Archive of Our Own

Дела, знаете ли, сами себя не порешают.

Особенно теперь, когда Инь Юй то ли есть, то ли нет, а Черновод сообщил, что с него вполне хватило года управления Призрачным городом, а теперь он пас — его ждёт одинокая постель в мрачных морских глубинах.

От Се Ляня в этом случае помощи ждать и подавно не приходилось. С его высочества сталось бы окружить всех демонов и призраков заботой и добротой, а те и рады расслабиться, так что потом вовеки обратно в кучу не соберешь. Да и вообще, эту заботу гэгэ ещё заслужить надо, неча тут.

Вот и пришлось Хуа Чэну практически сразу после возвращения погружаться в дела и проблемы, не успев насладиться его высочеством в полной мере, — впрочем, насладиться его высочеством в полной мере в принципе было невозможно, так что нечего было и пытаться рассуждать в подобных категориях.

Зато, пользуясь случаем, Хуа Чэн заставил его высочество стать наконец его величеством. В конце концов, сказал хитрый лис, блестя глазом, будет справедливо, если этот Саньлан станет нести на себе заботы Призрачного города, а его гэгэ разделит с ним эту ношу, наводя порядок на Небесах. Се Лянь откровенно задумался и отчего-то признал такой довод весомым, так что теперь на земле правил Хуа Чэн, на Небесах — Се Лянь, а в морях спал Хэ Сюань.

Мир пришёл к относительной гармонии.

И, подобно любой гармонии, она требовала немало сил для поддержания. Так что, когда Се Лянь стал уставать так, что вечер за вечером был вынужден оставаться в своём императорском дворце на Небесах, не имея никаких сил даже на то, чтобы просто перенестись в Призрачный город или в деревню Водных Каштанов, Хуа Чэн заявил, что будет сам приходить к супругу ночевать. А если кому-то что-то не нравится… Может быть, кому-то оно и не нравилось, но никто из небесных чиновников благоразумно не стал высказывать свою точку зрения вслух. Тем более, что слова Хуа Чэна внезапно были подкреплены угрожающим видом Пэй Мина: тот положил руку на эфес своего меча, намекая, что тоже поучаствует в подробном объяснении недовольным их неправоты.

Так с того момента и повелось: закончив дела в Призрачном городе, Хуа Чэн поднимался на Небеса и не упускал возможности подразнить небесных чиновников, вальяжно шествуя по главной улице до императорского дворца. Он, конечно, мог бы являться сразу в покои супруга, но лица богов стоили этого неспешного променада! К тому же, Се Лянь клятвенно обещал, что совсем скоро разберётся со всеми делами и будет регулярно ночевать и в храме в деревне Водных Каштанов, и в Призрачном городе. Так что Хуа Чэн стремился воспользоваться моментом и как можно чаще злить обитателей Небес. Тем более, если для этого требовалось лишь красиво и вальяжно идти по улице, а всё остальное возмущённые небожители делали сами. Масла в огонь с удовольствием подливал Эмин, угрожающе сверкавший красным глазом на любого, кто осмеливался приблизиться к прогуливающемуся хозяину или задерживать взгляд на его ятагане. В такие моменты Хуа Чэн Эмина не только не одёргивал, но благосклонно поощрял все его хулиганские выходки.

Тем вечером он прогулялся по главной улице небесной столицы целых три раза. Так уж вышло. Сначала, когда Хуа Чэн уже подходил к императорскому дворцу и трепетал, предвкушая, что уже через несколько минут увидит своего обожаемого гэгэ, в канале духовной связи послышался голос супруга. Се Лянь попросил простить его и сообщил, что задержится ещё на некоторое время: совещание с Линь Вэнь никак не хотело заканчиваться. Хуа Чэн вздохнул, улыбнулся одной из своих самых омерзительных улыбок и направился в обратную сторону: он собирался провести образовавшееся свободное время с максимальной пользой, доведя всех, кого встретит, до белого каления.

И, надо сказать, ему это более чем удалось.

Хуа Чэн успел пройтись по главной улице трижды, прежде чем, лучась сытым довольством демона, наигравшегося со своими жертвами, вошёл наконец во дворец небесного императора. Эмин весело поблескивал в лучах закатного солнца и посылал повсюду алые отблески: прогулка с хозяином доставила ему огромное удовольствие.

Се Лянь сидел за огромным столом в зале совещаний совершенно один.

В первое мгновение Хуа Чэн подумал, что небесный император вчитывается в какой-то документ, но потом он понял, что супруг просто-напросто уснул, опершись лбом на руку. В мёртвом сердце поднялась такая злость на бесполезных небесных чиновников, которые довели гэгэ до подобной усталости, что если бы кто-нибудь сейчас вошёл в зал совещаний, его смело бы этой волной.

И в то же время Хуа Чэна затопило огромной, невыносимой нежностью. Он всегда знал, что одного взгляда на гэгэ ему хватает, чтобы стать маленьким сахарным озерцом, полным любви и умиления, но сам же всегда удивлялся, как молниеносно это происходит. Эмин, почувствовавший смесь настроений хозяина, забился в ножнах, завращал алым глазом. Хуа Чэн положил руку на эфес в странной безотчётной ласке, и Эмин успокоился, прильнув к его руке и дрожа от нежданной радости.

Хуа Чэн прошёл по пустому огромному залу, его шаги гулко отдавались в сумерках.

— Гэгэ, — прошептал он на ухо супругу. — Зачем так мучить себя ради этой кучки никчёмных идиотов.

Се Лянь протестующе забормотал что-то сквозь сон. Голова соскользнула с подставленной ладони, и спящий небесный император уже почти соприкоснулся лицом с каменным столом зала заседаний, но Хуа Чэн успел поймать его и взвалить себе на грудь.

— Саньлан! — сонно пробормотал Се Лянь, и это было слишком даже для хвалёной выдержки Хуа Чэна. Он прижался поцелуем к влажным, чуть приоткрытым губам супруга, убеждая самого себя, что вот сейчас, ещё разочек, ещё одно мгновение, и он оторвётся от этих манящих сладких губ и понесёт своего сонного гэгэ в постель, чтобы тот мог нормально отдохнуть.

Оторваться не получалось.

Губы Се Ляня привычно, доверчиво и естественно раскрылись ему навстречу — и Хуа Чэн упал в этот соблазн, в ту единственную слабость, которую себе позволял, в то единственное настоящее наслаждение.

Он целовал и целовал эти мягкие податливые губы, усадив Се Ляня на стол — о, как отличалась эта ситуация от той, давней, когда в бессознательном беспамятстве был он, Хуа Чэн! — и Се Лянь сонно отвечал ему, то уносясь на волнах дремоты, то снова осознавая реальность, щедро приправленную их обоюдным вожделением.

Та форма поклонения, в которой божество снизошло до своего верующего, небесный император — до непревзойдённого демона, бог войны — до Алого Бедствия: вот что сейчас происходит между ними. Се Лянь стонет — уже сладко, но всё ещё сонно, — и Хуа Чэн мимолётно думает, что если кто-нибудь сейчас посмеет сунуться в зал заседаний… Но потом мысль обрывается, и он не успевает её додумать, распахивая те шикарные дворцовые одежды, в которые облачён сейчас его супруг. Хуа Чэн хотел бы, чтобы Се Лянь всегда ходил по Небесной столице в императорской мантии и каждый распоследний божок видел, кто озаряет своим приближением их никчёмное существование — но сейчас он ненавидит все эти многослойные ткани, все эти полы одеяний, в которых он путается, все эти церемониальные застёжки и пояса, украшения и завязки.

Наконец удача и настойчивость взяли верх, и Хуа Чэн добрался до любимого тела, ещё хранившего следы их страсти минувшей ночью. Сам он не стал тратить время на то, чтобы снять с себя хотя бы верхние одежды, лишь ослабил пояс и завязки штанов, и снова припал губами к вожделенному телу супруга.

Се Лянь, прошептав что-то неразборчивое, уткнулся лбом ему в плечо, но не только позволял раздевать себя — сам тоже по мере сил пытался участвовать, героически преодолев усталость тела силой желания. А потом и вовсе отстранился, чтобы Хуа Чэну было удобнее окончательно распахнуть на нём все одеяния, после чего обнял его ногами за талию, притянул к себе, вцепился в плечи: крепко, намертво, навечно.

Хуа Чэн, вытащив откуда-то из рукава склянку с маслом, успел смазать пальцы и быстро, почти резко подготовить Се Ляня, уступая напору его проснувшегося возбуждения, уже сметающего всё на своём пути.

— Ну же! — В голосе Се Ляня зазвучали властные ноты, словно императорские покои пробуждали в нём нечто новое, готовое не только принимать, но и беспрекословно повелевать. Перед таким гэгэ хотелось заскулить и рухнуть на колени, и лишь неимоверным усилием воли Хуа Чэн заставил себя устоять на ногах и исполнить приказание: вошёл рвано, дёргано, почти на всю длину сразу, заполняя собой, своим восторгом, своим поклонением. Се Лянь распахнул сияющие глаза и вскрикнул, обнял ещё крепче, притянул ещё ближе.

Се Лянь держался одной рукой за плечо Хуа Чэна, вторая блуждала где-то по его телу, то выписывая пальцами причудливые узоры поверх одеяний, то теребя множество цепочек, то просто впиваясь пальцами туда, где заставал его очередной толчок супруга.

— А-ах! — Се Лянь подался вперёд, крепче схватился за плечо, почти за шею. Сильнее стиснул ноги — не отпущу от себя, никак, никогда больше, никуда. Нашёл пальцами что-то изогнутое, холодное — и, задохнувшись стоном от нового толчка, принялся ласкать это холодное и изогнутое, едва понимая, что делает.

Хуа Чэн вбивался в любимое податливое тело, заставляя изгибаться от страсти, стонать и кричать. Эхо носилось в огромном зале совещаний — эхо от криков и восклицаний небесного императора, отдающегося своему демону прямо на столе, за которым обычно собирались небожители с умными и унылыми лицами. Хуа Чэн успел мимолётно подумать, что теперь слова супруга о новом совещании с небесным советом всегда будут наполнены для него сладкими и совсем не приличными воспоминаниями, а потом восхитительные хриплые стоны Се Ляня снова затмили для него всё остальное.

Се Лянь сильными крепкими пальцами всё ещё ласкал то холодное и изогнутое, что легло ему в руку. Он не понимал, что именно нашли его пальцы, но окружающая их с Хуа Чэном пелена желания никак не давала всерьёз сосредоточиться, мысли сменяли одна другую быстрыми резкими всполохами, как испуганные птицы. Се Лянь чувствовал живой отклик этой холодной вещи, и это побуждало его снова и снова двигать кистью, вкладывая в каждое движение всё то тепло и силы, которые только мог он сейчас дать.

— Гэгэ, — Хуа Чэн прошептал это на выдохе, словно из последних сил, а потом сорвался на речитатив, голос набрал силу, — гэгэ! Гэгэ-гэ-гэ-гэ-гэ!

С этим восклицанием он кончил, и Се Лянь практически в то же мгновение, сразу, последовал за ним. Ошеломлённые яркой вспышкой, они никак не могли разомкнуть объятия, и Се Лянь продолжал почти рассеянно ласкать ту странную изогнутую вещь, которая так живо ловила его тепло и близость.

Постепенно эхо их страсти затихло в огромном зале, дыхание выровнялось, и только странный, непонятный звук, словно что-то железное билось в железных же сетях, продолжал сопровождать уже автоматическое движение руки Се Ляня.

— Гэгэ? — спросил Хуа Чэн, прислушавшись, а потом его глаз полыхнул самой настоящей яростью.

Он крайне осторожно, но твёрдо схватил Се Ляня за руку, и тот наконец сумел окончательно выплыть и из своего сонного марева, и из поглотившей страсти — и опустить глаза.

Ох, нет.

Всё это время его пальцы ласкали рукоятку Эмина, которого Хуа Чэн, торопясь соединиться с супругом, не отцепил с пояса!

Се Ляню захотелось провалиться сквозь землю. Он закрыл пылающее лицо руками, но потом услышал змеиный шепот Хуа Чэна, который не только осыпал ятаган привычными ругательствами, но и обещал переплавить его в колотушку для мяса.

— Ты! — Голос Хуа Чэна дрожал и срывался. — Ты, мерзкая похотливая железка! Как ты посмел прикоснуться к гэгэ со своими грязными намерениями!

— Саньлан! — Се Лянь сам удивился тому, как властно прозвучал его голос, хотя внутри он сгорал от стыда. — Не ругай Эмина, я… я сам нашёл его на твоём теле и стал ласкать!

— Он не имел права принимать твои ласки! — Глаз Хуа Чэна метал молнии, дрожащие пальцы путались в застёжках: он никак не мог отцепить Эмина с пояса.

— Дай! — Се Лянь протянул руки и взял ятаган, который так и висел у хозяина на поясе. — Конечно, он не виноват. Мы с тобой, Саньлан, сами вели себя несдержанно, и когда я случайно вцепился в него…

— Гэгэ не понравилось, что тут было? Гэгэ против такой несдержанности? — Хуа Чэн выглядел откровенно сбитым с толку.

Се Лянь рассмеялся нежным радостным смехом. Он продолжал держать Эмина в руках, и тот практически замурчал, прижимаясь к Се Ляню и ища у него защиты.

— Вы оба ведёте себя как дети. Я ужасно смущён этим происшествием, но мы сами в нём виноваты, Саньлан. Наша… наша близость была восхитительна, как и всегда, но, боюсь, что теперь я не смогу провести за этим столом ни одного совещания! И смотреть в глаза… глаз… смотреть на твой ятаган спокойно тоже не сразу смогу!

— Однако ты спокойно продолжаешь его гладить, — буркнул Хуа Чэн, но это были слова уже не рассерженного князя демонов, а скорее обиженного мальчишки.

Се Лянь улыбнулся и, отпустив ятаган, притянул супруга ближе, мягко вынудил уткнуться себе в плечо и поцеловал в спутанные чёрные волосы.

— Иногда мне кажется, — сказал он тихим ласковым шепотом, — что ты не только глаз отдал Эмину, но и умение выражать те чувства, которых стесняешься сам.

— Этот Саньлан никогда не стесняется любить гэгэ! — Хуа Чэн снова был возмущён, но Се Лянь крепко прижимал его к себе, так что бурчание вышло неразборчивым и смешным.

— Господин император, я забыла у ва… — Сунувшаяся было в дверь зала совещаний Линь Вэнь быстро удалилась.

— Я… — Се Лянь снова пошёл красными пятнами. — Как стыдно!

Хуа Чэн воспользовался тем, что хватка ослабла, и выпутался из его рук.

— Если ты скажешь, гэгэ, я встану перед тобой на колени посреди главной площади Небесной столицы! — сказал он хрипло.

Се Лянь в ужасе замотал головой, не в силах произнести ни слова из-за такого щедрого предложения.

— И вообще всё, что ты только захочешь! — Хуа Чэн снова становился самим собой, уверенным и шикарным.

— Если честно, — сказал Се Лянь, смущённо зевая и утыкаясь ему носом в плечо, — я всё ещё очень, очень сильно хочу спать!