Chapter Text
Этот эпохальный майский день Робин запомнил на всю оставшуюся жизнь. Правда, в тот момент он совсем не думал, чем обернется для него найденная братом Туком кожаная сумка. Лежала она себе сиротливо на повороте в Уикэм, и никого рядом не было. Бравый монах никогда не оставлял одиноко лежащие вещи в беде, поэтому он спас сумку в самых лучших и благородных шервудских традициях: прихватил с собой. В ней оказалось немного денег, завернутый в холстину кусок сала и куча перетянутых шнуровкой пергаментных листов. Деньги пошли в общую копилку шервудской братии, сало — в запасы продовольствия, которыми и заведовал славный Тук. Сумку забрал он же, а то в его холщовом мешке было больше дыр, чем в рыболовной сети, а тут вещь еще приличная и вполне годная к использованию. И вообще он ее нашел, а значит и его. Листы же пергамента монах намеревался выскоблить и пустить в дело. Да хоть на поваренную книгу.
Но вскоре брат Тук приобрел очень растерянный вид, а недоуменный взгляд его все чаще останавливался на Робине. А к ужину на физиономии славного монаха была уже откровенная паника. Наконец монах не выдержал, отозвал своего друга в сторону и, помявшись немного, осторожно начал:
— Робин, тут такое дело…
— Тук? Что-то не так?
— Ну… не то, чтобы не так, но… Да, Робин, не так!
— Объясни толком.
— Я бы объяснил, но не знаю как!
— Давай начнем с того, что тебя что-то беспокоит. Случилось это после того, как ты забрал сумку себе. Она тебе не нравится?
— Дело не в ней, а в ее содержимом!
— А поконкретней?
— Я тут прочитал кое-что, и я искренне надеюсь, что никто кроме меня и того, кто это написал, не знает про....
— Про что?
— Про то, что там написано.
— И что там написано?
— Робин, забудь! Лучше бы я их сжег!
— Нет уж, рассказывай!
— Только не здесь, пойдем к озеру.
Удалившись от любопытных ушей, монах поведал своему другу, что он нашел в сумке рукопись книги. Большая такая джеста, только не в стихах, а в прозе. Но на радостный возглас Робина: «Так мы ж ее продадим!» он смертельно побледнел и в ужасе прижал свитки к груди.
— Ни за что и никогда! — пролепетал он и уже тверже добавил: — Только через мой труп!
— Да что такое?
— Робин, это рассказы про тебя!
— Так тем более продадим, это ж нынче модно.
— И Гизборна. Но не отдельно, а вместе.
— Какая несправедливость! Мало того, что этот мерзавец умудрился пролезть в джесту обо мне, так еще и… Погоди, а что он там делает? Я его побеждаю?
— Ну… как тебе сказать? Вы с ним там не деретесь.
— А что он тогда там?..
— Вот чем обычно занимается помощник шерифа?
Робин почесал в затылке. Навскидку собирался список фута в три. И все сплошь неправедных деяний. Которое из них имелось ввиду?
— Тук, поясни подробнее. Я уже запутался.
— Ну… вот на что обычно жалуются про Гизборна?
— Да на все!
— На что чаще всего?
— Что житья от него нет!
— А конкретней? Про что жаловалась на него Джанет, не к ночи помянута?
— Ну что он ее хотел поиметь.
— Ну и вот…
— Так это что, рассказы про похождения Гизборна? Опять?!
— Примерно. Только вот проблема в том, что они… своеобразные.
— В каком смысле? Кого он там?..
— Робин, тебе это знать не надо. Вот совсем не надо!
— Говори, Тук! Это… Марион?
— Нет, Робин. Это… ты.
Несколько минут прошли в полном молчании. Глядя на застывшее в недоумении лицо друга, Тук боялся произнести слово, издать хоть звук. До Сына Хэрна, видимо, еще не дошло услышанное, и он еще не осознал масштабы катастрофы.
Робин же смотрел на брата Тука и прикидывал, что являлось причиной такого странного поведения. Конечно, временами монах вел себя немного своеобразно, причем до такой степени, что лез целоваться к Маленькому Джону и благословлял все что под руку попадется, даже коз. Но это было на Бельтайн, после изрядной доли медовухи и хмуринуса. Причем в одной кружке. До этого нечто подобное как-то случилось после супа с сушеными грибами. Строго говоря, они все тогда немного… не в себе, в общем, были. Но в этот-то раз грибов на ужин не было, на обед тоже. И бельтайнский хмуринус кончился еще на прошлой неделе. Значит, причина не в них.
— Тук, друг мой, мне кажется, что ты перегрелся сегодня на солнышке и... Может, прочитав эти рассказы, ты что-то не так понял? Тебе просто показалось?
— Нет, Робин, мне не показалось, я все правильно понял.
— Ну не может же быть… Так, прочитай-ка мне, что тебя так смутило.
— Робин, может, лучше не надо?
— Надо, Тук. Читай.
Монах тяжко, почти мученически, вздохнул и прочел:
— «Гай, протянув руку, прикоснулся к волосам Робина, пропустил сквозь пальцы шелковистые пряди и нежно погладил его по щеке, провел пальцами по контуру лица и дальше вниз по шее и ключицам...»
Картинка из слов вдруг самым наглым образом ожила и засияла красками, как летний луг, а перед глазами Робина всплыли воспоминания двухлетней давности. Так же рука Гизборна, склоненного над ним, поправила прядь волос и почти коснулась щеки.
«Помнишь меня, Локсли?»
Робин потряс головой и судорожно сглотнул. Смилуйся Хэрн, что это сейчас было? А тогда что было? Ведь еще бы миг, и Гизборн в самом деле погладил бы его по щеке… И так только показалось?
— Робин?
— А?
— Тебе нехорошо?
— С чего это? Ты дальше читай!
— Робин, а ты вполне уверен?
— Читай, говорю!
— Ну… ладно… « — Позволяешь? — Да! Я знаю, ты хочешь меня, так вот и я тоже. — Ты и в самом деле согласен? Тебя не смущает, что я мужчина? И что это я? — Нет, меня никогда это не смущало. Я давно хотел тебя заполучить. Тебя, Гай!» Робин, можно я дальше читать не буду, там натуральное непотребство начинается! — взмолился Тук и даже всхлипнул.
Робин растерянно хлопал глазами, пытаясь сообразить, как ему поступить. Рассказ был вроде бы как про него, и это было несколько неприятно. Но одновременно не про него и поэтому до чертиков хотелось узнать, что было дальше и чем дело кончилось.
Но он устыдился этих своих мыслей, к тому же физиономия Тука выражала такое неподдельное страдание, что заставлять его читать дальше было просто бесчеловечно. Вот поэтому Робин принял как можно более серьезный вид и буркнул.
— Достаточно.
Тук облегченно вздохнул.
— Дай-ка мне эти… рассказы, я их лучше у себя держать буду, для верности.
Тук с превеликим удовольствием сунул своему другу и вожаку в руки свитки, как будто снял с души огромный камень. Робин тщательно сложил их все вместе, туго свернул и, обмотав кожаным шнуром, сунул в свою поясную сумку.
— Никому об этом не говори — попросил он монаха, и они вернулись в лагерь.
Всю ночь Робин ворочался на своем ложе не сомкнув глаз, пытаясь осмыслить произошедшее. Причем вертелся так активно, что получил локтем в спину от собственной жены с сопроводительным вопросом:
— У тебя глисты завелись? Пусть тебе Тук отвар пижмы сделает.
От сих перспектив Робин икнул и замер. Это помогло: Марион заснула, а он отодвинулся, чтобы ее не беспокоить, а то и в самом деле сама сварит и заставит пить, и никакие убеждения не помогут. Так что думать дальше пришлось не под боком супруги, а у истлевшего очага.
Робин никак не мог понять, что именно его так нервирует и беспокоит. Нет, он не был наивен и прекрасно знал, что это существует, но прикрывался позицией, что на сам факт существования мужеложества ему плевать с высокой колокольни. Если это двое взрослых, то кто кого имеет, ему тем более было все равно. А про самого себя в этом занятии… в общем, не думал, вернее, тщательно этого избегал.
Однако сегодня этот самый факт свалился на него в виде очень конкретного случая, с ним самим, пусть и не в реальности. А Гизборн… Ну если честно признать и посмотреть поближе, то… не такой уж ужасный вариант получается. Могли бы и шерифа с королем приписать или Маленького Джона, или Скарлета. А могли и вообще Беллема.
При мысли об этих всех Робину сделалось как-то совсем не по себе. Ох, нет! И тут Робин поймал себя на том, что его смущает как раз не выбор персоны, с которой он, якобы, предавался этому занятию, а… А почему, собственно говоря, он должен быть снизу?
На что изнутри весело и ехидно поинтересовалось, а что было бы, занимай он в этой писанине именно верхнюю позицию? Было бы его возмущение столь же праведным?
Представив себе такое развитие событий, отвращения Робин почему-то не почувствовал, и это немного пугало. И еще больше пугало собственное любопытство, вот если… это будет так же приятно, как и с женщиной?
«Вот то-то же!» торжествующе отозвалось изнутри.
Но немало интересовал и другой вопрос: а как там… это самое делают-то? С женщинами все было понятно, но вот насчет мужчин… Вариант «куда» был один, но кто сказал, что из выхода нельзя сделать вход? Но вот предоставить свое для подобного использования… кхм, ну уж дудки! И даже если вдруг... Нет!
И потом остается еще один очень важный, можно сказать даже основополагающий момент: это в конце-концов его собственная задница, и никто не имеет права даже описывать, где, а также что он этой задницей делает! И с кем! Остального это тоже касается. Они там понаписали всякое, а он даже и не знает. Это оскорбительно! И унизительно! И надо что-то предпринять! Чтоб неповадно было.
Внутри сей же миг отозвалось, что предпринимать это самое «что-то» надо уже давно, только не тут, а в другом. А насчет неповадно — не чьего-то ума дело! Но Робин отмахнулся от этого внутреннего голоса и решил немного подремать, пока еще не рассвело, вот только сделать это не удалось: Мач поднимался с первыми лучами солнца, и спать после этого мог только глухой.
День прошел в заботах, но с наступлением вечера Робина продолжили одолевать те же мысли, что и прошлой ночью. Плюнуть на все, сжечь листы и забыть было отметено сразу, да и «внутренний дятел» со своим «Ты что, белены объелся?» не дал даже взглянуть в эту сторону.
Но так все оставлять Робин не собирался, только вот ничего путного и дельного надумать пока не мог.
В этих раздумьях прошла и вторая ночь. Наутро совершенно смурного предводителя лесной вольницы вдруг осенила мысль настолько простая, что тот удивился, почему раньше до этого не додумался. Он, Робин Локсли — король Шервуда, легенда Англии, защитник прав и справедливостей, между прочим, потерял покой с душевным равновесием, за компанию с аппетитом и прочими радостями жизни. Ночами не спит практически, тогда как вторая сторона этой проблемы сейчас не иначе как досматривает десятый сон и наверняка в постели не один! Представив себе наглую физиономию помощника шерифа, Робин решился посвятить и его в эту страшную тайну. Вот теперь пусть Гаю Гизборну тоже станет не до сна!
Изнутри идею одобрили, и только после этого Робину удалось наконец задремать, хоть и ненадолго.