Chapter Text
Лотал оказывается совсем другим ― если смотреть не из шаттла и не из окна Имперского комплекса. Если идти по улицам в одиночку, а не с эскортом из послушных штурмовиков.
Такой Лотал, освобождённый, повстанческий, полувоенный, не перестаёт пугать Йогара горделивыми движениями обретших уверенность экзотов, цветными пятнами листовок на стенах, появлением из-за угла патрульных, которые не послушаются его приказов. Путь от общежития, куда его поселили, до здания бывшего Информационного центра каждый раз становится пыткой, и Йогар каждый раз пониже натягивает капюшон в страхе, что его кто-то узнает. Он не помнит никого из тех, насчёт кого когда-то отдавал приказы, но они-то могут вспомнить его синие глаза и вообразить на нём форму. И тогда ему конец.
Сейчас у него нет ничего своего: ни собственной одежды, только с чужого плеча, ни своего жилья, только тесная комната в общежитии, куда его поселили временно, ни тем более оружия. Не выбирая, он ест то, что дают в столовой, и не запоминает, что это было. В пожертвованный кем-то поношенный рюкзак нечего класть, после очередной рабочей смены нечего делать, на крохотное жалование ничего не хочется покупать.
У него есть только еженедельные отчёты куратору, работа, на которой ему не поручают ничего по-настоящему важного, и капитан Каллус. А у Каллуса есть командировки в очередное пекло, руководство их маленьким отделом, капитан Оррелиоз и их с ним жильё за соседней дверью; от такого соседства весь мир Йогара коротит и схлопывается, да всё никак не схлопнется, всего лишь каждый день похож один на другой, время то летит, то скачет, а из каши звуков с задержкой вычленяются чужие голоса, обращённые к нему: где вы были пятого числа вечером, слышь, чувак, передай салфетки, я, честно говоря, задолбался за тобой всё перепроверять, это ты беглый имперец, много мирных убил, с кем вы контактировали за прошедшую неделю, эй, улыбнись, смотри, какое утро, вы что-то слышали о неопознанных трансмиссиях с Лотала, ты знаешь, что если будешь плохо себя вести, тебя сдадут обратно в Империю, я просмотрел все ваши отчёты…
Я просмотрел все ваши отчёты, произносит коммандер Дженне, и Йогару приходится сделать усилие, чтобы понять, что происходит. Еженедельная встреча, точно. Вы почти не пишете о событиях, вы по-прежнему ни с кем не общаетесь, надавливает коммандер; он старается не казаться страшным, но его удивлённо приподнятые брови страшнее грозного рыка: Йогар опять что-то сделал не так, вам нужно заводить друзей, да вот хотя бы в вашем отделе… Отделу дешифровки, в котором Йогар держится каким-то чудом, не до праздной болтовни и разговорам по душам, они работают в две смены по двенадцать часов, прослушивают переговоры имперцев, строят карты, распознают сигналы, обрабатывают перехваченные передачи. Он пытался болтать с ребятами из отдела аналитики, но быстро слился, об этом стыдно было рассказывать Дженне, однако он рассказал, получил совет попробовать снова и, конечно, не попробовал.
Теперь нужно просто смущённо улыбаться, коммандер всё додумает сам. Может, вас перевести, вслух размышляет тот, это что-то новое, и сердце Йогара обрывается в ужасе: не видя Каллуса хотя бы изредка, он обречён на смерть от тоски, но признаться, что с Восстанием его связывает прежде всего недоступный объект страсти, а не общие идеалы… Может, не надо? ― жалобно просит он, рискуя навлечь на себя подозрения в шпионаже. Тогда его переведут не просто куда-то ― что, если тот парень был прав; можно уточнить сейчас, но спрашивать страшно.
Он возвращается в общежитие подавленный, окружённый мрачными мыслями, стиснутый страхом. Что с ним сделают, если он не оправдает ожиданий? Если он нарушит правила, о которых ему никто не рассказывал? Если они решат, что он слишком замкнут и замыслил нехорошее, кто его спасёт?
Ты-проб-ле-ма, ты-проб-ле-ма, ты-проб-ле-ма, отдаются его шаги по лестнице общежития, ты-проб… На втором этаже он идёт на цыпочках, стараясь не дышать, не показать, что он здесь, спрятаться от чуткого слуха капитана Оррелиоза, если он дома, а потом залезть в постель и не шевелиться, но сейчас ничего не помогает: соседняя дверь открывается, когда Йогар вводит свой код на дверной панели, и ласат появляется в коридоре собственной персоной, ужасающе огромный, со всеми своими клыками и когтями и странным запахом, привет, басит он и, кажется, даже тянется к голове Йогара, но останавливается; всё нормально?
Да, капитан. Ласат ходит босиком, у него острые когти на задних лапах, а на передних ― ещё острее, он одним движением может распороть Йогару горло. Смотреть хищнику в глаза нельзя, он может решить, что ты нарываешься, остаётся просто замереть, направив взгляд вниз, и ждать разрешения уйти к себе. Йогар вспоминает, как капитан Оррелиоз вёл его по базе повстанцев, только что сдавшегося в плен, и снова на него накатывает ужас, от которого нет спасения.
Он приходит в себя в общей душевой, под горячими струями воды, которая не смывает ни страх, ни парализующие мысли. О каждом ли его шаге становится известно, или всё же нет? Были ли слова про Империю шуткой? Как общаться с экзотами и о чём с ними говорить? Знает ли Оррелиоз о его фанатичной любви? Если знает, почему ещё не убил? Почему Каллусу нравится это чудовище до такой степени, что они каждую ночь проводят вместе? Что делать, если кто-то на улице громко назовёт имя Йогара? Видит ли куратор, что он только притворяется дружелюбным и спокойным? Знает ли, что у него всё же есть оружие? Что он его уже испробовал?
В полночной душевой тихо и пусто, небольшой складной ножичек выскальзывает из-под полотенца, клинок обнажается одним движением пальцев, кусает кожу на левой руке, обновляя надписи, закрепляя связь между болью и словами, заставляя собраться и снова пообещать себе превратиться в нормального повстанца.
«Трус» ― за то, что испугался компании незнакомых парней во дворе разведуправления, хотя они даже не смотрели в его сторону.
«Слабак» ― за то, что не может справиться, стать правильным, таким, как все хотят, это же не сложно, Каллус справился, и он должен смочь, а почему-то не получается.
«Тупица» ― за то, что опять накосячил, когда дали написать простейшие алгоритмы, ну и когда его уже выкинут, переведут, отдадут Империи?
«Шлюха» ― за то, что опять сорвался и дрочил, представляя, как Каллус медленно раздевает его, опрокидывает на постель, заставляет отдаться.
Заалевшая было вода быстро становится снова чистой, Йогар забывает спрятать нож, пока не заглянул никто припозднившийся, так и держит в руке. Когда-то всё было ясно, когда-то перед ним лежал прямой путь, сейчас нет никакого, сейчас от прежнего Йогара уже ничего не осталось.
Царапины заживают сами, бакта-пластырей у него не осталось, и на следующей встрече с Дженне Йогар незаметно трогает ноющую руку. Повисает пауза, в окно кабинета светит приветливое лотальское солнышко, коммандер ждёт ответов на очередные свои вопросы, и тогда Йогар открывает рот и начинает лгать. Он лжёт о том, что у него всё хорошо и он даже больше общался с людьми на этой неделе, болтал о пустяках, как они все делают. Что ему понравилась одна девушка, но он пока не знает, как к ней подойти. Что он думал, чем займётся после войны, когда Империю окончательно победят. Что ему нравится ответственная работа, которую ему поручают, хотя бывают ошибки и трудности. Что он надеется, что всё будет ещё лучше, чем сейчас. Что он рад вместе со всеми работать над победой и защитой Лотала.
Дженне верит ― или делает вид, что верит. Он отпускает Йогара с пожеланиями уделять отчётам больше времени, и тот выходит от него, вздрагивая от пережитого. Сердце бьётся слишком часто, предплечье тянет. Эта боль ― его собственная, только для него. И ещё он выиграл себе неделю, он придумает более изощрённую ложь, чтобы обмануть куратора, который лезет в душу, не оставляя ничего для него самого. Терять ему нечего.
Улица наводнена людьми и не-людьми, уже вечер, они возвращаются с работы, забирают детей, ищут, чего бы купить на ужин, ругаются из-за кредитов, капюшон не спасает от их голосов: ты серьёзно ― платишь кредитами Восстания, я сказала, что завтра на смене, la, bo murishani, chess ko, а потом я ударила его палкой, у меня две антенны пострадали, di es ma moulee-rah, Йогар? зачем наниматься на завод, если от тебя одни проблемы, придётся ужаться, ты же Йогар?
Это случилось, нужно бежать, но он только замирает на месте. Девчонка появляется перед ним: тёмная кожа, пушистые чёрные волосы под косынкой, не слишком чистый комбинезон, тормошит его, улыбается, Тисс Кэтлин, чиню корабли, видела крестокрылы, представляешь, вот бы покопаться, мне про тебя рассказали, решила познакомиться, ты вообще как насчёт погулять? Йогар сдаётся под её натиском, непохоже, что она сейчас отоварит его монтировкой, и он идёт с ней, напряжённый, стараясь не озираться, попадает в тошнотворный водоворот живых существ на центральных улицах, стоит ли раствориться в нём, отступить и бежать до общежития, стоит ли остаться и узнать, что нужно новой знакомой? Тебе ничего со мной не светит, говорит он; Тисс отмахивается, ныряет к лотку с фруктовой водой и возвращается с двумя стаканами: я не поэтому, просто решила познакомиться, ты давно здесь? я ― год, бежала с «Химеры», тут прикольно, уж лучше, чем было, эй, эй, не роняй!
Если их увидели вместе
Если за ними следят
Да никто за нами не следит, говорит Тисс, они устраиваются на лестнице из белого камня, ведущей на галерею вокруг здания бывшего имперского развлекательного центра, нужны мы кому. Фруктовая вода щиплет язык, солнце прячется за крышами одинаковых домов, Йогар молчит: это проверка, её подослали, чтобы узнать, что он будет делать, им нельзя общаться, нельзя собираться вместе. На следующий день Тисс снова встречает его у разведуправления, и они лазают по полузаброшенному развлекательному центру, до которого у нового правительства всё никак не доходят руки. В прошлой жизни Йогар пару раз ходил сюда смотреть голоновеллы о любви, и теперь воспоминания отдаются слабой болью.
Тисс плюхается на пыльные кресла, болтает о корабле, о каком-то своём знакомом пилоте, дурачится, с ней тяжело, но Йогар не уходит, просто слушает, односложно отвечает на вопросы, провожает её до дома, какой-то дыры недалеко от космопорта, и под самый комендантский час возвращается домой. Гулял, изучал город, лаконично пишет он в отчёте, и, несмотря на его затаившийся в глубине души ужас, не происходит ничего.
Каллус исчезает, разумеется, не доложившись ему; вечерами Йогар слушает, как капитан Оррелиоз тяжело мерит шагами комнату по соседству и вздыхает, а сам превращается в глыбу холодной тоски: задания могут быть опасны, почему они не вдвоём, почему всё так, что он сам может сделать, когда не может ничего? Мы можем полюбить снова, уверенно говорит Тисс, смеяться, плакать и танцевать, жизнь ― она для этого. Она хватает Йогара за руку и тащит кружиться по галерее, пока на шум не заглядывает патруль.
Вместо жизни Йогар выбирает смерть, запрашивает у аналитического отдела информацию о технических характеристиках имперских шаттлов, в перерыве между сменами влезает в голонет с чужой консоли, чтобы уточнить кое-что о взрывчатке, задерживается немного в столовой, притворяясь, что просто долго ужинает. У них не так много людей, но всё здание принадлежит им, хотя теперь и полупустое, к кабинету генерала Флайсора Йогар соваться не рискует, зато как бы невзначай проходится по коридорам разведуправления и наконец обнаруживает слабое место всей системы: кладовую.
Дверь закрыта, отмычку раздобыть негде, на следующий день прямо под носом старшего смены Йогар набрасывает на служебном датападе простейший код, ворует из коробки с техническим барахлом подходящий провод, и вечером кладовка открывается ему. Ничего интересного или ценного там нет; Йогар натыкается на собственную имперскую форму и прекращает обыск, чтобы затаиться.
По ночам в зале для совещаний с круглым столом-консолью никого не бывает, но Йогар всё равно чутко прислушивается к шагам в коридоре. Голограммы кораблей повисают в воздухе, давая мертвенный свет. Йогар устраивается в одном из кресел и начинает расчёты. Через пару часов становится ясно, что он потерпел неудачу, голова гудит и хочется спать, уязвимые узлы имперского звёздного разрушителя как будто не такие уж и уязвимые; Йогар сначала меняет грузовой шаттл на корабль побольше, а потом отодвигает кресло и сползает на пол, устроив затылок на сиденье.
Корабли безмолвно летят над консолью, датапад ушёл в режим гибернации, позади тихо отъезжает в сторону дверь. Бежать некуда, так что он просто смотрит на голограмму и ждёт. Генерал Флайсор садится на пол рядом с ним, вытягивает длинные ноги. Он на Лотале не так давно, почему и как он попал в командование, Йогар не знает, но Флайсор видел ещё Войны клонов, он глава разведки сектора, и с этим нельзя шутить, особенно вчерашнему перебежчику.
Так вот зачем это вам понадобилось! ― с интересом говорит Флайсор. Йогар прикусывает щёку изнутри: ты думал, они не заметят, кто послал запрос, думал, они не заинтересуются? Пытаюсь рассчитать, какое количество взрывчатки нужно загрузить на корабль и куда его направить, чтобы разрушить ИЗР, отвечает он чистую правду. Не выходит, жалостливо констатирует генерал, хотите быть полезным, подытоживает он. Йогар цепляется за подсказку: хочу, отвечает он, надоело сидеть с алгоритмами. М-да, вздыхает Флайсор, рассматривая голограмму. Сейчас он похож на нахохлившегося безобидного дедушку, со своей лысиной, усами и мирно сложенными на животе руками, дроидов не жалко, спрашивает он, или думали про автопилот?
Мысли Йогара, видимо, слишком хорошо отражаются у него на лице, потому что генерал теперь не сводит с него глаз, и Йогар почему-то как под гипнозом признаётся: я думал повести корабль один. Смело, отрезает генерал, и глупо, не нашли себе лучшего применения? Вы строили планы на будущее, а теперь что случилось?
Он читает его отчёты, говорит с Дженне, впрочем, это неудивительно. Генерал ждёт ответа, он не давит, не пытается выпотрошить из Йогара все его мысли, и наконец тяжесть одиночества доламывает того безвозвратно. Есть один человек, говорит Йогар наконец, в которого я… ну… влюблён. И вот если с этим человеком что-то случится, моя жизнь будет… кончена. А свою смерть я хочу сделать полезной. Однако в горе у меня не будет возможности всё хорошо продумать, поэтому я строю планы сейчас.
Когда он произносит свой монолог, голос у него несколько раз прерывается: он представляет, что Каллус уже мёртв, ничья любовь не помогла ему спастись, путеводная звезда погасла, теперь непонятно, как жить, и… Что-то в лице Флайсора меняется, смягчается: вы здесь всего три месяца, и уже успели так сильно влюбиться? Кажется, ещё никто за это время не разговаривал с Йогаром настолько по-доброму, и от одного только этого тона у него ком встаёт в горле. Сейчас кажется немыслимым обмануть.
Он запрокидывает голову, чтобы не дать слезам пролиться. Восемь лет. Восемь лет? ― переспрашивает Флайсор, секунда уходит у него на понимание, и Йогар подтверждает: я влюблён восемь лет, ещё с Академии, когда нам впервые показали его как образец, на который стоит равняться. Одну слезу он всё же не удерживает, но нужно продолжать: вы первый, кому я признаюсь, и пожалуйста, не говорите никому.
Генерал ничего не отвечает, а затем в зал входят вооружённые охранники, включается свет, момент откровения разрушен жестокой реальностью. Йогар не сопротивляется, пока его обыскивают, просто обречённо ждёт, пока они найдут нож. Они его находят, и взгляд генерала вовсе меняется на холодный и изучающий, маска добряка спадает, и он сухо приказывает запереть Йогара до разбирательства. И без того ужасная, реальность становится кошмарным сном, когда в коридоре у двери обнаруживается капитан Оррелиоз. С его чутким слухом. С его острыми когтями. Неважно, почему он здесь, нарочно или случайно, он знает, знает, его зелёные глаза провожают спотыкающегося Йогара, и он знает.
Тюрьма, конечно, в подвале, кустарно переоборудованное хранилище с решёткой вместо двери, там холодно и больше никого нет, только изредка доносятся голоса охранников из холла первого этажа, там нельзя спать, хотя есть койка и одеяло, можно только метаться от стены к стене, кляня себя за доверчивость и умирая от страха. Применяют ли повстанцы казни, он как-то не спросил, или правда пакуют и отправляют обратно в Империю?
Ему недолго приходится метаться ― стены холла отправляют в его закуток отголоски знакомого рыка: ласат что-то говорит охраникам, те отвечают, голос приближается, и Йогар примерзает к месту. Зачем же приходить к заключённому ночью, если не за тем, чтобы переломать ему кости по одной? Бежать некуда, а спрятаться негде, шаги приближаются, уже слышно, как когти царапают пол… Всё, что он может, это забиться в угол и съёжиться там, закрывая коленями живот, а руками ― рот. Не плачь. Не двигайся. Не дыши. Будет больно, потом нет. Тебе придётся иметь с этим дело, от этого никуда не деться.
Решётка отодвигается, капитан Оррелиоз заходит, останавливается, заносит руку ― всего лишь почесать затылок. Э, говорит он, ты чего? На него нельзя смотреть, но Йогар всё равно смотрит; капитан шагает ближе, ещё ближе, совсем рядом, опускается на колени: эй, ты в порядке, ты чего, ты чего, это же я; потом он длинной лапой стягивает с койки одеяло, и перед глазами не остаётся ничего, только темнота. Оцепеневший Йогар позволяет делать с собой всё, что угодно, поднять, укутать, он как-то понимает, что уже оказался у капитана Оррелиоза в объятиях, что сидит у него на коленях, мозг отказывается регистрировать дальнейшее, но дальше, в общем-то, ничего и не происходит, есть только слабые равномерные покачивания, сквозь толщу одеяла начинает пробиваться тихий долгий рык: р-р-р-р-р-р-р ― пауза ― р-р-р-р-р-р-р…
В одеяле становится жарко, но Йогар так и не рискует пошевелиться, время идёт, он дышит через раз, покачивание не прекращается, как и рык, и, кажется, он ещё жив. Определённо жив.
Капитан Оррелиоз сам слегка отгибает край одеяла, хей, говорит он, тш-ш, всё в порядке, он даёт возможность вздохнуть, у Йогара перед лицом мелькают его пальцы, но отдёрнуться уже некуда, и он просто зажмуривается. Его просто слегка прихватывают за щёку, и Йогар сначала даже не понимает, это больно или нет. Кажется, не больно, но настолько невыносимо, что ещё немного ― и Йогар сойдёт с ума. Он барахтается в одеяле, вываливается на пол ― нужно бежать, спрятаться, оказаться подальше, но на ноги встать он не в состоянии, а руки подламываются, колени разъезжаются, трясясь, как желейные, и когда он скорчивается на полу, а сверху снова прилетает одеяло, это почти что облегчение.
На одеяло ложится широкая мягкая лапа.
Карабаст, как быть-то, ну и дела, ты чего, я тебе ничего не сделаю, ты же меня знаешь, говорит капитан Оррелиоз как будто с трудом, я воин, а не палач, слышишь, давай, дыши, не забывай дышать. Лапа поглаживает его по спине, по затылку, давай, дыши, глубоко-глубоко. Перечить опасно, и Йогар трясётся на полу, пытаясь сделать вдох, но в груди всё сжато и получается только хрип и всхлипы, за рёбрами становится горячо и больно.
Ещё раз, просит капитан Оррелиоз, Йогар пытается как может, дыхание сбивается, жжение в груди нарастает, больно, ещё больнее, и наконец боль и ужас последних месяцев прорываются, и всё, что он может, это заливаться слезами, вздрагивать и хрипеть в попытке глотнуть воздуха.
У него не остаётся сил на стыд, да и вообще не остаётся сил, он позволяет капитану обнимать его, укачивать, урчать, страха больше нет, только пустота и безразличие. Ты там как? ― спрашивает капитан. Он вроде бы не собирается его убивать, а даже если собирается, то это уже не пугает.
Нрмльн, мычит Йогар, прикрыв глаза, и они молчат снова, лапа зарывается ему в волосы, перебирает, почёсывает, это ласка? это прелюдия к сексу? что это вообще? Он спрашивает другое: вы слышали? Ему не надо уточнять, что; восемь лет ― бедняга, вздыхает капитан Ореллиоз. Я не хотел, поясняет Йогар. А кто бы хотел? Простите меня, ровно говорит Йогар, я пытался это прекратить, но не смог, я никому не говорил, я никогда к нему не лез, просто так получилось, и я не смог это исправить, я… пожалуйста, не рассказывайте никому…
Я никому не скажу, тихо, но уверенно обещает капитан Оррелиоз, поправляет одеяло. Ничем его не проймёшь, даже тем, что кто-то столько времени облизывался на его парня, это странно, если бы он ещё знал, какие грязные мысли живут в голове, бессильно лежащей у него на груди!
Должно быть стыдно. Стыда нет.
Хочешь, пойду завтра с тобой, на разборки, предлагает капитан, они будут капать на мозги тебе, а я им? Йогар тратит ещё некоторое количество сил, чтобы выяснить, зачем и почему, капитан Оррелиоз путается в объяснениях, сбивается, выдаёт: ненавижу Империю! ― и становится ещё непонятнее.
Утром Йогар ненавидит себя глухой бессловесной ненавистью, трус, ничтожество, как ты посмел так себя вести, неужели не мог просто сразу подохнуть? Капитан Оррелиоз, который отлично выспался на полу, не разделяет его подавленности, ворча на порядки, отводит в кабинет Флайсора, и утро становится ещё хуже, потому что помимо самого генерала и коммандера Дженне туда является Каллус, который, очевидно, не спал как минимум ночь. Чтобы не смотреть на него, Йогар смотрит в стол, так что претензии Дженне воспринимает только на слух: мы старались, мы сделали всё, что могли, но очевидно, что у вас проблемы, мы можем помочь, позаботиться, но важно, чтобы мы знали о том, что вы с чем-то не справляетесь, а это ― этот нож ― зачем, почему? Мы же не должны заново объяснить вам правила, да?
Капитан Оррелиоз пока что молча сопит у Йогара за спиной, и страшно, что сопение взорвётся рыком. У меня всё в порядке, слабо отбивается Йогар, не поднимая глаз, я справляюсь, я согласен, если хотите объяснить мне ещё раз, всё нормально, я не против… Они слушают его жалкие оправдания, Каллус трёт глаза и заявляет: карабаст, это невозможно, вы вообще друг друга не понимаете, перевожу один раз ― у вас проблемы значит, что у вас проблемы, а не вы проблема, они правда считают именно так, учите разницу, Лист; помочь и позаботиться ― значит помочь, а не наказать, да, они часто говорят буквально то, что имеют в виду; объяснить правила ещё раз ― это, возможно, выдать их в письменном виде и ответить на вопросы, ничего больше, привыкайте, Лист. Теперь обратно: он буквально сказал вам, что не хочет быть проблемой, но неотвратимость наказания понимает и сопротивляться ему не будет, чтобы не сделать хуже; коммандер Дженне, надеюсь, принцип вы уловили, я слишком устал, чтобы переводить каждую фразу… Нет, не уловили, кто вас вообще куратором назначил?
Я назначил, говорит Флайсор, Йогар снова смотрит в поверхность стола, пока они там все спорят, спорят, и ему становится тошно, ещё тошнее, чего они тянут, в конце концов?
Лучше быстрее решите, будете меня пытать или отдадите в Империю, вмешивается он, и Каллус отнимает пальцы от виска, Дженне замолкает, а Флайсор становится вот совсем непохож ни на какого там дедушку. Лапища капитана Оррелиоза ложится Йогару на плечо: это ― кто ― тебе ― сказал? Скайберт Хайс, выдаёт Йогар, с перепугу мгновенно: тот представился, когда подсел к нему в столовой и завёл разговор первым. Когда это было? ― спрашивает Флайсор. Месяца два назад, а что? Их взгляды ему не нравятся, рык Оррелиоза пугает, ― почему вы просто не спросили у меня? ― восклицает Дженне, Каллус молча приподнимает бровь, как будто ядовитый ответ рвётся у него с языка; Скайберт Хайс солгал, сухо говорит Флайсор, и это будет иметь последствия; для него, уточняет Каллус.
Я назначаю себя куратором Листа, заявляет Оррелиоз, а вам, генерал, советую подумать о профпригодности вот этой вот штабной крысы, обидишь парня ещё раз ― башку оторву, понятно, пойдём, Йогар.
Всё оборачивается странным, заканчивается неожиданно. В коридоре капитан Оррелиоз смотрит, как из кабинета вслед за ними выбегает Дженне, и чешет затылок: упс, неловко вышло, говорит он, я вообще-то никогда куратором не был, только поручался, но с тобой другое дело, ты расслабься, парень, никаких идиотских отчётов, и забегай, если что, обо всём спрашивай, что непонятно, а вообще у меня, кроме миссий, есть другие обязанности, хочешь ходить ко мне на уроки, я тренирую народ, ну и всякое ещё по мелочи, а, ну как ты насчёт навыков ближнего боя, у вас-то так себе учат…
Йогар кивает, едва соображая, что челюсть надо и придерживать; он почему-то смотрит капитану прямо в глаза, но больше всего ему всё равно хочется оказаться подальше отсюда. Меня… не отдадут Империи? ― выдавливает он. Капитан оскаливается, мягко придерживает Йогара, чтобы не ударился об стену: хочешь, я из этого Хайса всю душу вытрясу? Йогар не хочет, капитан смеётся навстречу взгляду. Да ладно, говорит он, разве я страшный? Смотри, какой у меня нос прикольный, а ещё меня можно за ухом чесать!
Йогар не решается прикоснуться, и капитан делает вид, что и не предлагал, а с ножом ― думаю, что тебе можно, случиться может всякое, держи! Злополучный ножик снова падает Йогару в карман, тот не знает, что сказать, и тут дверь снова отворяется. Каллус смотрит на них ― на него одного ― так, что сердце проваливается в пятки. А ведь Флайсор не обещал молчать, и Йогар, холодея, так и замирает на месте, несчастный, выпотрошенный, совершенно обессилевший.
Он знает, теперь он знает, что теперь будет, когда он знает?!
Идите работать, Лист, сухо говорит Каллус, и это хуже, чем любые насмешки. Сам он, конечно, на службе сегодня больше не появляется; Йогар просиживает над справочниками по программированию весь день, стыд и страх постепенно укладываются в его душе во что-то, с чем можно попытаться существовать. Он знает, завтра Йогара ждёт презрение, холодное отстранение, ну разумеется, не будет же он отвечать на эту дурость хоть тенью взаимности, а может, пойти в степь, лечь там в траву и умереть, чтобы лот-коты обглодали его косточки? Хоть какая-то будет польза!
Ты чего мрачный, ты чего снулый, подпрыгивает Тисс, гулять идёшь, хочешь посмотреть, как строят новые дома, а погода какая, а я не одна, это тот пилот, про которого я рассказывала, мы типа как дружим! Навстречу Йогару шагает темноволосый парень, одетый просто, но с щеголеватым красным шарфиком на шее, протягивает руку: привет, я Ведж Антиллес, Тисс о тебе рассказывала, ну так что, идём смотреть дома?