с нужной датой, Малкольм ввёл временной отрезок, который хотел сохранить, добавив по тридцать минут с каждой стороны от времени своего визита к отцу. Если бы кто-то оказался достаточно умным, чтобы проверить загрузки, они увидели бы ничего не значащие тридцать минут, и по крайней мере это давало Малкольму надежду, что они не увидят то, что действительно его интересовало.
К сожалению, Малкольм тоже пока не мог увидеть запись — только синюю полосу, медленно растущую по мере передачи файла. Ему хотелось знать, как он выглядит на записи, узнает ли он себя вообще. Больше того, ему хотелось увидеть, как выглядел Мартин, когда у Малкольма были закрыты глаза.
Синяя полоса достигла 88%, и стук в окно заставил Малкольма вздрогнуть. Он мельком взглянул на флешку, но с угла, под которым стоял охранник, тот не должен был её видеть.
— Да, почти готово. — Малкольм показал большой палец вверх, мысленно обмирая. Он закусил губу, чтобы сдержать истерический взрыв смеха.
— Двадцать минут до закрытия, мистер Брайт.
Малкольм поднял руку, показывая, что понял, и синяя полоса на экране исчезла. Он вытащил флешку и сунул её в карман, поправил волосы, внезапно начиная нервничать.
Закрыв файл, Малкольм вышел из кабинета и направился к посту охраны, чтобы расписаться в журнале посетителей.
— Мы подадим сигнал, когда время истечёт, — сказал охранник, наблюдая, как Малкольм проходит через защищённые двери.
— Спасибо, — ответил Малкольм, и его голос не выдавал ни капли того, что сейчас испытывал. Он нервничал, был возбуждён, но руки его не дрожали, пока он преодолевал короткое расстояние до комнаты Мартина. Малкольм задавался вопросом, что бы его психиатр сказал о том, что его отец-серийный убийца — единственный, кто привносит в его жизнь хоть какую-то стабильность.
Когда Малкольм оказался у входа в камеру, Мартин сидел в своём кресле, его пальцы лежали на закрытой книге на столе. Его лицо озарилось улыбкой при виде Малкольма.
— Ты успел вовремя, — сказал он, слегка откинувшись назад. — Я знал, что ты вернёшься. Иди сюда, мой мальчик. Я хотел кое-что тебе показать.
Малкольм сглотнул, и ноги сами понесли его, словно он ничего не весил, к отцу. Рука Мартина коснулась его бедра, когда тот поднялся, и Малкольм заметно вздрогнул.
— Получил, что хотел?
Мартин открыл книгу на столе — жалкая попытка создать оправдание, почему Малкольм пересёк белую линию, если кто-то войдёт.
— Да, — ответил Малкольм.
— Фантастика. Прекрасно выглядишь, — сказал Мартин, стоя прямо позади Малкольма, зажимая его между собой и столом. — Ты не слишком потрясён тем, что тогда произошло?
Член Мартина был твёрдым и прижимался прямо к ягодицами Малкольма, мягкая округлость его живота — у его спины. Малкольм прислонился к нему.
— Был немного взвинчен, — Малкольм ахнул, ловкие пальцы отца расстёгивали переднюю часть его брюк.
— Ага, и что привело тебя к этому решению? Быть здесь, я имею в виду. Со мной.
Мартин взял член Малкольма в свою ладонь, доводя его до твердости.
— Я... я хотел перестать лгать самому себе, — выдохнул Малкольм, протянув руку назад и лаская отца через тюремную робу.
— Вот мой хороший мальчик. И разве не лучше теперь? — Мартин поцеловал шею Малкольма.
— Да... пап...
Мартин работал над эрекцией Малкольма с искусностью прирождённого хирурга, уделяя ему такую мучительно искусную заботу, что Малкольм уже чувствовал, как у него подступает оргазм.
— Малкольм?
— А-а-а, да? — Малкольм ударил ладонью по столу.
— Сделаешь мне одолжение? Когда будешь смотреть то, что записано на флешке, когда будешь себя трогать... — Мартин сильнее прижался к заднице Малкольма. — Когда будешь кончать... позови меня. Позови папочку.
— О, чёрт... М-м-м-м... — Малкольм рванулся вперёд, но Мартин удержал его в вертикальном положении одной рукой вокруг талии, другой продолжая дрочить ему, выжимая оргазм.
Мартин уткнулся носом в изгиб плеча Малкольма, вдыхая его запах и содрогаясь, словно это он только что кончил.
— Сделаешь это для меня? — Мартин продолжал тереться о руку и задницу Малкольма, преследуя собственную разрядку.
— Конечно, сделаю.
— О-о, мой прекрасный сын. — Мартин оскалил зубы, и на его лице застыло чистейшее наслаждение. — Какие вещи я для нас запланировал.
Прозвенел сигнал, напоминая, что время посещений подходит к концу. Звук открывающейся и закрывающейся металлической двери заставил Малкольма развернуться и взять Мартина в руку, чтобы довести его до конца. Он хотел видеть его, обнажённым и источающим влагу, но у них не было времени, и Малкольму нужно было заставить своего отца кончить.
Он сжал его через штаны, растирая сильно и с большей поспешностью, чем искусностью. Это, казалось, не беспокоило Мартина; стон сорвался с его губ, пройдя через заряженный воздух между ними прямо в рот Малкольма.
Малкольму хотелось больше этого звука, и он наклонился вперёд, их губы соприкоснулись — не совсем поцелуй, но достаточно. Мартин схватил Малкольма за предплечья, снова застонав и даря Малкольму то, что он хотел.
— Поспеши, — сказал Малкольм, улыбаясь иллюзии власти над отцом. — Охранник может появиться с минуты на минуту.
— О, будто мне не всё равно, — прошептал Мартин, его голос был едва ли громче шёпота. — Сделай это рукой.
Малкольм моргнул и поднял взгляд от паха отца.
— Что?
— Я думаю, это только справедливо, мой мальчик. Теперь твоя очередь торопиться...
Мартин рассмеялся, так и не договорив.
— Такой нетерпеливый, — произнёс он, наблюдая, как Малкольм расстегивает ширинку и осторожно просовывает пальцы внутрь. — Да, вот так... о, я уже совсем близко. Папочка уже совсем близко, Малкольм.
— В следующий раз... — Малкольм облизал губы, стараясь, чтобы Мартин это видел. — Я встану перед тобой на колени.
Всё тело Мартина содрогнулось, и Малкольм почувствовал, как его пальцы покрываются теплой влагой. Не думая, он поднёс руку ко рту и облизал указательный палец.
— Боже правый, когда ты стал таким смелым? — голос Мартина прозвучал ошеломлённо.
— Понятия не имею, — Малкольм смущенно кашлянул и застегнул брюки, отодвигаясь.
Краем глаза он увидел, как отец застегнул ширинку и привёл одежду в порядок, и, несмотря на только что произошедшее... на то, что они только что сделали, он почувствовал, как краснеет.
— Надеюсь, ты не забудешь о моей просьбе, — сказал Мартин, устраиваясь в кресле и закидывая ногу на ногу. Он выглядел растрёпанным, помятым, и, когда он коснулся своих губ, его глаза закрылись. — Жду подробного отчёта, когда увидимся завтра.
Дверь камеры открылась, и вошёл охранник Мартина, Дэвид. Он окинул взглядом обоих мужчин, бросив на Малкольма взгляд, значение которого тот не совсем понял.
— Я вернусь, если для дела потребуется информация. До свидания, доктор Уитли.
Малкольм развернулся, адреналин заставлял его чувствовать себя непобедимым. Он почти что промаршировал из камеры и вниз по коридору, пальцы скользнули по флешке в кармане.
***
Он должен был бы чувствовать вину.
Малкольм ждал, что начнут дрожать руки. Дрожи не было.
Он должен был бы чувствовать себя неправильным. Больным.
Полным извращенцем.
Отвратительным.
Малкольм снял одежду и шагнул в душ. Температура была идеальной — чуть ниже обжигающей, но всё же достаточной, чтобы обнажённые участки кожи покраснели. Он запрокинул голову, убирая её из-под струй, позволяя воде стекать по телу, пока пар заполнял просторную душевую кабину.
Его гель для душа не был дорогим брендом. Те, что подарили мать или Эйнсли, пылились нетронутыми в шкафчике под раковиной. Свой же он любил за запах — знакомый, глубокий, дурманящий, землистый и насыщенный.
Малкольм улыбнулся.
Он должен был бы чувствовать себя плохо.
«Сломанный» приобрёло совершенно новый смысл.
Малкольм не спеша вымылся, наслаждаясь одиночеством и тишиной. Здесь, в душе, он не чувствовал того стыда, который, он знал, нахлынет, когда реальность вернёт его в мир. В своей квартире, в камере отца, ему не нужно скрывать, кто он есть. По крайней мере, пока это длится.
Малкольм выключил воду, вытерся, надел трусы и пошёл принять таблетки. Он делал это не спеша, телефон лежал на столешнице перед ним, а идея добавляла щекочущее чувство предвкушения, растущее в животе.
Свет экрана ноутбука на краю кровати привлёк его взгляд — флешка из больницы всё ещё была вставлена. После... когда он закончит, Малкольм планировал сохранить файлы, включая те, что на телефоне. Желательно в разных местах — он не хотел рисковать потерей записи.
— Хочешь узнать мой аффирмацию, Солнышко? — Малкольм взглянул на своего попугайчика. — Там сказано: «Я достоин всего, чего желаю».
Попугайчик чирикнул.
«Всего, чего желаю», — повторил Малкольм про себя.
Взяв телефон, Малкольм лёг на кровать, расположив ноутбук так, чтобы легко видеть экран. Он нервничал, сердце колотилось от возбуждения, когда он щёлкнул по файлу с записью. Он был ещё более взвинчен, открыв телефон и запустив запись аудио. Он видел, как Мартин несколько раз слушал музыку в наушниках, и подумал, что мог бы сделать ему подарок. Тот, который, он знал, Мартин найдёт захватывающим.
Малкольм выдохнул, дрожа провёл рукой по груди и раздвинул ноги. Его член уже проявлял интерес, слегка приподнимая ткань трусов, но Малкольм пока избегал прикасаться к себе. Он знал, что запись продлится недолго, но хотел, чтобы его собственная запись была длинной, насколько хватит его выдержки.
Малкольм нажал «запись» на телефоне.
Следующий вздох он сделал достаточно громким, чтобы отец услышал.
У Малкольма всегда была чувствительная кожа, и кончики его собственных пальцев поднимали мурашки по рукам и животу.
— Ох...
Малкольм услышал в голове голос Мартина, говорящий ему не стесняться.
— Дай мне услышать тебя, мой мальчик.
— М-м-м... — пальцы Малкольма скользнули по линии волос, ведущей к основанию члена, который дёрнулся и заинтересованно поднялся... Настолько быстро, что Малкольму пришлось запустить запись на ноутбуке раньше, чем он планировал.
На экране он увидел, как входит в камеру отца и через несколько мгновений подходит к столу, за которым сидит отец, как рассматривает наброски, которые его отец рисовал с него. Вид, к облегчению Малкольма, был идеальным. Он сможет увидеть всё.
Малкольм стянул трусы с бёдер, и его дыхание захватило, когда прохладный воздух коснулся члена. Он положил руку на головку, просто сдавливая пока.
— Я так возбуждён, — прошептал он. — Мы ещё даже не начали.
На экране Мартин обнял его, довольный, что Малкольму понравились его рисунки. Вот тут он сказал, что Малкольм — лучшее из его творений.
Малкольм не очень хорошо слышал, о чем они говорят, но помнит каждое слово отчётливо. Он также помнит последний рисунок, который видел — тот, на котором он был изображён распростёртым голым, с пальцами, глубоко вошедшими в него, откровенно эротичным.
— Сколько ещё рисунков со мной у тебя, пап? В каких позах ты меня изображал?
Малкольм убрал телефон с кровати и положил его на тазовую кость. Он взял свой член в руку и начал медленно водить по нему, улыбаясь звуку, который Мартин наверняка узнает. Малкольм чувствовал себя развратным, и его улыбка росла.
— Тебе нужно только попросить, — сказал Мартин на записи после того, как пальцы Малкольма впиваются в его свитер с такой силой, что костяшки побелели.
— Ты знал, что я попрошу... о, чёрт, я так сильно тебя хотел...
Спина Малкольма выгнулась, его ягодицы вжались в матрас. Телефон не двинулся с места, удерживаемый на нём лёгким слоем выступившего пота. Он тихо стонал, касаясь сосков и сжимая их, проводя по ним ногтями и шипя от жгучей боли.
На экране Мартин усаживал его между своих ног. Малкольм изучал свои собственные черты, шокированный тем, насколько обнажённым и уязвимым он выглядел. Малкольм жил в клетке столько же, сколько и его отец, только никто, кроме него самого, не мог этого видеть.
— Или ты можешь сам сказать, что я с тобой делаю в твоих фантазиях.
В глазах Мартина вспыхнул огонёк. Он никогда не отдавал свою власть, даже если позволял тебе поверить, что ты контролируешь ситуацию. Мартин Уитли всегда оставался главным. Малкольм засунул два пальца в рот, облизывая, и громко застонал.
— Пожалуйста, просто… прикоснись ко мне...
Малкольм видел, как сам это сказал. Он поднял колено, впиваясь пяткой в постель. Он выпустил пальцы изо рта и прижал их к анальному отверстию.
— О, мой мальчик, — Малкольм прикусил губу, наблюдая, как его отец расстёгивает рубашку, задирает её, пока не становится виден его живот. — С превеликим удовольствием.
Малкольм ввёл кончики пальцев в себя, громко вздохнув. Слово, которое Мартин хотел от него услышать, вертелось на кончике его языка. Он отчаянно хотел его произнести, но был вынужден ждать. Это было невыносимо трудно, особенно когда он видел на экране, как Мартин целует его. Член Малкольма пульсировал в его руке, и он вскрикнул, когда волна удовольствия заставила мышцы его живота судорожно сжаться.
— О, боже... когда ты поцеловал меня... — Малкольм почувствовал, как что-то укладывается в его сознании, острая грань его самого, которую он так долго искал, наконец-то встала на своё место в хаосе его разума.
— Ты так прекрасен.
Мартин жадно впился взглядом в сына и снова приник к его губам, касаясь его под рубашкой. Убирая пальцы, Малкольм повторял движения отца, выводя дразнящие узоры вверх и вниз по своим рёбрам.
— Ты представлял себе это? Нас?
Малкольм запрокинул голову, его глаза закрылись, хотя он отчаянно хотел продолжать смотреть. Он сказал Мартину, что мечтал о том, что они делали. Он не помнил, когда это началось — в Гарварде, кажется, — но ему часто снились сны об отце, которые становились всё более и более откровенными. Прикосновения, поцелуи, а затем и более сексуальные действия. Он был в ужасе, смущён, но ему было и любопытно. Его первый оргазм случился после одного из таких снов.
— О, чёрт... — Малкольм застонал, толкаясь в собственную руку. Трения было недостаточно, и это было не то, чего он хотел, поэтому Малкольм перевернулся на живот. Его член терся о простыни. — Да, чёрт, вот так...
Он взглянул обратно на монитор и понял, что пропустил нечто важное, потому что теперь он сидел на коленях у Мартина и терся о член отца. Это не имело значения. Это не единственный раз, Малкольм еще не раз будет это пересматривать.
— Ах, папа... — Малкольм терся о матрас, его волосы, влажные от пота, падали на глаза. — Я хочу кончить, папа... пожалуйста...
— Ты так хорошо справляешься. Я так тобой горжусь. Я так сильно тебя люблю.
Малкольм простонал, снова услышав те слова, что едва не довели его до края. Он знал, что после того, как Мартин сказал ему это, он не мог остановиться и искал ещё более жадных поцелуев. Это длилось всего тридцать секунд, может, шестьдесят, но казалось, будто время замедлилось, и ничего не существовало, кроме них.
Задыхаясь, Малкольм впился пальцами в простыню, двигаясь над беспорядочно скомканной тканью под ним. Он хотел, чтобы под ним был Мартин, хотел, чтобы это был его отец, а не простыня.
— М-м, если ты на вкус так же хорош, меня ждет настоящий пир.
— О, чёрт... па... — Малкольм сильно прикусил губу, просунул руку под живот и обхватил пальцами свой член, точно так же, как это делает Мартин на экране.
— О... просто восхитительно. Расслабься, мальчик мой. Я о тебе хорошо позабочусь.
Малкольм чувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза, его пальцы на ногах судорожно сжимались и разжимались, пока он пытался сдержать оргазм. Он знал, что будет дальше, а это означало, что ему придётся отказаться от него дважды.
— Не надо...
— Не надо? — он услышал, как Мартин спрашивает, заинтересованно.
— Мне нужно чувствовать это. Будь со мной груб. Не нежничай.
— Малкольм, я никогда не причиню тебе боли, ты же знаешь.
Малкольм вскрикнул. Он хотел рассказать Мартину всеми способами, как он хотел, чтобы ему было больно, всё, о чём он мечтал и фантазировал. Он бы сказал это тогда, выложил все свои темные мрачные секреты, надёжно похороненные в глубине сознания... если бы только чёртов телефон не зазвонил!
Малкольм зажмурился, не желая видеть, как он покидает отца. Он представлял, как отец снова целует его, как выглядела его рука, дрочащая ему, толщина его бёдер и ощущение его члена.
— Чёрт... хочу тебя... хочу, чтобы ты трахнул меня, пап.
Малкольм ускорил движение руки, яростно толкаясь и чувствуя, как его яйца сжимаются с каждым отчаянным движением бёдер.
— Пап... позволь мне кончить, я был хорошим... я был хорошим, прошу...
Под веками Малкольм видел лицо Мартина, улыбающееся ему, яростный блеск глаз. Он кивнул, не скрывая гордость за него.
— Ах, да... да, папочка. Папочка! — Малкольм забился в конвульсиях и кончил, его член пульсировал в его кулаке. Он кончил так сильно, что сперма покрыла весь живот, кровать, даже грудь.
Это было слишком, слишком хорошо, и Малкольм едва успел остановить запись, прежде чем отключиться.