Work Text:
Киндаичи засыпает так быстро и крепко, что можно взрывать хлопушку над ухом — не проснется, хотя еще пятнадцать минут назад бодро проходил квест в игре. Стоит ему отложить телефон, зевнуть, повернуться на бок и подмять под себя подушку, он проваливается в глубокий сон до самого утра, даже посреди ночи не поднимается, чтобы выпить воды или выйти в туалет.
Порой, когда долго ворочается и не может уснуть, несмотря на усталость после тренировки, Куними завидует способности Киндаичи спать где и когда угодно, но в такие дни — вечера — как сегодня, глубоко ее ценит.
На всякий случай, он все-таки лежит в постели, считая до ста, потом до двухсот, заканчивает третьей сотней и поднимается. Выходит в коридор, босиком, но с планшетом под мышкой на всякий случай, морщится, когда под ногами поскрипывает доска. Вообще-то он не особенно стремится соблюдать тишину, никто, кроме Киндаичи, не станет спрашивать, куда это зам капитана собрался так поздно.
Из комнаты первогодок слышен хохот, несмотря на закрытую дверь. У второгодок тихо, и только из одноместной спальни, куда они сослали простуженного, да и не сильно-то возражавшего Накамуру, доносится раскатистый храп. В этом году команде выпало отличное жилье на тренировочной базе, большой, на два этажа и шесть спален, дом, где все разместились с комфортом. Да и тренировочный лагерь в этот раз ощущается роскошным отдыхом, когда единственная забота изо дня в день — играть в волейбол и отмокать вечерами в онсене через дорогу, а не разрываться между тренировками, матчами, учебой, подготовительными курсами и подработкой.
Впрочем, им есть, от чего отдыхать и восстанавливаться, пусть пробиться на весенний чемпионат в Токио так и не вышло — пять сетов в финале отборочных выжали все силы.
Куними спускается по лестнице, проходит через гостиную, мимо кухни и прихожей, останавливается перед дверью, из-под которой пробивается теплый свет. Сердце, несмотря на все внешнее спокойствие, так колотится, словно за плечами марафон. Каждый раз — как тогда, еще летом, в пустой подсобке спортзала, где они вообще-то сначала спорили, а потом ругались из-за какой-то ерунды, никак с волейболом не связанной. Кажется, в тот раз все началось с обсуждения новой “Годзиллы”.
Они тогда вообще постоянно спорили, наплевав на все правила, этику и приемлемые манеры, с тех самых пор, как весной Куними стал зам капитана и начал проводить на орбите Мизогучи гораздо больше времени, чем раньше.
Порой кажется, что с той весны прошло десять жизней.
Держась за планшет, словно за якорь, Куними берется за ручку и открывает дверь без стука. Щелчок замка, который он никогда не забывает закрыть за собой, отдается в голове выстрелом.
В комнате пусто, но в ванной шумит вода. На широкой кровати, заполняющей почти все пространство, небрежно лежит бирюзовая клубная куртка, а спортивные штаны вместе с футболкой брошены на спинку кресла в углу. Раскрытый ноутбук с какими-то таблицами — на тумбочке, наушники валяются прямо на клавиатуре. Мизогучи не такой уж педантичный зануда, каким, несмотря на всю вспыльчивость, выглядит иногда, за пределами рабочих обязанностей он вообще-то слегка безалаберный, и Куними это в нем нравится отдельно. Педантичный зануда уж точно бы выставил его, не забыв отчитать, если бы Куними, бросив планшет вместе с собственной одеждой на кресло, зашел в ванную, не забыв запереть и этот замок, и нырнул под обжигающе горячие струи.
Мизогучи вздрагивает от неожиданности, когда Куними крепко его обнимает и кладет подбородок на плечо, на мгновение замирает — и медленно, словно приходя в сознание, расслабляется. Закрыв глаза и тесно прижавшись к его спине, Куними всем телом ловит эти легкие движения мышц, чувствуя, как сначала разжимаются плечи, потом руки, спина, живот, и последними ноги, и Мизогучи чуть откидывается на него, прижимается затылком, накрывает его ладони своими, стискивает почти до боли.
Он заводится моментально, как и сам Куними, глухо стонет сквозь сжатые зубы, а затем делает всего одно резкое, быстрое, сильное движение, разворачиваясь, и прижимает Куними к стене.
Мизогучи почти такой же худой и высокий, и тетушка из кафе, где все они завтракают каждый день, так и норовит положить им обоим порции побольше, — но очень сильный при этом, с жестким тренированным телом. У его деда и отца собственное додзе, он проводил там время еще до того, как узнал, что такое волейбол, и это чувствуется. Мизогучи может поднять Куними на руки, если захочет, хоть прямо сейчас. Каждый раз, стоит подумать об этом, внизу живота скручивается тугой горячий узел, а пальцы ног поджимаются сами, Куними сходит с ума от этой фантазии который месяц.
Но не сегодня. Всему свое время.
Вода льется тропическим дождем, шумит, скрывая звуки, и Куними немного жаль, что не слышно дыхания Мизогучи, всегда тяжелого, глубокого в эти моменты, когда тот замирает, словно раздумывая, прежде чем сделать следующий шаг. В глубоком поцелуе, в движениях сильных рук, скользящих по его плечам, груди, животу, нетерпения столько же, сколько и нежности, словно от излишней напористости Куними может сломаться. Беспощадный на тренировках, наедине Мизогучи гораздо мягче. И гораздо сумасброднее, чем можно представить.
— Можно сильнее, — шепчет Куними, когда Мизогучи обхватывает рукой оба их члена. — Пожалуйста, — и охает сипло, когда ритм становится быстрее, а движения резче.
Вклинив колено между узких поджарых бедер, Куними трется о бархатистую кожу, свободной рукой тянется до крепкой ягодицы, сжимает на ней ладонь, ударяет легко, но этого достаточно. Мизогучи прошивает крупная дрожь; второй ладонью, лежащей на его шее, Куними чувствует, как напрягаются и бугрятся мышцы. Хочется орать от восторга, дозволенности, удовольствия, от распирающей пульсации в члене, ощущений под пальцами, от того, как жар, заливающий все тело, вытесняет из легких воздух, от шумного дыхания в ухо, от возможности сжать в ладони щетинистый ершик коротких волос и потянуть, слушая, как дыхание переходит в хрип. От того, что все это происходит по-настоящему.
Он кончает, едва сдержав крик, переплетает свои пальцы с пальцами Мизогучи, все еще дрочащим себе, и почти сразу же чувствует брызги горячей спермы, а потом они оба долго стоят в тишине, нарушаемой только струями душа, и просто смотрят друг на друга.
Хочется — нужно — еще. Шанс оказаться наедине выпадает нечасто. В Сендае, в круговерти последнего школьного года, времени остается так мало, и слишком много всего: глаз, ушей, правил. Здесь, посреди обманчивого нигде, вдалеке от школьного распорядка, все это теряет значение.
Не нужно спрашивать, чтобы знать — Мизогучи чувствует то же самое. Особенно в этот раз, когда Ирихате пришлось уехать чуть раньше.
Жажда, которую там получается сдерживать, распыляя внимание мириадами дел, сжигает здесь изнутри, и усталость от тренировок ей не помеха. Совсем.
Жаль, что приходится быть совсем тихими. Когда Мизогучи опускается на колени и берет в рот еще слишком чувствительную головку, Куними снова хочет орать, бить кулаком о стену, ругаться от удовольствия, прошивающего насквозь. Локтем Мизогучи придерживает его бедро, жесткими, чуть мозолистыми кончиками пальцев поглаживает живот, пока ртом и языком творит такое, чему у Куними нет названия. Ему так хорошо, что ноги не держат, член пульсирует, волны наслаждения накатывают одна за другой, и приходится закусывать костяшки пальцев, лишь бы не шуметь, но приглушенные всхлипы все равно вырываются наружу, мешаются с градом слез и струями воды, омывающими лицо. Он не знает, почему плачет — но не может остановиться, иначе его просто разорвет, и кончает, содрогаясь всем телом, навалившись на Мизогучи, едва не теряя сознание от удовольствия.
Все фантазии по сравнению с этим опытом просто ничто.
Колени дрожат, руки тоже, Куними едва не падает, пока выпрямляется. Взгляд фокусируется с трудом, и приходится напрячься, чтобы посмотреть на Мизогучи. Тот все еще стоит на коленях, голова опущена, одна рука упирается в пол, ладонь второй ритмично скользит по члену. Куними касается его щеки, чертит линию вдоль скулы, мягко приподнимает подбородок и рвано выдыхает, прикованный взглядом к припухшим, блестящим губам, в уголке которых, чудом не смытая, стекает белесая капля. Не думая, Куними стирает ее пальцем и сует его в рот, с интересом трогая языком. Странный вкус. И солоновато, и сладко немного, с легкой, какой-то животной горчинкой. Интересно, какой на вкус сам Мизогучи, медленно думает он, но, все еще прикованный взглядом к этим припухшим, ярко-алым губам, возвращается к ним, водит пальцем, чуть надавливая, чувствуя гладкую кожицу, кажущуюся сейчас такой тонкой, словно вот-вот треснет. Мизогучи смотрит на него снизу вверх, чуть щурясь от воды, и приоткрывает рот, впуская пальцы глубже, лаская подушечки языком.
Если бы Куними так не оглушило, он бы снова возбудился от этого вида, от скользкого, податливого тепла, от того, как Мизогучи реагирует на движения его пальцев, проникающих в рот все глубже.
Соскользнув по стене, Куними садится на пол рядом, тянется свободной рукой к бедрам Мизогучи, гладит между, вырисовывая спирали, подбирается к упругим яичкам, массирует их, чуть сжимая, так же, как любит сам — до тех пор, пока Мизогучи не начинает мелко дрожать, чуть прикусывая его пальцы во рту. Он кончает, приподнимаясь на коленях, выгнув спину, и Куними откровенно любуется сильными сухими мышцами.
Какое-то время они так и сидят на полу, бок о бок, под теплым дождем, пока Мизогучи наконец не выключает воду. В ванной комнате уже нечем дышать, весь воздух как будто превратился в теплую мокрую взвесь, пропитавшую Куними насквозь. Он смотрит на свои руки — кожа на пальцах совсем сморщилась и побелела.
Мизогучи набрасывает ему на плечи большое пушистое полотенце. Протягивает руку, но Куними упрямо мотает головой и поднимается сам. Тело еще плохо слушается, но кажется легким-легким, и хочется смеяться. И никуда не уходить, а принести из холодильника онигири, пару бутылок чая и съесть вдвоем за каким-нибудь фильмом.
Они, конечно, не парочка, и уж тем более не друзья, но Куними так хорошо, что хочется немного продлить приятный вечер, прежде чем наступит утро и придется паковать вещи перед отъездом.
— Ты голодный? — Мизогучи словно читает его мысли. — Ужин был давно.
— Немного.
— Тогда одевайся. Стой. Иди сюда.
Куними недоуменно смотрит в ответ на эти противоречивые указания, но видит, что Мизогучи снимает с крепления фен. А. Ну да.
— Я могу сам.
Фен жужжит над ухом, чуть теплый ветерок приятно обвевает кожу, пальцы Мизогучи легко массируют голову. Так хорошо. Лучше, чем когда-либо.
Когда они уже одеваются, Куними разглядывает покрасневшие колени Мизогучи.
— Больно?
Тот замирает на миг, прежде чем сунуть голову в футболку и ответить невнятно, сквозь ткань:
— Скоро пройдет.
Он выглядит смущенным. Да, так далеко они раньше не заходили.
Может, все дело в том, что этот тренировочный лагерь для третьегодок — последний. Наступит декабрь, и Куними уйдет из клуба, чтобы полностью сосредоточиться на поступлении. В марте — закончит школу. Поводы для “случайных” встреч исчезают один за другим, и течение, по которому они оба плывут, раздваивается, расходясь двумя рукавами, разносит их друг от друга.
В июле Куними не придал бы этой мысли значения. В сентябре бы расстроился. Но сейчас...
— Плевать на течение, — размышляет он вслух и встречается с Мизогучи глазами. Подходит ближе. — Я в апреле переезжаю. Буду жить один рядом с кампусом. И работаю на фрилансе с прошлой зимы, но это вы, вроде бы, знаете.
— Ты говорил, — соглашается Мизогучи, не сводя с него внимательного взгляда. Куними почти видит, как тот хотел бы сделать выводы из его слов, но — не решается? Не уверен в том, что правильно понял.
Куними касается его щеки, ведет пальцами по едва ощутимой щетине.
— Давай сходим на свидание, — добавляет решительно. — А потом съездим куда-нибудь после выпуска. А потом...
Он улыбается, по ответной улыбке угадывая ответ Мизогучи.
— Еще что-нибудь придумаем.
Два течения встречаются снова, сливаясь в одну большую реку. Мизогучи поворачивает голову, прижимается к пальцам губами.
— Давай.