Archive of Our Own

Chapter Text

Если кто-нибудь спрашивал, они отвечали, что путешествуют.

«Мы в дороге столько, сколько я себя помню», — говорил Хёнджин, кокетничая с очередным одноразовым незнакомцем. Приукрашивал, конечно. «Дорога» подразумевала, что есть пункт А и пункт Б. Некое направление, цель, финиш. На деле же в их многолетнем бродяжничестве не было ни структуры, ни места назначения. За столько времени они так и не обозначили себе никакого пункта Б. Была только далекая уже отправная точка, и каждый день, проведенный не там, являлся исчерпывающей самоцелью.

До того, как они познакомились, Чан ремонтировал подержанные тачки в оставшемся от отца гараже и жил на навар с перепродаж, кое-как сводя концы с концами.

До того, как они познакомились, Хёнджин принадлежал родителям, и этот опыт был настолько плачевным, что он не рассказывал о нем никому, даже Чану, а про шрамы любил выдумывать небылицы, каждый раз новые.

До того, как они познакомились, до побега, до всего этого, жизнь жила их, как ей того хотелось. Цепкая пасть системы, впившаяся в них гнилыми обязательствами, удерживала в плотном кольце рутины. Колледж в двух кварталах от дома, работа по знакомству, секс по пьяни, Сьюзен шерудит ложкой по дну алюминиевой кастрюли, выгребая остатки вчерашних макарон, ее родители остаются на ночь, жалобы на продавленный диван, вопросы про внуков, напомаженный поцелуй в щеку и пара купюр в конверте — на новый холодильник.

Существование.

Вырвать себя из этого, отсечь пуповину, ведущую к нормальности, стало благословением, даровавшим им то, чего у них никогда не было. Свободу.

Свобода, помимо прочего, означала спать на заброшенном складу на окраине города N. Город этот был ничем не лучше и не хуже любого другого из попавшихся им на пути. Они не делали различий и не запоминали названий, они как тараканы находили укромные места и обосновывались там, тут же присваивая себе каждый новый угол, каким бы неприветливым он ни был. Хёнджин пятнил стены баллончиками или, когда на них не хватало денег, дубовой малярной кистью. Называл себя художником. Оставлял за ними след из ветвистых узорчатых граффити, никогда не подписывая ни одно из них.

Чан дрался за деньги, в каждом городе находя какую-нибудь шайку, готовую сделать на бою пару ставок. Не всегда выходил победителем, но абсолютно всегда бился до конца, даже если это означало покалечиться в очевидно неравной схватке. Он бы лучше умер, чем сдался бы. И это даже не было преувеличением.

— Странно, что зубы целы, — Хёнджин сидел верхом, обхаживая его лицо вонючей спиртовой ваткой. Под ногтями была краска, за спиной, на гофрированной металлической стене — белоснежные цветы, собранные в букет лихими мазками. — Ты, кажется, глаз ему выбил. С концами… Жалко, молодой совсем.

По интонации было понятно, что никого ему не жалко. С лицом он закончил, но слезать не стал, а закурил прямо так, оставшись приятным весом на бедрах. Обратил к потолку сонную улыбку, пахуче выдохнул. Это была еще одна статья расходов. Самая обширная. Хёнджин не очень любил оставаться трезвым, и Чана вполне устраивало, что тот все время навеселе. Он перехватил маячащую перед лицом руку, ткнул себе в губы одну затяжку, и маслянистый дым свернулся в легких, расслабил, унял боль в разбитом лице.

— Красиво получилось.

Чан не объяснил, что говорит про рисунок, а совсем не про того несчастного, чей глаз, его стараниями, уже никогда не будет прежним. Но Хёнджин, кажется, и так понял. Позволил поймать лицо в ладонь, приластился как кот, боднул лбом. Под кайфом он становился улыбчивым и выглядел совсем-совсем молодо, как вчерашний школьник. Корочки на губах, вечные сизые тени под глазами и недовес, с которым они так ничего и не смогли сделать. Крошечный синяк на скуле, оставшийся с их последней перепалки.

Несмотря на все это, он все еще был очень красивый. Взбалмошный, неуправляемый. Ужасно потерянный, чертовски притягательный. Глаза цвета недавних слез. А если спросить, почему он плакал, то он не сможет вспомнить.

Воспитывать его было трудно. Но Чана трудности такого рода только заводили.

Когда он впервые увидел его, с истории со Сьюзен прошло всего две-три недели. Может, месяц. Наручные часы он выбросил почти сразу, а на календарь больше не смотрел, потому что не осталось ни будней, ни выходных, ни праздников, ни родственников, которых надо было бы с ними поздравлять. Хёнджин ошивался возле магазинчика, в котором Чан восполнял запасы лапши и сигарет. Пытался втюхать какому-то прохожему потертого вида мобильник. Одет он был прилично, на затылке хвост, под ногами брендовый рюкзак, а лицо как у самого последнего ободранца в городе. Сплошные ссадины и кровоподтеки, так и не разглядишь, что красавчик.

— Возьмете? Полностью рабочий, система свежая, только зарядки нет, — обратился он к нему, когда Чан сократил дистанцию.

Чан взял в руки телефон, покрутил его немного, а потом снова посмотрел глаза в глаза.

— Украл?

— Нет. Это подарок, — Хёнджин сразу ощетинился, отобрал телефон обратно и тут же перешел на «ты». Горе продавец. — Либо бери, либо проваливай.

— От кого подарок? — Чан улыбнулся.

— От родителей.

— А родители где?

— Сдохли, блядь, — огрызнулся Хёнджин и пошел прочь, напоследок неплохо приложив его рюкзаком.

Чана дернуло следом абсолютно инстинктивно. Так акула меняет курс еще до того, как сообразит, что учуяла кровь. По большей части, им двигал интерес. Но было еще кое-что. Совсем чуть-чуть, совсем неосознанно, он почувствовал слабость.

Ничейность.

— Чувак, отвяжись.

— Кто тебя так?

Чан держал дистанцию, не приближался, но и не отставал. Изучал шмотки, подсчитывая ценники. Прикид на парнишке стоил дороже, чем Чан в той прежней жизни зарабатывал за полгода.

— Хулиганы. Шпана, — съязвил Хёнджин, скорчившись в его сторону.

— Избили, а вещи оставили? Даже Версачи…

Он подцепил его воротник пальцами, дернул за шильдик, проверяя свою догадку, и отпускать уже не стал. Придержал за шкирку, как котенка.

А потом все произошло как-то разом. Чан даже среагировать не успел.

Удар локтем в нос был ослепляющим. Как будто кто-то кинул мозги в шейкер и хорошенечко встряхнул. По губам тут же потекло. Чан подался вперед, пытаясь достать уебка, расквасившего ему лицо, и тут же получил еще один удар под ребра. Воздух покинул тело, спазм затормозил его на несколько медленных болезненных секунд, в которые мозг судорожно планировал стратегию боя. Но не успел он замахнуться, как услышал тихое:

— Бля…

И сразу сменил тактику. Осел на колени, как будто силы покинули его, и даже закашлялся для верности, брызгая на асфальт собственной кровью.

— Черт побери, прости, прости… Только ментов не вызывай! — причитал Хёнджин, трогающий его за плечо беспокойными руками. Чан смотрел снизу вверх, изо всех сил стараясь не улыбаться. Мажорчик был у него в кармане. Он клюнул так быстро, даже делать ничего не пришлось, что это, кажется, было предначертано — другого объяснения у Чана не нашлось.

В той тяге, которую Чан почувствовал к Хёнджину в эту самую первую встречу, не было ни капли злого умысла. Не было даже корыстного интереса — он отлично справлялся в одиночку и не нуждался в компании, по крайней мере не в привычном смысле этого слова. Он просто увидел человека в беде. Потерянного человека. Что-то в образе Хёнджина, в его нервно бегающем взгляде, в дерганных движениях и искусанных пальцах вызывало желание позаботиться о нем.

Желание забрать его себе.

Когда кровотечение наконец прекратилось, небо уже основательно затянуло сумерками, а джемпер от Версачи — подсохшими уже красными разводами. Теперь не продашь — мысленно отметил про себя Чан.

Хёнджин назвал ему свое имя, теребя пальцем корочку ранки на лице. И хоть с тех пор прошло уже несколько лет, Чан так и не узнал ничего, кроме этого имени. У Хёнджина не было фамилии, не было документов. У него был десяток историй о том, что же случилось между ним и его родителями, и ни одной — правдивой.

Чан не лез с расспросами, безошибочно чувствуя, что за некоторые стены его пускать не готовы. Чан пообещал не вызывать полицию, а вместо этого предложил помощь с продажей барахла и повел его гулять по городу, все время ожидая, что богатенько одетый парень скривится, отмажется и сбежит. Но Хёнджин не сбежал. Хёнджин приперся следом за ним к заливу, у которого Чан провел последние пару ночей, примастившись к гигантской мостовой свае. Развесив уши, он слушал анархические монологи про гниль системы и зашоренность общества. Вел себя как подросток, которого впервые выпустили из дома. После первой банки пива раскраснелся и стал хохотать над каждой шуткой. После второй — свернулся на подстилке, подложив под голову свой рюкзак, и уснул. На улице. Повернувшись спиной к малознакомому мужику без определенного места жительства, которого сам же до этого и отмудохал.

Его простосердечность восхищала и ужасала одновременно. Чан смотрел на разлегшуюся на его спальном месте фигуру и думал, что это недоразумение не протянет на улице и недели. А еще о том, что отпускать его он никуда не планирует.

Чан его выбрал. И Хёнджин, всю жизнь кому-то принадлежавший, с готовностью это принял.

Долгое время между ними не было ни секса, ничего такого. Чан даже не думал об этом в таком ключе. Он просто принял к сведению простую и ясную, пришедшую откуда-то свыше мысль: Хёнджин — его, и не пытался дать этому никакого названия. К Хёнджину не подходило ни слово «брат», ни тем более куцое сухое «друг». Чан полюбил его как любят свою собственную руку, как неотъемлемую часть себя, и этому непоколебимому чувству не требовалось ни анализа, ни ярлыков.

До их первого раза он даже не подозревал о самом себе, что он по этой части.

Между ними всегда искрило. Оголенные несдержанные эмоции чиркали друг об друга, вспыхивали спичкой, и за какую-то жалкую секунду они могли расхохотаться или полезть друг с другом в драку. Так что в целом тогда не случилось ничего нового. Просто внезапно свернуло куда-то не туда. Вылетело на повороте.

Чан очнулся, когда раскаленное гибкое тело уже легло в ладони. Раскрылось, как цветок навстречу солнцу. Оно было податливым и бледным, алое расцветало под пальцами в касание, Чан вплавился в него близко-близко, и уже не отстранялся даже подышать, потому что разъединяться казалось чем-то странным, противоестественным. Волосы — тогда Хёнджин все еще был с волосами — путались в пальцах, он всхлипывал, тянул за тряпки, цеплялся как утопающий, отдавался и забирал разом, был повсюду, пах железом и позволял себе звучать так, как будто они стали любовниками не только что, а десятилетие назад.

Под потолком вяло вращался полудохлый вентилятор. Кажется, в тот раз они раскошелились на мотель, несмотря на благосклонное к бомжам вроде них лето. Жара, прокалившая город, лезла из каждой щели, скапливалась в той затененной комнатушке, как в консервной банке. Хёнджин сразу промок насквозь. Покрывало печатью осталось на его лице — это было слева, а справа был след от ладони и ржавое акварельное пятнышко возле лопнувшей губы. Чан проследил взглядом утонувшую в виске капельку пота, перекатился по скрипучей кровати, и уставился в потолок без единой мысли в голове.

Заполнившее до краев чувство обладания было абсолютным.

Хёнджин был его. Хотя Чан присваивал себе не так уж и много вещей — с тех пор, как он бросил свою крохотную квартирку и ушел бродяжничать, он как будто бы совсем разучился привязываться к вещам. У него был кнопочный мобильник, который мог держать заряд неделями, да горстка самого необходимого, упакованная в пропыленный дорожный рюкзак. У них даже тачки не задерживались. Хотя наличие машины сильно бы упростило им жизнь, Чан так не хотел тяготиться владением чего-то материального, что если им удавалось тиснуть какую-нибудь криво брошенную колымагу, они катались на ней пару дней, трахались на капоте, припарковавшись в какой-нибудь глуши, и тут же продавали ее. А на вырученные деньги устраивали пир. Чан позволял себе бутылку виски, а Хёнджин брал у местного барыги что-нибудь экзотическое. Устраивал трип, в котором к нему приходили новые гениальные творческие задумки. Чан всегда следил за ним в такие моменты. Отвлекал от страшных воспоминаний, если те вдруг лезли в его одурманенную голову, пел ему, баюкал его голову на груди, смотрел в космически-черные блестящие блюдца зрачков и наслаждался теплом своей собственной заботы.

То, что Хёнджин принадлежал ему, было также ясно, как-то, что солнце встает на востоке и садится на западе. Оставалось только периодически об этом напоминать.

Хёнджин был с ним счастлив. Но еще Хёнджин часто был не в себе. Эмоции, бывало, овладевали им так быстро и с такой силой, что он совершенно не мог себя сдерживать. Он творил много необдуманных и вредных поступков, часто действовал глупо или попросту опасно. Мог разрыдаться в пылу ссоры и расцарапать себе руки до алых разбухших полос. Или разозлившись начать угрожать Чану ножом. Или зафлиртовать в баре целую компанию мужиков, а потом отбиваться от них в сортире, с пеной у рта доказывая, что он не блядь. Одним словом, он был тяжелым человеком. Непослушным. Но во многом именно благодаря, а не вопреки этому, он Чану и нравился.

Наверное, сам формат их первой встречи задал тон всему их общению, но как бы не были они близки, драки все еще являлись для них обыденной частью взаимодействия. Чаще всего в этом не было ничего такого. Они даже не принимали их близко к сердцу и никогда не калечили друг друга по-настоящему. Немного помахаться было просто способом снять напряжение. Примерно как потрахаться, и часто грань между этими двумя процессами была в их случае довольно иллюзорна.

Но случались также и другие моменты. Когда Хёнджин по-настоящем злил его. Когда требовалось напомнить, кто тут главный. Натянуть вожжи контроля и смотреть, как он трепещет, признавая свое место в этой иерархии.

Такое случалось не часто, но каждый такой момент запоминался Чану надолго. Наполнял его такой силой и непоколебимостью, что он чувствовал себя не просто уверенным в себе — по-настоящему могущественным.

Чан бьет наотмашь. Тыльной стороной ладони — не больно, но унизительно, и в голове короткой яркой вспышкой проносится воспоминание.

Хотя быть может и больно тоже. На пальце кольцо, наверняка останется синяк, но это не имеет никакого значения, потому что они свободны, и нету соседей, которые донесут на него, нету законов, по которым его можно осудить. Он и есть закон.

Хёнджин на полу, на губах ни тени улыбки, в глазах липкий студень страха. Чан смотрит сверху вниз, наслаждаясь тем, что Хёнджин понял. Понял, что это не просто так. Понял, что это за дело и по справедливости, и что не время огрызаться в ответ, а время поджать хвост и стать хорошим.

Позже они обнимаются, и Хёнджин даже не плачет. Он просто затихает и смотрит с той самой сокровенной преданностью, которой они оба заслуживают.

Чан не садист. Ему просто важно быть лидером. Важно обладать контролем, которого ему так не хватало в той жалкой подобии жизни, которая у него была до этого.

Отца, тиранящего его все детство, не стало, когда ему было восемнадцать. Мама горбатилась за двоих, Чан поступил на ту единственную профессию, на которую смог выбить у любящего государства стипендию, и которую ненавидел всей душой. Совмещать работу и учебу было тяжело, но он справлялся. Он всегда был умным, прилежным, старательным. Послушным. Не задавал вопросов, не лез на рожон, одним словом — вписывался. И разве что самым краешком самосознания чувствовал, как где-то глубоко-глубоко внутри него натягивается тугая скрипучая пружина.

И после колледжа, и даже после того, как он смог утрясти кое-какие документы, и над въезд в отцовский гараж налепили не бог весь какую, а все-таки вывеску, и он стал, прости господи, бизнесменом. Даже тогда они продолжали ютиться с матерью в тех двух комнатках, под окнами которых постоянно орали кошки и ссали бомжи.

А потом они познакомились со Сьюзен. Чан и сам не понял, как закрутилось. Сьюзен была приезжая, рослая, хваткая девчонка, они неплохо сдружились, у ее родителей, оставшихся на родине, было кое-какое состояние, да и мама сразу ее одобрила. Судьба сама шла к нему в руки, оставалось только вовремя открывать рот и просить добавки.

Каким-то чудесным образом, мама тут же испарилась. Устроилась няней к богатеям, живущим загородом, и перебралась туда — воспитывать будущих властителей мира. И на ее место в квартирку перебралась его почти-что-будущая-жена.

Сейчас он даже затруднялся вспомнить, сколько после этого прошло лет. Воспоминания о том времени слиплись в один плотный комок, из которого торчали какие-то отдельные запомнившиеся ему моменты. Он и тогда постоянно забывал поздравить Сьюзен с годовщиной. А когда ссора из-за этого обрушивалась на него, не мог поверить, что пролетел, выскользнул из пальцев еще один целый год.

Пружина продолжала натягиваться. Он слышал ее скрип бессонными душными ночами, уставившись в тот самый потолок, который видел каждую божью ночь на протяжении всей своей гребаной жизни. Рано или поздно рванет — это он мало-мальски понимал. Но сильно ошибался с тем, куда именно оно выстрелит. Привычка быть пассивным наблюдателем собственной жизни была так сильна, что он скорее помышлял о самоубийстве, чем мог допустить мысль взять уже хоть что-нибудь в свои собственные руки.

День, когда наконец-то кончилось его жалкое существование и началась настоящая жизнь, день, ставший самым счастливым на его памяти, ничем не отличался от любого другого дня в этом рутинном круговороте. Он не запомнил и половины из того, что происходило с ним в той квартире, но этот момент, этот момент он помнил в настолько подробной тщательности, как будто в самом центре его сознания он выкристализовался в тот самый стержень, на котором держалось все его внутреннее «я».

Сьюзен что-то кричала ему, пахло стиркой — повсюду развешены ее мокрые трусы, на двери простыня в цветочек, ноет новый холодильник, купленный на деньги ее родителей. Она ждала от него ответа, а он молчал. А потом еле выдавил из себя:

— Иди к черту.

Он ударил ее. Она была слабее, она была женщиной, она была ни в чем не виновата и возможно, только возможно — это было самое страшное — немного его любила. А он ее ударил. Это оказалось так просто, как прибить квёлую после зимовки муху. Треск лопнувших запретов оглушил его, и Чан почувствовал, как подступает. Как будто сквозь его иссохшее, омертвелое естество поднимается поток живительной влаги. Он позволил этой энергии наполнить его до краев, прогреть легкие, собраться волнительной дрожью в животе, и когда попытался открыть рот, чтобы глотнуть воздуха, она взрывом хлынула наружу. Он рассмеялся так, как не смеялся никогда в жизни.

Вседозволенность жгла тыльную сторону ладони теплом ее щеки.

Чан посмотрел сверху вниз в остекленевшие от страха и непонимания глаза, а потом кинул в рюзак горсть вещей и ушел, чтобы больше никогда не вернуться.

То, что какой-то месяц спустя ему подвернулся именно Хёнджин, в самом деле было настоящей судьбой. Хёнджин немного походил на дикого зверя — диковинный и непокорный, жутко дорогой в содержании, скалящий зубы и защищающий территорию, но в конечном итоге все равно признающий хозяина. Ему требовалась опека и защита, Чану — кто-то, кто утверждал бы его авторитет. Это был союз, заключенный на небесах. И даже годы спустя в нем были любые эмоции, каких только можно желать, кроме одной — скуки. Скучно точно не было никогда.

Ссориться с Хёнджином было едва ли не приятнее, чем мириться. Иногда ему надоедало быть смирным и он начинал искать слабые места и там продавливать. Откусывать больше, чем ему полагалось. Начинал требовать и капризничать, устраивать истерики и подначивать, делать глупости, уходить с чужими, днями пропадать на каких-то богом забытых вписках. Чан не мешал ничему из этого, ни в чем его не ограничивал. В конце концов, он не был ни тираном, ни мамочкой-наседкой. Свобода была ядром его жизненной идеологии, и Хёнджин имел на нее такое же полное, как и он сам, право. Хёнджин должен был сам выбрать остаться рядом. Иначе какой во всем этом был бы смысл?

Так что Чан позволял ему вдоволь порезвиться. Использовать свою свободу, чтобы набить свои собственные шишки, вляпаться в передрягу, подсесть на какое-нибудь новое дерьмо. В такие моменты Чан держал дистанцию, оставался неподалеку и выжидал. Пружина натягивалась. Механизм, из-за которого он совершал все свои самые плохие поступки, приходил в действие.

Рано или поздно Хёнджин возвращался. Провоцировал конфликт, дерзил, нарывался. Как же приятно было ответить на этот вызов и медленно, методично сломать его. Завоевать заново. Стереть шелуху границ, уничтожить всяческое «он» и «я». Вцепиться мертвой хваткой и выдавить, выстрадать криками, ссадинами и болью великое всепоглощающее «мы». Наблюдать, как в глазах напротив гаснет огонь сопротивления и на его месте расцветает абсолютное, почти религиозная покорность, было сродни импульсу, направленному прямо в мозг, в самый центр удовольствия.

Чан смутно подозревал, что торчит на этом также, как Хёнджин на своих порошках, но уверял себя, что все еще контролирует ситуацию.

Плато, на которое они, помятые, израненные и изможденные, выходили после, стоило любых предшествующих неурядиц. Любовь неслась сквозь сердце, сквозь грудную клетку, грохоча, как поезд вагонами, оглушительная, заполняющая собой все видимое пространство. Окружающий мир уплощался, выступал картонной декорацией для того единственного важного, что происходило между ними. Слияние это было абсолютным. Они занимались сексом по три, по четыре раза за день. Хёнджин хохотал над ухом, скаля свои опасные, хищные зубы, спину жгла роспись царапин, матрас, из которого без конца лезли перья, пах сыростью и потом, грудная клетка вздымалась, как заклинившие мехи, пульс клокотал в животе, и во всем этом уже даже не было особенного физического удовольствия. Только желание вобрать в себя, подчинить, овладеть.

— Больше не могу. Все болит… — Хёнджин мазнул по лицу пьяным мутным взглядом, движения его были медленные, как у механической куклы с севшими батарейками.

Чан потянул его с себя, следом потянул презерватив. Приставший намертво латекс отлип со шлепком. Привычно погрузить член в вечно влажный податливый рот, положить тяжелую руку на затылок, старательно не касаясь покрасневшего уха. Хрящ на этом ухе он вчера самолично пробил прокаленной на зажигалке иглой. И вставил туда новую сережку — подарок, символ их долгожданного примерения.

Хёнджин расслабил горло, впуская совсем глубоко, ухватился слабыми пальцами за бедра и поднимал иногда чернющий расфокусированный взгляд…

Оргазм не шел. Так что Чан придержал Хёнджина за голову и перекатился, поменял их местами. Положил его на матрас, навис сверху, войдя до самого основания, и так остался. С садистским удовольствием наблюдал, как темные глаза проясняются, и чувствовал первый испуганный спазм в горле.

Он не отстранялся и не двигался, не пытался поскорее кончить. Мысли, завязавшиеся в пустоте сознания, вдруг унесли его куда-то не туда. Хёнджин больше не уплывал. Он замычал, наконец полноценно ухватившись за прочную нить зрительного контакта. Чан погладил его по лицу. Большим пальцем утер влагу со лба. А потом самую малость расслабил ноги, позволяя своему весу опуститься ниже, и Хёнджин замычал вновь. Выглядел он просто потрясающе и полностью принадлежал ему в этот момент. Своим телом, своим вниманием, всем, что в нем только было, он обращался к Чану и полностью от него зависел. Обожание сладкой судорогой сжало сердце. Захотелось признаться в любви, но вместо этого Чан сказал:

— Я убью ради тебя, ты знаешь?

Хёнджин не ответил. Еще бы, довольно трудно беседовать с членом в глотке.

Он судорожно дышал носом и еле-еле скреб пальцами по пояснице. Сопротивлялся не по-настоящему, а по инерции, вялыми остаточными импульсами. Так корчится в тарелке давно уже мертвый осьминог, в которого брызнули соевым соусом.

Глаза его закатились, нырнули под ослабевшие веки, и разглядев зарождающуюся в них влагу, Чан подумал, что если тот сейчас расплачется, то он наконец кончит. Но Хёнджин не расплакался. Он лежал расслабленно и замерши, даже горло перестало сокращаться, как будто примирившись с отведенной ему ролью. Он напоминал вещь. Чан тщательно пережёвывал удовольствие от лицезрения этой картины, чувствуя себя самым больным и самым счастливым ублюдком на свете.

К тому моменту, когда он наконец отстранился, ноги его затекли так, что он не чувствовал ничего ниже коленей. Каким-то чудом член все еще стоял. Он вытащил его, придержав рукой, и за ним потянулось несколько густых липких нитей слюны. Хёнджин не пытался ни что-то сказать, ни отодвинуться, только громко дышал, глядя в потолок. Так что Чан сжал кулак и подрочил в этот покрасневший распахнутый рот, выдавливая из себя последние крупицы сил.

Ни в юности, ни в студенчестве, ни с одной из своих предыдущих партнерш, Чан и помыслить не мог, что секс бывает таким.

Таким опустошающим, больным. Острым как шило, вогнанное прямо под ребра.

После такого они обычно подолгу молчали, давая друг другу пространство и время восстановить связь с реальностью. Чан докуривал пачку сигарет, слушая шипение умирающих бычков в банке из-под фасоли. Хёнджин всасывал в себя целый косяк, накуривался до полного остекленения, и мог проспать почти сутки, завернувшись в тонкое шерстяное покрывало с головой, как ребенок.

Чан оставлял его отдыхать, а сам шел в город, подзаработать немного денег. Вписывался в уличные бои или обчищал какого-нибудь доверчивого пьяного придурка в баре, который повелся на его показное дружелюбие и радостно прохлопал свой бумажник. Покупал продуктов и какой-нибудь очередной маленький подарок. В эти периоды затишья, когда они жили душа в душу, он не упускал ни одного повода побаловать Хёнджина, все еще падкого на все красивое и блестящее.

Насидевшись на одном месте, они снова двигались в путь. Ночевали в придорожных мотелях, брали попутки, резали сандвичи, устроившись прямо у шоссе, на отбойнике. И постепенно, очень медленно, идиллия утончалась, прорывалась то тут, то там мелкими бытовыми конфликтами, и цикл их отношений начинался заново.

***

В тот день, когда Хёнджин лишился волос, отрицать проблему его зависимости стало невозможно.

Когда они познакомились, наркоманом Хёнджин еще не был. Употреблять он начал уже при нем, и Чан во всех подробностях видел, как тот подсел. Сам Чан не очень-то любил терять контроль над своим сознанием и действиями, так что по большей части воздерживался. Но останавливать или каким-либо образом нравоучать Хёнджина он не собирался. Во-первых, это бы совсем не вписывалось в его парадигму абсолютной свободы. А во-вторых, и в этом он не любил признаваться даже самому себе, трезвый Хёнджин был намного менее приятным человеком. Менее управляемым.

Так что Чан, будучи человеком внимательным и чутким, сразу же заметил, когда разовый способ развлечься превратился для Хёнджина в базовую необходимость. Заметил и ничего с этим не сделал. Просто принял во внимание новую статью расходов.

По большей части обходилось без перегибов. Хёнджин выработал свою схему и довольно успешно придерживался ее, называя ее то биохакингом, то осознанным употреблением. Он нюхал одну утром, чтобы взбодриться, одну вечером, чтобы порисовать или потрахаться или сходить в клуб — завести там парочку одноразовых знакомств. Перед сном курил, чтобы уснуть. По праздникам, или если вдруг подворачивались хорошие деньги, или просто так, по настроению, вымучивал таблеток, или марок с нарисованными на них веселенькими картинками, или кристаллов, спрятанных в крошечную жестяную коробочку из-под лимонных леденцов. Хёнджин был жадным до удовольствия ребенком в теле взрослого человека, и Чан обожал его таким, какой он есть. Находил столько денег, сколько требовалось, находил нужные контакты, разделял его экстаз, когда тому было хорошо и ухаживал за ним, когда у того случались откаты.

Конечно, были и неприятные моменты. И перекрывосы начались задолго до того дня. Просто какое-то время все это было довольно легко игнорировать.

Как удивительно и сильнó умение человека привыкать к бесконтрольно ширящейся мере нормального.

То, что нос у Хёнджина постоянно кровоточил, моментально превратилось в повод для шуток. В раздражающую особенность, маленькую милую придурь его организма. Капать кровь начинала в самые неподходящие моменты, стоило ему лишь немного напрячься. Во время секса, алыми дорожками скатываясь по голому животу. Или во время еды, прямо в тарелку. Хёнджин матерился, затыкался салфетками, сетовал на сухой воздух, на давление, на слабые сосуды. Вел себя как ни в чем не бывало.

Часто Чану приходилось уговаривать его поесть. Особенно после того раза, когда он потерял сознание, пока они плутали по очередной промзоне в поисках ночлега. Хёнджин предпочитал носить кучу шмоток, и под всеми этими слоями ткани было не очень то и заметно, какой он на самом деле худой. И только распаковав его тело, сняв всю эту шелуху, Чан мог разглядеть эту осиную талию с синей паутинкой вен под тонкой как рисовая бумага кожей. Но даже это умудрялось превратиться в шутку. В хорошие моменты недовес помогал Чану носить его на руках или прижимать к какой-нибудь стеночке, удерживая за бедра в ладонях. В плохие — скрутить в захвате и с наслаждением выслушивать беспомощное злое шипение.

А еще денег с каждым месяцем не хватало все сильнее. Так что они придумали новую схему. Отправляли Хёнджина в клуб побогаче, а когда он цеплял какого-нибудь толстосума, Чан получал от него смску и прерывал свидание хуком справа и разъяснительной беседой, из которой следовало, что перепихона не будет, а деньги мы ваши забираем, спасибо большое.

В общем, Хёнджин был наркоманом. И хоть они не произносили этого вслух, но понимание этого факта висело в воздухе, как заряженное ружье на стенке, и неумолимо ждало своего выстрела.

Приступы паранойи случались у него и раньше, но никогда не заходили слишком уж далеко. До того раза, когда все наконец окончательно вышло из-под контроля.

Они ночевали на подземной парковке закрытого на реконструкцию парка развлечений. Охраны не было, Чан срезал цепь замка болторезом, и они обосновались в углу, выстлав пол деревянными паллетами, чтобы не сидеть на асфальте. Грели консервы на горелке. Пили газировку из собственноручно развороченного вендингово аппарата.

Хёнджин чертил третью, когда завязалась перепалка.

— Мне подсунули разбодяженный стафф, еще и ты лезешь со своими нравоучениями, — говорил он звенящим голосом и нервно дергал плечом, словно пытаясь отогнать назойливую муху.

— Надо убираться из этого проклятого города. Завтра же, — говорил он, меряя шагами одну и ту же диагональ между двумя маркированными столбами.

— Убери руки, сука, или я за себя не отвечаю, — говорил он, пока Чан пытался втолковать ему на ухо, что пора успокоиться.

Именно тогда, когда вместо того, чтобы послушаться, Хёнджин выхватил нож — тот самый нож, который Чан же ему и подарил — именно тогда Чан впервые по-настоящему испугался. Ситуация разогналась до сверхзвуковой за какие-то считанные секунды. Эмоции Хёнджина скакали одна к другой с такой скоростью, будто кто-то внутри него дергал за все рычаги разом. Он то угрожал ему, то принимался рыдать, руки у него тряслись, грудь ходила ходуном, а в глазах не было ни капли узнавания. Ни капли осознания, где он находится и что именно происходит.

Чан был так напряжен в ожидании, что он вот-вот полоснет его или себя самого, что когда Хёнджин вдруг собрал в кулак челку и быстрым безжалостным движением отсек ее, это оказалось для него такой неожиданностью, что он впал в ступор. Хёнджин бился в истерике, срезая с себя свои роскошные длинные волосы, как будто те были одолевшими его паразитами. И даже когда Чан наконец поймал его в кольцо рук, отбросил нож в сторону и кое-как удержал на месте, Хёнджин все продолжал молотить себя по голове и причитать. Бессвязно, однотонно, как заевшая пластинка:

— Сними их, сними их…

Та ночь была такой длинной, что Чану показалось, будто они провели в этой подземке по меньшей мере неделю. Хёнджину продолжало мерещиться всякое, Чан продолжал его успокаивать. Периодически он затихал, сухими немигающими глазами смотрел перед собой, его вечно красивое лицо вытягивалось, как у мертвеца, и становилось по-настоящему жутким. А потом его начинало трясти снова. Он спрашивал про людей, имена которых Чан слышал впервые. То со слезами на глазах умолял его отпустить, то вцеплялся с непонятно откуда взявшейся в этом тощем теле силой, и в его руках одежда Чана трещала по швам.

Чан продолжил сидеть и наблюдать, даже когда он наконец провалился в сон, больше похожий на обморок. Даже когда глаза перестали бешено вращаться под закрытыми веками, а пальцы обмякли и выпустили из потной хватки его руку.

Когда пришло время возвращаться в город, Чан на отрез отказался идти в одиночку. Отдал Хёнджину свою шапку и потащил с собой, хотя тот в кой-то веки не сопротивлялся и не упрямился.

Они обрили Хёнджину голову, запитав купленную за бесценок машинку от розетки на заправке. Чан смотрел в его горестное посеревшее от усталости лицо и думал о том, что они, наверное, открывают новую главу своей жизни, более здоровую, более светлую. Что если так рассудить, они отделались малой кровью, зато теперь-то Хёнджин наверняка завяжет. И все станет намного, намного лучше.

А потом Хёнджин провел ладонью по своей голове, глянул в грязное треснутое зеркальце и вдруг медленно так, основательно улыбнулся.

И лишь только Чан споткнулся об эту ядовитую ехидную улыбку, как сразу понял, что ошибся. И по поводу новой главы, и по поводу всего остального.

После той истории Хёнджин не завязал. Как и после многих других историй, случившихся позже. Но все-таки вместе со внешностью что-то круто поменялось и в нем самом. А может это Чан наконец перестал цепляться за давно уже истлевший образ юного богатенького паренька, которого он когда-то повстречал, и начал замечать того Хёнджина, в которого этот паренек превратился, скитаясь вместе с ним по стране.

Вместе с волосами из его внешности ушли последние оттенки нежности. Лицо острое, как заточенное лезвие, больше нечем было замаскировать. Вместо звенящего почти детского смеха — вечная ухмылка, стравленная в уголок рта. Вместо брендового прикида — какофония спизженных откуда-то шмоток, не по размеру и не в цвет, делающих его похожим на члена какой-нибудь уличной группировки. Бритая голова так приглянулась ему, что он продолжил ее поддерживать. Сам орудовал машинкой, сгорбившись буквой «г» в эмалированную раковину общественного туалета. По-собачьи отряхивался, закусывал зубами фильтр косяка, искал Чана в отражении и неприятно подмигивал.

С тех самых пор, как Чан сбежал, он впервые вновь не понимал, что делает. Все то счастливое время, проведенное бок о бок с Хёнджином в их мире без обязательств, правил и последствий, показалось не более чем прологом к тому пиздецу, который начался позже. Как будто закончилась триальная версия жизни, затянувшийся рекламный пробник, на девяносто процентов состоящий из усилителя вкуса, и началась жизнь настоящая, сырая, кровавая.

Они все реже задерживались на одном месте. Неосознанно бежали быстрее и быстрее, словно чувствуя, что реальность следует по пятам, как взявший их след убийца.

Центрифуга их отношений постепенно раскручивалась. Чана мутило от скорости, с которой события стали сменять друг друга. Моменты затишья и взаимопонимания становились совсем мимолетными, конфликтов стало так много, что не успевал он отойти от одного, как сразу падал в следующий. Чем больше Хёнджин творил хуйни и своевольничал, тем сильнее хотелось усилить хватку, отвоевать, удержать на месте расползающийся лоскутами контроль. То, что еще год назад было чем-то непозволительным, стало жестокой обыденностью для них обоих. Теперь Чан все чаще общался с ним в приказном тоне, с каждым днем все сильнее напоминая себе отца. Теперь Хёнджин почти не рисовал, оправдывая свои вечно трясущиеся руки гордым и глупым «творческим кризисом». Когда им все-таки удавалось поговорить по-человечески, они называли все происходящее черной полосой. И по закону любой черной полосы, проблемы поджидали их не только внутри, но и снаружи.

Они жили на улице вот уже несколько лет, но все это время, преимущественно благодаря своему кочевому образу жизни, умудрялись оставаться вне ее враждебной экосистемы. Банды, ночлежки, разборки, этническое разделение, дележка асфальта, ночные облавы, копы купленные и неподкупные, мигрирующие вдоль кварталов стайки проституток и их вооруженные сутенеры. Весь этот мир, целая отдельная вселенная со своими правилами и законами, спрятанная от обычных людей тенями переулков, была совсем рядом, но так и не поглотила их. Они сумели остаться вне игры, сохранить нейтралитет, потому что совсем не хотели встраиваться в новую систему в замен той, от которой они так старательно бежали.

Учитывая это, не было так уж удивительно, что за все это время они так и не обзавелись настоящим оружием. Чану хватало кулаков — став свободным, он обнаружил в себе страшную одержимость силой и тратил огромное количество своего свободного времени, которого у него как раз было в избытке, на тренировки. Хёнджин не расставался с ножом. Одним словом, они справлялись.

Пока однажды дуло пистолета не прижалось страшным ледяным поцелуем Чану меж бровей. И оказалось вдруг, что такому противопоставить ему совершенно нечего.

Отморозки пришли, пока они спали. Чан, кажется, пару раз успел прописать кому-то в жбан, Хёнджин бился как бешеный, загнанный в угол зверь и крыл их матерь кудрявым трехэтажным матом. Но на стороне противников было численное преимущество и пушки, так что очень скоро они оба стояли на коленях, а мудила, очевидно выступающий за главного в этой вонючей шайке, индюком выхаживал перед ними, разъясняя, как нехорошо заходить на "ихнюю" территорию.

Поняв, что они имеют дело не с членами враждебной группировки, а с двумя бесхозными бродягами, их быстро отпустили. И все же каким бы удачным не был для них исход этой ситуации, впечатление она оставила фантастическое. Давненько Чан не чувствовал себя настолько слабым, настолько беспомощным, и чувство это совсем ему не понравилось.

— Не может быть… Бля, наконец-то! Давно пора!

Голос у Хёнджина был восторженный. Лицо светилось, как билборд с неоновым слоганом «насилие — круто!». Ствол, который Чан держал в руке, был намного увесистее, чем он мог себе представить, и тяжесть эта грела душу приятным ощущением могущества.

Ему пришлось долго копить и неплохо поскитаться по злачным местечкам, чтобы выторговать себе эту пушку, но он уже чувствовал, что оно того стоило. Чан одернул руку, стоило Хёнджину только потянуться к оружию.

— Эй! Почему нет? Не жадничай!

«Потому что ты псих», — невысказанный ответ свернулся на языке. Чан сделал паузу, проглатывая его, а потом тщательно выговорил:

— Я запрещаю тебе его трогать. Ты меня понял?

Хёнджин по детски надул губы и глянул искоса, склонив голову. Помолчал, подыскивая аргументы, а потом на удивление покладисто ответил:

— Ладно.

И тут же продолжил, сделав до того блядское выражение лица, что оно неплохо бы смотрелось на обложке порно журнала.

— С пушкой ты такой горячий, просто пиздец.

— Надеюсь, использовать ее не придется. Это просто предосторожность, — объяснил Чан, немного смутившись.

Хёнджин подошел плавно, как в танце, все время держа зрительный контакт. Лизнул нижнюю губу, положил ласковую ладонь на шею. Он конечно же был обсажен, вопрос только — насколько сильно. Впрочем, это не имело такого уж большого значения, Чан все равно клюнул и с каждой секундой влипал все основательнее — в этот масляный игривый взгляд, в невесомый шелест дыхания. Его и самого заводила близость оружия. Земля под ногами вдруг стала не такая устойчивая, Чана повело вперед, свободная рука юркнула в глубины одежды Хёнджина, чтобы найти его талию, и на него тут же обрушился поцелуй, развязный и мокрый. Задушенные пошлостью мысли одна за другой скончались, пали смертью храбрых. Он весь, все его внимание обратилось в эту слюнявую возню, в то, как Хёнджин тихонечко простонал, когда Чан нашел его шею губами, как он плавился и гнулся в его руках. Они были на улице, еще и в черте города. Прятались от лишних глаз на дне высохшего каменного канала, замусоренного местной шпаной окурками и банками из-под пива. Не лучшее место, чтобы трахаться, но никто не мешал приставить Хёнджина к величественной металлической ноге, на которую опирался перекинутый через канал мост, сунуть руку ему в штаны и сурово по-спартански отдрочить.

Идея была здравая. Чан уже начал наступать, щемил его в нужную себе сторону, не глядя переступая валяющийся под ногами мусор. И тут Хёнджин вдруг выкрутился, отскочил и дернул из руки пистолет. Чан попытался среагировать, но пальцы только запоздало стиснули воздух. И только тогда он наконец понял, что его надули.

Неловкость за собственную глупость и ярость — яркая, молниеносная — изжогой опалили глотку. Рык прокатился по языку, утяжеляя голос:

— Верни. Хёнджин.

Но Хёнджин уже не слушал. Он носился со стволом в руках, как ребенок с новой игрушкой, как обезьяна с гранатой, и ни секундочки не боялся своей судьбы, которая настигнет его, когда Чан его поймает.

Чан переступил, прощупал баланс в ногах, и сделал один точный рывок, тут же ухватившись за потертую от времени куртку. Хёнджин залился смехом, как будто все это было какой-то глупой игрой в догонялки. Выкрутился, оставляя куртку висеть в руках бесполезной пустой тряпкой.

— Брось! Я же только посмотреть!

Чем больше он веселился, тем сильнее Чану хотелось его удавить. Кровь в жилах закипала, механизм, отвечающий за выработку жестокости, набирал обороты. Он вновь ринулся следом, и совсем скоро Хёнджин, вырывающийся, шалый, был у него в руках. Борьба была какой-то глупой и беспорядочной, толком не похожей на настоящую драку. Чан разок получил в ухо, тут же до вскрика сжал в руке подвернувшееся запястье, а Хёнджин все продолжал скалить зубы в чокнутой, безумной улыбке, и изо всех сил тянул прочь руку с зажатым в ней пистолетом.

Чан так и не понял, была ли это случайность. Или Хёнджин просто почувствовал, что проигрывает, и в его дурной голове это показалось хорошим способом добавить себе очков. Но в следующую секунду случился выстрел.

Грохот взорвавшегося пулей ствола был оглушительным настолько, что ощутился не как звук, а как удар по барабанным перепонкам. Все вдруг замерло. Время повисло в воздухе, как будто планета ненадолго прекратила свое вращение. Чан не слышал даже собственного дыхания. И он, и Хёнджин, который, кажется, охуел не меньше него, стояли сцепившись и ждали, когда ступор прекратится. Чан порыскал глазами и сразу увидел выщербину на каменной плите пола в том месте, куда пришелся выстрел. А потом с тихим ужасом проступило осознание, что пуля срикошетила.

Пуля срикошетила хуй знает куда.

И тогда его наконец отпустило. Звуки вернулись, как будто кто-то длинным плавным движением выкрутил микшер, запустив обратно все: гул города где-то вдалеке, шум крови в ушах, взбалмошное рваное дыхание Хёнджина.

Их взгляды пересеклись. И тут же не сговариваясь, не произнося ни слова, они оба рванули прочь, чудом сообразив подхватить валяющиеся на земле сумки.

Они бежали и бежали, пока ноги не начали гудеть. Чану казалось, что сама земля толкает его вперед, а в свистящем ветре слышались полицейские сирены. Иногда Хёнджин отставал, и тогда Чан хватал его за руку, подбивал ладонью меж лопаток, заставлял двигаться дальше. Они миновали иссушенную часть канала. Дальше начиналась мшистая поросль, а за ней смрадная мелководная запруда — жалкий остаток того, что когда-то было полноценной речкой. Каменные плиты под ногами сменились песком. Впереди маячил порт, ощетинившийся в низкое хмурое небо металлическими стрелами грузовых кранов. Край города. Дальше бежать было некуда.

Хёнджин затормозил, постоял пару секунд, захлебываясь воздухом, и вдруг упал на колени, как будто его подстрелили. Пистолет Чан выхватил у него еще тогда, на старте, и прямо на ходу запихал его себе за пояс на пояснице. Так что ничто не мешало настигнуть его, развернуть к себе лицом и, основательно прицелившись, нанести выверенный отточенный удар. Удар, предназначенный для настоящих серьезных противников, не для Хёнджина. Удар, которым можно было лишить кого-нибудь глаза или выбить пару передних зубов.

Хёнджин попытался отползти, загребая песок ногами, но Чан присек это, сел сверху, зафиксировал. Под опускающейся пеленой мелькнула последняя страшная мысль: он не остановится. А потом в голове окончательно опустело. И рука замахнулась вновь.

Боль, жгучей полосой прошедшая от того места, где когда-то, миллион лет назад, были наручные часы, до самого локтя, ощутилась как отрезвляющий глоток воздуха. Разлетевшееся фракталами внимание снова сконцентрировалось в реальности, и Чан увидел багровое от нехватки кислорода лицо под своими ладонями и воткнутый в предплечье нож. Хороший, красивый боевой нож, который Чан подарил Хёнджину, чтобы тот мог защитить себя от всяких уродов.

Чана откинуло назад, он разжал руки, возвращая Хёнджину способность дышать. Песок под левой ладонью тут же намок от крови. В виске пульсировало с такой силой, как будто он вот-вот ослепнет от напряжения. Хёнджин перекатился на бок, зашелся ужасающим кашлем, а потом долго лежал, скрутившись, и приходил в себя. Чан смотрел на него, чувствуя приятную слабость от потери крови, а еще липкое отвращение к самому себе и думал, что если Хёнджин сейчас решит уйти, то он не станет его останавливать.

Нет, в самом деле, Хёнджину совершенно точно стоило уйти. Мысленно он почти молил об этом.

— Надо промыть рану, Чанни, — прохрипел Хёнджин и медленно, неуклюже сел. — Я этим ножом хрен знает где ковырялся.

Чан проследил взглядом синяки у него на шее, выученную улыбку на самом краюшке разбитого рта, грустные протрезвевшие глаза. И понял, что тот принял неправильное решение.

***

Жизнь продолжалась, как бы Чану не хотелось, чтобы все это встало на паузу. Дни сменяли друг друга медленные, тягучие. Осень с каждым днем все сильнее холодила воздух, ночами теперь приходилось разводить огонь, чтобы не замерзнуть. Пришла пора искать место для зимовки, если они не хотели застать первый снег на улице. С пистолетом Чан не расставался, но Хёнджин больше и не пытался к нему лезть. И вообще он весь как-то присмирел. Можно даже сказать, затих…

Было бы в пору радоваться, что все немного угомонилось, что прекратились бесконечные ссоры, а жизнь встала на проторенные рельсы. Но было в этом замирании что-то безрадостное. Что-то тревожное.

Способ немного встряхнуться, порадовать приунывшего Хёнджина подвернулся в одном из привычных ночных обходов, пока Чан прочесывал новые кварталы, опухолью выросшие на городе с внешней стороны окружной дороги. Кое-где здесь все еще кипела стройка, остальные же дома только начали расселять, и многие из них стояли запечатанные, темные, нежилые. Но по-настоящему крутая находка располагалась в центре района. Плоское как блин одноэтажное здание торгового центра, окруженного пустынными полями парковок. Растяжка над входом обещала скорое открытие, а сигналка — сигналка не работала. Не веря собственному счастью, Чан пробрался в пустующую комнату охраны и с восхищением обнаружил, что камеры еще не подключены. По большей части, торговый центр пустовал, но некоторые магазины уже наполнили товаром, так что это стечение обстоятельств стало настоящим подарком.

Он привел сюда Хёнджина на следующую же ночь. Они гуляли по длинным пустынным коридорам, чувствуя себя последними выжившими на Земле. Даже Хёнджин наконец разговорился. Совершил набег на магазин одежды, разделся прямо возле вешалок, сверкнув ребрами, и выбрал самую кричащую рубашку из возможных. Потом пошатался вдоль рядов еще немного и дополнил образ шубой, делаясь похожим на цыганского конокрада.

Давно у них не бывало ничего настолько похожего на настоящее свидание. Чан щурился, млея от нежности и любви. Впервые за долгое время он как будто заново вспомнил, с чего у них все начиналось. Ради чего все это затевалось. Вернулось то самое вкусное, окрыляющее чувство свободы, а еще чистое, не выпачканное ни в каких сложных наслоениях желание оберегать и заботиться.

— Ух ты… — сказал Хёнджин, как вздохнул. И широко-широко распахнул глаза, как будто лицезрел настоящее чудо.

Посреди темного торгового зала, на свежем белом постаменте, стоял сияющий голубой аквариум. Как будто кто-то вырезал кубик моря и поместил его в это безлюдное, пахнущее пластиком пространство. Не то серое вонючее море, которое следовало за ними, пока они скитались по прибрежной промзоне. А настоящее, правильное. Насыщенно-синее, цветное, пестрящее кораллами и рыбками. Море из снов.

Они надолго замерли у этого аквариума. Стояли по двум сторонам от стекла, Хёнджин следил глазами за плавающими в воде рыбками, Чан смотрел на него, и сердце у него щемило от того, как плохо он выглядел.

— Им не скучно? — задумчиво спросил Хёнджин, присаживаясь на корточки. — Всю жизнь на одном месте…

— Не знаю, — честно ответил Чан.

Момент тянулся и тянулся, словно Хёнджину грустно было уходить отсюда. Идея пришла сама собой.

— Хочешь, заберем себе?

— Что? — он тут же оживился, наивно захлопал глазами. — Как мы его утащим?

— Не аквариум, — рассмеялся Чан, — рыбку. Там по дороге хозтовары были. В банку зачерпнем, и с собой. Если обещаешь вовремя кормить.

Хёнджин вскочил на ноги, радостно кивая.

Всю дорогу до лагеря он сиял.

— Как думаешь, это тупо — давать имя рыбе?

— Почему?

— Ну, это же рыба. Она же не понимает. Она нас даже наверное не слышит…

— Дай ей имя, чтобы самому было приятно. К тому же, нас теперь трое. Не будем же мы ее все время звать просто «рыба». Вот уж что действительно тупо.

— Тогда пусть будет Суи. Она такая кроха, что и имя должно быть крошечным. К тому же, мы даже не знаем, мальчик это или девочка…

— Хорошее имя.

Хёнджин немного помолчал, а потом тихонечко добавил:

— Я думаю, что девочка…

Давно он не выглядел таким заинтересованным, таким живым. Чан любовался, размышляя, что, наверное, каждому нужен кто-то, о ком можно заботиться. Кто добавлял бы смысла в их лишенную всяческих ответственностей жизнь.

Свидание получилось таким замечательным, что тревога наконец отступила, и на ее месте расцвела надежда. Согревающая вера в то, что все-таки все будет хорошо. Наполнившись ее спокойствием, Чан уснул. И спал так крепко, как не спал задолго до этого.

***

За ночь пустой ангар, в котором они свернули себе гнездо, наполнился холодом. Тяжелым, парализующим. Реальность проступала сквозь него неохотно, какими-то рваными клочками. Сознание то прорывалось из-под толщи сна, выхватывало стылые в обрезанных перчатках пальцы, лучик света, просочившийся в дырочку в стене, запах промышленного масла. То уплывало обратно, в глубокое блаженное небытие. Первым, что полноценно появилось, осозналось в этом спутанном состоянии, была она. Плавающая кверху брюхом рыженькая рыбка в большой стеклянной банке. И только потом пришло понимание, что больше никого рядом нет.

Чан сел, пропустив по телу дрожащую волну озноба. Хёнджина не было. Были остывшие останки костра, куча вещей, приваленная к столбу, пустое развороченное спальное место. Банка с дохлой рыбиной. Спал Чан в одежде, так что он просто не глядя вставил ноги в ботинки и двинулся вглубь ангара. Все нутро скручивалось противоречивым чувством, которое то ли требовало ускориться, то ли подсказывало, что идти туда не стоит.

Брошенные за ненадобностью ржавые контейнеры, груды щебня, невысыхающие лужи в тех местах, где прохудилась крыша — привычный для них тип локации. Если бы глаза Чана, нюх Чана, если бы весь он не был натаскан находить Хёнджина в любых обстоятельствах за секунды, он бы, наверное, не заметил его. Пропустил бы как часть этого грязного безжизненного пейзажа, настолько его скорчившееся неподвижное тело слилось с окружающей его действительностью.

Хёнджин сидел спиной к нему, опустив голову в колени, так что первым делом Чан подумал, что он плачет. Но когда Чан положил руку ему на плечо, и тело качнулось, как плохо закрепленное чучело, сразу стало понятно, что что-то не так.

Хёнджин встрепенулся, как будто его разбудили, загнанно, воровато глянул испуганными глазами и попытался закрыться, спрятать что-то у себя на груди. Чан повернул его, взялся за плечи обоими руками и наконец увидел. Почерневшие от влаги джинсы, перепачканную рубашку и руки. Убористые кровоточащие порезы. Десятки алых линей.

Что-то внутри скрутилось тугим узлом ужаса, сердце безжалостно толкнулось в глотку. Мысли посыпались одна за другой, как рушащийся на голову потолок: не смертельные, не смертельные, не смертельные… Зачем он это сделал? Как я это допустил?

— Отвали, — устало плюнул Хёнджин.

Побелевшие губы. Красный развод на подбородке.

Чан беспомощно шевелил ртом, не в силах сформулировать ни одного подходящего слова, водил руками в воздухе, боясь лишний раз дотронуться.

— Наказывать будешь? — с вызовом бросил он, как будто поторапливая поскорее с этим закончить. Насадил на свой враждебный взгляд, как на пику.

— Зачем? — кое-как выдавил Чан.

Хёнджин раздраженно цыкнул, как будто все это ему жутко наскучило. Отмахнулся вялым движением, на мизинце вызрела и сорвалась вниз густая капля крови.

— Суи умерла, — невпопад сказал Хёнджин. Прислонил голову к столбу, посмотрел куда-то мимо, как будто сам с собой разговаривал. — Надо было ее там оставить.

— Тебе нужно в больницу?

Интонация почему-то получилась вопросительная. Чан продолжал барахтаться в этой отвратительной сцене, не находя опоры, не находя ответов, что делать дальше. Мозг судорожно подыскивал следующий шаг: спирт, бинты… Бинтов остался последний моток, а вдруг не хватит?

— Мне нужно, чтобы ты отъебался уже наконец.

Чан позволил ему подняться, не удержал и не остановил, это почему-то даже не пришло ему в голову. Он чувствовал себя таким беспомощным и потерянным, как будто что бы он не предпринял, это сделало бы только хуже. Когда он позже вспоминал эту ситуацию, ненависть к себе, к своему бездействию и своей слабости, скрутила его с такой силой, что он сжал в кулаке зажженную сигарету, и та оставила в ладони мерзкий незаживающий ожог.

Если бы он только смог найти в себе тогда несколько ласковых слов, если бы он отвел Хёнджина к лагерю, подлечил ему руки и пообещал бы нового питомца, все могло бы сложиться по-другому.

— Пойду погуляю, — сказал Хёнджин, кое-как натягивая куртку на липкие окровавленные руки.

Многие порезы уже перестали, хотя с пальцев все еще капало. Чан не знал, как долго он просидел здесь в таком состоянии.

— Пойдешь за мной — тебя тоже порежу, — очень спокойно предупедил он. И шатнулся за поворот.

В голове как будто галдело тысяча голосов одновременно. «Это ты его довел», — говорил один, «ему лечиться надо», — наседал другой, а еще один, самый громкий, твердил: «иди за ним, иди за ним, иди за ним».

Но Чан стоял посреди всего этого как истукан и не мог пошевелиться. Чтобы хоть как-то себя успокоить, он перекричал все мысли в голове и сказал себе: «к вечеру он вернется, и мы что-нибудь придумаем». Хёнджину придется вернуться. На улице близится к нулю. Без денег, без вещей — куда он пойдет? Чан рассуждал здраво.

Чан не видел его всю следующую неделю.

***

Хёнджин и раньше, бывало, уходил. Вот только в этот раз все было совсем по-другому.

Воздух пропитался привкусом чего-то настоящего, непоправимого. Хёнджин не взял с собой телефон. Он не взял вообще ничего, даже зажигалку оставил валяться в кровати. Оставил все в таком виде, как будто отлучился на минуту и вот-вот вернется.

Чан не находил себе места, разрываясь между желанием ежеминутно прочесывать город и желанием караулить в лагере на случай, если тот возвратится за вещами. Время волочилось через эти ужасные дни какое-то ужасно медленное, молчаливое, тихое, как будто вместе с падающей температурой замедлялись и все остальные жизненные процессы. Сна не было. Иногда Чан проваливался куда-то прямо так, сидя у стеночки с торчащей в пальцах сигаретой. А потом ронял взгляд в маленький экранчик телефона и видел, что телепортировался на несколько часов вперед. Чан искал его по их старым укрытиям, по тусовым улицам, спрашивал про него в барах и у барыг, и нигде его не находил. Город, как на зло, был здоровым, людным. Затеряться в таком было проще простого.

На излете недели появилась мысль, что Хёнджин, возможно, уже не вернется. Что может быть он плюнул на все и поехал домой. Странное удовлетворение от этой мысли мешалось с упрямым желанием рвануть следом. Только вот куда это — следом? Чан даже не знал наверняка, что тот город, в котором они познакомились, был для него родным.

Мобильник зазвонил ночью. Пока Чан пребывал в своем не-вполне-сне, туго, до самого носа, затянув капюшон. В начале даже показалось, что померещилось — такое уже было пару дней назад, когда он спутал звонок с пиликаньем проезжающей мимо поливалки.

Наконец Чан смог вытащить телефон из кармана, вложил его в моментально вспотевшую ладонь, вдавил непослушным пальцем кнопку и какое-то время слушал тишину в динамике, безошибочно зная, что это он.

— Эй, — позвал Чан.

— Привет, Чанни. Заберешь меня?

Голос на том конце провода был слабым, почти прозрачным, как будто его размыли дождем.

— Где ты?

— В подземке, недалеко от вокзала.

Хёнджин назвал станцию. А потом спросил как-то несмело, как будто это не было само собой разумеющееся:

— Придешь?

— Дождешься? — отразил Чан, не желая проговаривать очевидного.

В трубке глухо засмеялись.

Он бежал, стиснув зубы и сжав кулаки. Кроссовки скользили по свежевыпавшему снегу, первому в этом году. Ногти впивались в ожог на ладони, и эта тоненькая ниточка боли помогала держать концентрацию. Сердце качало кровь, как промышленный насос, ноздри раздувались, промывая легкие студеным воздухом. Чан пробежал пол города, не сделав ни одной остановки. Влетел в пасть подземного перехода, как в бездну, перепрыгивая по четыре ступеньки разом.

Стены тут были такие грязные, как будто их не чистили лет десять. Желтые болезненные лампы вдоль потолка. Старомодный телефонный аппарат, сверху донизу уделанный маркером. А прямо под ним — бездомный, больше напоминающий бессвязную груду грязной одежды.

Свободный человек. Хозяин своей жизни.

Самый обыкновенный бомж.

— Салют, — сказал свободный человек, когда Чан подсел рядом.

Чан разглядывал его, пытаясь понять, что с ним приключилось, и не мог поверить своим глазам. Если бы ему точно не сказали, где искать, он бы никогда его не узнал.

— Как ты? — вопрос был дебильный, но ничего лучше у него не нашлось.

— Паршиво, — признался Хёнджин, безостановочно улыбаясь.

— Расскажешь, что случилось?

— О таком в приличном обществе не рассказывают.

И как будто кто-то вдруг надавил на гнойник, и из него брызнуло, Хёнджин рассмеялся. Рваным лязгающим голосом.

— Если кто спросит, отвечай, что давал за дозу, — он продолжал посмеиваться, продолжал делать вид, что говорит что-то смешное, хотя голос и слабел с каждой секундой. — Это уже совсем дно, да? Кто же знал…

Чан подался навстречу, позволил ему ухватиться, ткнуться лицом в грудь в неловком подобии объятий.

Слова Хёнджина словно проходили сквозь плотную вату, толпились в центре анализа информации и дальше двигать не хотели. Чан посмотрел на дырчатое, без единой сережки, ухо, и как-то неловко, как незнакомца, погладил его по голове. Почувствовал, как там, внутри его тела лопается струна иронии.

Звуки, слабо уже похожие на смех, затихли, как будто их загнали в угол, и Хёнджин слабо задушенно пропищал:

— Я не хотел, Чанни…

— Тихо, тихо… — сказал Чан, хотя Хёнджин и так был тише некуда. Чан обнял его по-нормальному, как будто пытался его всего целиком спрятать внутри себя. Он уже не был уверен, что хочет слышать подробности. Но все-таки Хёнджин продолжил, беззвучно содрогаясь где-то в глубине комка из их рук.

— Их было трое. Я ничего не смог сделать.

Чан зажмурился. Задраил все шлюзы, чтобы ничего не видеть, не слышать и не чувствовать. Ухнул в абсолютный вакуум собственной головы и с ужасом наблюдал, как в самом центре этой пустоты вспыхивает и разгорается.

А потом кто-то спросил как будто издалека, как будто со стороны звуком его собственного голоса:

— Ты запомнил адрес?

***

Кирпичная пятиэтажка. Без лифта, без консьержа, с дырой во входной двери на месте окошка. По бокам ее теснили новенькие жилые небоскребы, и как эту дыру до сих пор не снесли оставалось загадкой. К тому моменту, как Чан наконец добрался сюда, уже давно рассвело.

Они потратили кучу времени на то, чтобы доставить Хёнджина в лагерь. Ноги у него заплетались, он почти висел у Чана на плече, кривил лицо и без конца повторял: «нормально, нормально…». Он спрашивал, есть ли у них немного денег, чтобы снять где-нибудь комнату. Он мечтал о душе, мечтал лечь в настоящую кровать. Но Чан медленно, целомудренно поцеловал его в лоб и пообещал, что все это они обязательно сделают, но немного позже. Нужно только подождать, пока он вернется.

— Не надо. Чан… — попросил Хёнджин, уронив в него испуганный взгляд.

Чан посмотрел на его пятнистую от синяков шею, на драные, в трещинку, губы. И очень спокойно повторил:

— Я скоро вернусь.

Спокойствие было абсолютным. Стерильным, ледяным. Как в морге.

Машина, адский механизм, набравший обороты в его душе, никогда не работал так слаженно, никогда настолько уверенно не вел его к цели. Это уже не было какой-то одной лопнувшей от эмоций пружиной, не было случайным импульсом. Заостренное внимание выхватывало каждую мелочь из окружающего его пространства, мышцы собранные, напряженные, как будто готовились к прыжку.

Чан поправил платок, перевязанный поперек лица. А потом постучал и сделал шаг в сторону, выходя из поля зрения дверного глазка.

Из-за двери что-то крикнули, а потом все вновь стало тихо. Так что Чан постучал еще раз.

— Я сказал: пшел на! Ты время видел?

Высунувшаяся из проема голова была сонная, уродливая, перекошенная. С редеющими волосами в самом центре намечающейся залысины.

Переломать лицо на такой голове было одно удовольствие.

Он протащил голову внутрь квартиры. Все остальное, что крепилось к этой голове, волочилось следом, собирая углы. Оказавшись в гостиной, Чан оценил обстановку. Взгляд выхватил скрученные купюры, шприц в центре отвратительно выглядящего пятна на ковре, эстакаду пивных бутылок и истыканную окурками пепельницу. В глубине комнаты, на огромном брюхе брошенного на пол матраса зашевелилось сонное тело. Еще одно в одних трусах лежало на диване и огромными глазами смотрело прямо на него. Голова, которую кулак Чана держал за волосы, захлебываясь кровью и слюнями что-то нечленораздельно вещала. Про какой-то долг, про следующие выходные… Чан и половины не разобрал. Чтобы прервать эту какофонию, он еще раз хорошенько приложил эту голову лицом в пол, и для верности придавил сверху коленом.

— Был тут у вас парень. Молодой такой, бритый. Припоминаете?

Под коленом брыкалось и мычало. Тело на диване подскочило и начало громко, с вызовом плеваться:

— Этот нарик? Да он сам пришел!

— Припоминаете, значит…

Чан перехватился поудобнее, поймал в захват руку, надавил, пока не уперся в предельный для сустава угол, а потом навалился всем своим весом и давил до тех пор, пока не послышался хруст, а голова не заорала.

— Ты че творишь, мужик? — крикнул тот, что с дивана. За его спиной вырос еще один, и вместе они явно чувствовали свое превосходство. — Нах он тебе сдался, он же конченный? Еще и юзанный, к тому же.

— Ошибка, — цыкнул Чан и вытащил из-за пояса пистолет.

Двое попятились. Чан многое бы отдал, чтобы еще раз посмотреть на то, как быстро схлынула спесь с их лиц. Он слез с тела, которое крепилось к разукрашенной им голове, и оно поползло в сторону, противно подвывая над рукой. Звук этот раздражал, так что Чан замахнулся и изо всех сил приложил его рукояткой пистолета. Голова откинулась, с грохотом рухнула на загаженный столик и отключилась.

— Бля, да уймись! — завопил полуголый и выставил вперед руки. — Говорю же, мы его силой не тащили! Да и вообще, мы его кормили, дурь давали. Честный обмен!

Чан до щелчка повел головой, не спеша переложил пистолет в левую руку, и сделал рывок.

Избивать болтливого оказалось еще приятнее, чем первого. Этот был щуплый, патлатый и от первого же удара расплакался, как пятилетка. В начале он вскрикивал и выл, а потом замолчал, и удары стали немыми, гулкими. Как будто нога Чана врезалась во что-то неодушевленное. В мешок, набитый мясом.

Третий все это время стоял в углу, притихший. Впавший в раж, обезумевший от собственного могущества Чан на короткое мгновение даже забыл про него. Но когда Чан наконец закончил, и стоял, согнувшись, восстанавливая сбитое дыхание, тот подал голос. Медленно, растягивая слова, произнес, как будто иглу в мозг вставил:

— Этот парень — обыкновенная уличная шалава. Я таких пачками ебу. За дурь перед кем угодно ноги раздвинет.

Волна гнева была удушающей настолько, что на мгновение у Чана потемнело перед глазами. А потом он увидел тяжелую тупую головку бейсбольной биты в сантиметре от своего лица. И каким-то лишь чудом, каким-то дернувшим его инстинктом, успел кинуться в сторону.

Удар просвистел мимо, Чан оступился, запнулся о лежащее у него в ногах тело, а противник уже замахивался снова. В последний момент удалось отступить к дивану. Бита врезалась в пол, человека повело, и воспользовавшись этой секундной заминкой, Чан подсек его под колено. Мужик споткнулся, Чан настиг его, помог прилечь, с утробным рычанием навис сверху. Адреналин клокотал в венах, пульс выдавал все сто семьдесят, в руках было столько силы, сколько не было никогда в жизни. Рукоятка пистолета потная, раскаленная, горячая — как продолжение ладони. Он приставил дуло к шее ублюдка, вогнал в мягкое под самую челюсть. Он не собирался стрелять. Он просто хотел посмотреть, как ужас и капитуляция зародятся в этих наглых глазах.

Но вместо того, чтобы ужаснуться и капитулировать, человек прошипел сквозь безумную кривозубую улыбку:

— Ты же не сядешь ради шлюхи?

И прямо как в тот раз, на дне высохшего канала. Прямо как в той глупой потасовке с Хёнджином.

Чан так и не понял, был ли выстрел случайностью.

***

Рюкзак, в котором помещалось все добро, которое только было у Чана, вся его скромная портативная жизнь, был тем самым, с которым он несколько лет назад ушел из квартиры, в которой вырос. За все это время ему так и не пришлось его заменить. Чан хорошо ухаживал за своими вещами. У него была собственная система хранения, которая позволяла выжать максимум из доступного ему пространства. Обычно на сборы уходило массу времени, но Чану было важно, чтобы все, каждый маленький предмет, занимал положенное ему место.

Сейчас одной рукой он схватил этот самый рюкзак, другой — сгреб в центр одеяла все, что лежало на перевернутом ящике — местном аналоге тумбочки, и со остервенением начал запихивать получившийся одеяльный узел вглубь сумки.

Руки не слушались. Картинка перед глазами плясала, как будто его глаза никак не могли сфокусироваться ни на какой конкретной точке. С периферии зрения появился Хёнджин и что-то сказал. Чан не разобрал, что именно, скорее просто увидел движение его губ.

— Собирайся, — прервал он его слабым голосом.

— Что. Ты. Натворил? — с нажимом повторил Хёнджин, хватая его за руки. Взялся ладонью за лицо, попытался обратить на себя его внимание, и Чан провалился в подставленный взгляд, чувствуя, как срывается с цепи паника, которую он так старательно сдерживал.

Он попытался переплести с Хёнджином пальцы и только в этот момент понял, как сильно дрожат его руки. Попытался одними глазами попросить: не надо. Не спрашивай. Повторил, с трудом вращая онемевшим языком:

— Нужно уходить, Джинни. Прямо сейчас, давай.

— Тебя кто-нибудь видел? — скакнувшим голосом спросил он и немного его встряхнул.

Паника поднималась, как выходящая из берегов река. Чан попытался что-то ответить, но тут она дошла до краев и выплеснулась из него нервным смешком. Лицо против его на то воли лопнуло улыбкой. Хёнджин, бледный от ужаса, повторил, вцепился в него до боли:

— Тебя кто-нибудь видел?!

Мозги того мужика были похожи на выстрелившие из новогодней хлопушки конфетти. Чан видел осколки кости, впившиеся в ковер, видел дыру в том месте, в которое вошла пуля. Но рука человека все еще продолжала судорожно стискивать его запястье. С трудом понимая, что творит, он кое-как вырвал руку из этого цепкого мертвого хвата и стащил с лица платок, чтобы глотнуть воздуха. Тошнота, как после карусели, кубарем обрушилась на него, и он поднялся, с трудом удерживая равновесие на шатающемся полу. Не разбирая дороги, он выбежал из квартиры, по дороге опрокинув какой-то заваленный тряпками стул. И в ту же самую секунду, только лишь оказавшись на выкрашенной отвратительным зеленым лестничной клетке, столкнулся со смотрящей прямо на него женщиной.

Это было как разогнать гоночный болид до полного хода и врезаться на нем в каменную стену.

Как получить пощечину от того, от кого совсем этого не ожидаешь.

Как лопнувший нерв.

Они смотрели друг на друга глаза в глаза, не мигая. Двое до усрачки испуганных людей, каждый по своей собственной причине. В левой руке у чана был бесполезный уже платок. В правой — еще не успевший остыть ствол. Взгляд женщины дрогнул, упал на эту руку, и Чан, словно повинуясь ей, посмотрел туда же.

— Пожалуйста… — на грани слышимости пискнула женщина.

Чан снова посмотрел на нее, судорожно втянул сжавшимся горлом воздух. Умоляюще свел брови. Иррациональной, глупой части его сознания захотелось начать оправдываться. Захотелось рассказать ей, что все на самом деле не так, как оно выглядит.

Все именно так, как оно выглядит, — подсказала безжалостная рациональность.

А еще: она запомнила, как ты выглядишь.

Патроном больше, патроном меньше. Такая уж большая, в самом деле, разница?

Механизм, отвечающий за самые плохие из его поступков, неповоротливо двинулся. Шестеренки, застревая и скрипя, дали ход.

Чан сморгнул наваждение и обнаружил перед собой ствол, направленный ей в грудь. И на секунду, на короткое мгновение, током ударившее в центр принятия решений, увидел на месте случайной незнакомки Сьюзен. Ту, первую, невиновную женщину, стоящую между ним и его свободой.

— Да, — выдавил из себя Чан, виновато улыбнувшись Хёнджину в его перепуганное лицо. — Поэтому мы уходим. Прямо сейчас.

***

Они сели на автобус, идущий в пригород. Забрались в самый конец вонючего салона и часами сидели там без слов и движения, сцепившись руками так крепко, как будто от этого зависела их жизнь. Чан натянул шапку до самых бровей. Пялился перед собой, болтаясь внутри собственной головы, как бесправный пассажир. Заставлял себя моргать, когда в сухих глазах начинало жечь. Усилием расслаблял руку, если Хёнджин болезненно шипел.

Сложно было сказать, как далеко они забрались в этом жутком сковавшем их ступоре. Они сошли с автобуса, только когда водитель сунул голову в салон и объявил конечную, и обнаружили себя посреди мелко заснеженной безлюдной глуши, у одиноко торчащего знака — единственного признака, что здесь вообще есть остановка. Ни единого человека до самого горизонта, ни единого следа в тонком снежном покрывале, только проносящиеся изредка легковушки, да ноющие от ветра верхушки деревьев.

Дорога, вдоль которой они двинулись, постепенно вела их в сторону частного сектора. По одну сторону двухполоску подпирала темная стена леса. По другую — тянулась загаженная прелыми листьями ливневка, обычный овраг, по сути, который спасал трассу от наводнения, когда приходили дожди. Дойдя до места, в котором ландшафт проседал, а дорога на время становилась мостом, Чан спрыгнул в этот овраг и тут же отыскал глазами подходящую дыру. Всеми силами сохраняя самообладание, он вытащил из рюкзака пистолет, долго и тщательно протирал его куском ткани, а потом сунул его в щель между дорогой и подпирающей ее сваей и напоследок до отказа забил ее влажными листьями.

Поселок был крошечный, уютный и в основном состоял из небольших домиков, слишком приличных, чтобы назвать их хижинами, но еще недостаточно дорогих, чтобы они могли зваться коттеджами. В таких тяжело жить круглогодично, зато, наверное, так здорово отдыхать летом, когда все вокруг цветет и шелестит. Сейчас же дома стояли пустые и неприветливые. Из-за какого-то забора их злостно облаяла собака, но в остальном они так никого и не встретили, плутая по этим узеньким улочкам.

— Как думаешь?.. — спросил Чан, разглядывая один из этих домиков. Два этажа, один из которых больше похож на мансарду, открытый навес для машины вместо полноценного гаража, куцая пристройка сарайчика. Забор больше для вида, чем по делу.

— Думаю, как здорово было бы купить такой и наконец осесть. Собаку, может, завести…

Чан посмотрел на него, и что-то в груди неприятно защемило. В край заебавшая рациональность ехидно подметила наивность такого предложения. Домик может и выглядел неказисто, но земля, коммуникации, постройка — все это стоило немалых денег. Денег, которых у них совершенно точно не было.

Он не стал говорить ничего из этого, а вместо этого ответил:

— Да, было бы очень круто.

Пробраться внутрь оказалось проще простого. Чан сбил хиленький замок с задней двери, впервые в жизни чувствуя вину перед теми, кому придется его чинить.

В домике обнаружилось немного еды: крупа, несколько консервных банок, доверху наполненная стекляшка орехов. Душ был крошечный, как в вагоне поезда, и без горячей воды, но вода была какая-то, а этого уже было больше, чем достаточно. Даже электричество работало. Они поплотнее задернули шторы, чтобы снаружи нельзя было разглядеть, что внутри горит свет. За окном лениво, как в замедленной съемке, шел снег, который совсем скоро скроет их следы. Здесь вполне можно было пересидеть несколько дней, пока они решают, что делать дальше. Все складывалось довольно неплохо. Насколько «неплохим» вообще могло быть то дерьмо, которое с ними произошло.

Первая ночь в их новом укрытии прошла так замечательно, как они, кажется, того не заслуживали. Наконец-то остаться вдвоем, позволить друг другу отдохнуть, позволить быть рядом, ничего не требуя, не воюя за власть, ни о чем не споря. Вспомнив, каким враждебным может быть окружающий мир, им обоим захотелось создать что-то по-настоящему безопасное и родное. В этом теплом как плотное одеяло умиротворении было сложно вспомнить, зачем они вообще конфликтовали. О чем они конфликтовали, если все это время все было вот так просто: заботься, оберегай, верь. Не играй в догонялки, а просто будь рядом. Люби.

Они застелили постель чужим бельем, одолженным из пахучего деревянного шкафа. Чан помог Хёнджину вымыться, стараясь не смотреть на следы, которые его тело унесло с собой из этой ужасной недели. Тяжелее всего было игнорировать руки. От запястий до локтей их покрывали жуткие, потемневшие от времени порезы, а выше, возле сгиба Чан увидел кругленький синяк, оставшийся от укола, и чуть не расплакался прямо там, где стоял.

— Все будет хорошо, все будет хорошо, — ворожил Хёнджин, трогая его лицо мокрыми пальцами.

А чуть позже он увидел свое отражение и удивленно, заторможенно потрогал свои уши. Как будто только сейчас понял, что куда-то подевал все свои украшения. Почему-то именно эта маленькая деталь сделала Чана совсем слабым, ярким софитом подсветила то, насколько все-таки Хёнджин был потерян. Насколько это не могло так дальше продолжаться. Не имело права.

— Хочешь рассказать, что случилось? — шепотом спросил Чан, лежа на боку в полутьме комнаты, освещенной одной лишь крошечной настольной лампой. Хёнджин, лежащий в сантиметрах, помотал головой. А потом спросил:

— А ты?

На секунду перед глазами всплыла та поганая пятиэтажка, та провонявшая сигаретами комната и враждебно настроенные незнакомые рожи. То, сколько в нем было ярости.

Воспоминание было жуткое, лизнувшее загривок ледяными мурашками. Так что он тут же ответил:

— Нет.

Они почти не разговаривали. Не планировали следующий день, не договаривались, что будут делать, когда закончится еда. Ни на что из этого не было ни сил, ни желания. Чан невесомо гладил Хёнджина по голове, шуршал отросшими волосами, Хёнджин теребил край его футболки. Эти несмелые нежные прикосновения были как напоминание: я рядом, я рядом…

— Знаешь… — начал Чан, не сразу сообразив, что говорит это вслух, — ты ведь всегда можешь вернуться.

— Куда? — сонно отозвался Хёнджин.

— Домой.

Хёнджин открыл глаза, посмотрел серьезно и строго.

— Не могу.

— Неужели все было настолько плохо?

— Крис, я не буду это обсуждать.

Он никогда не звал его по второму имени. Так что этот намек, знак, что он по-настоящему серьезен, пропустить было трудно.

— Ладно, — согласился Чан. — Тогда, если хочешь, можем вернуться ко мне. Там, конечно, не бог весть что, но все-таки… жилье.

Уголок рта у Хёнджина еле заметно дрогнул. Он весь замер, стал внимательным, обратился в слух и зрение.

— Не знаю, живет ли там сейчас мама. Не знаю, жива ли она вообще, — добавил Чан.

— Познакомишь меня с родителями? — игриво спросил Хёнджин и наконец полноценно улыбнулся.

— Если кто-то из них еще остался.

Идея была страшная и притягательная разом. Любых воспоминаний о своей квартире Чан боялся, как будто они могли его заразить. Той нерешительностью, той пассивной скованностью, которую он испытывал, живя там. Так что он старался даже мысленно лишний раз не возвращаться к ним. И все-таки, если отбросить эту суеверную тревогу, не квартира делала его тем, кем он был, а значит она и не сможет отобрать у него то, кем он стал. Не говоря уже о том, что возможно, только возможно, жить в ней с человеком, которого он выбрал сам, лично, будет совсем по-другому. Будет здорово.

— О нет… — обмелевшим голосом уронил Хёнджин. — Мне что, придется устроиться на работу?

Чан засмеялся. Глубоко, тихо, из самого живота.

— Можешь следить за бытом, если хочешь.

— Фу. Еще хуже…

— Можешь попробовать продавать картины. Ну, кто знает…

Эта идея Хёнджину понравилась. Они даже не стали вспоминать, как давно тот на самом деле не рисовал. Сегодня было не время для такого.

Сегодня было время переплестись ногами и лежать так близко, чтобы кожей чувствовать чужое дыхание. Рассказывать друг другу фантазии о предстоящей совместной жизни. О новой главе, в которой они наконец остепенятся и будут жить, как нормальные люди.

Постепенно поток этой тихой болтовни усыпил их.

А к вечеру следующего дня Хёнджина начало ломать.

***

— Никуда ты не пойдешь.

Чан стоял в проходе, преграждая ему путь, и изо всех сил следил, чтобы голос оставался мягким и мирным. Хёнджин же, судя по всему, чуть в меньшей степени заботился о таких мелочах. Движения его были дерганными, нервными, хоть он и пытался это скрыть.

— Брось. Я туда и обратно. Сяду на тот автобус, мы по дороге какой-то городок проезжали, помнишь? За продуктами заскочу — и обратно. Через пару часов уже снова тут буду.

Он повернулся боком, пытаясь проскочить мимо, но Чан остановил его раскрытой ладонью.

— У нас еще осталась еда.

— Я уже не могу этот рис пустой есть, из ушей лезет, — огрызнулся Хёнджин и старым знакомым Чану движением дернул плечом, как будто пытался что-то с себя стряхнуть. Он постоянно так делал, когда его клинило. Когда он сообразил, что аргумент не работает, то попытался еще раз, давя сочувствующую интонацию: — Сигарет тебе привезу! Ты же уже все пальцы сгрыз. Тяжело, наверное.

— Терпимо, — Чан был краток.

— Довольно, пусти. Я хоть посмотрю, развешена ли твоя рожа по всем ментовкам, или мы зря тут задницы морозим.

— Рано еще. Всего день прошел…

— Ты!.. — в бессилии Хёнджин всплеснул руками. Было видно, как ему хочется пихнуться, но он сдержался. Спрятал их в карманы. Продолжил холодным ровным голосом: — Мне надо, Чан. Если хочешь меня остановить, придется делать это силой, но тогда хрен я куда с тобой после этого поеду, так, сука, и знай.

Чан смотрел на него, постепенно наполняясь отчаянием. Применять силу он совершенно точно не хотел. Не после вчерашнего. Но и отпускать Хёнджина было страшно просто до усрачки. Он же только что с таким трудом его нашел.

Увидев его беспокойство, Хёнджин немного смягчился и взял его руку в ладони, в доверительном жесте поднес к губам.

— Верь мне, Чанни… Я вернусь. Сегодня же. Телефон со мной, можешь звонить хоть каждые полчаса.

Чан смотрел в его улыбающиеся глаза и не верил ни единому его слову. И все-таки он сказал, как крюком из себя дернул. И вымученно улыбнулся:

— Хорошо. Буду тебя очень ждать.

Формально, Хёнджин наврал не так уж и сильно. Он действительно вернулся, хоть уже и было глубоко за полночь. Чан, чуть не сошедший с ума от одиночества и страшной, почти потусторонней тишины, в которую погрузился дом с его уходом, спросил, как тот добрался, если автобусы уже не ходят.

— Попутку взял, — бросил Хёнджин два коротких слова, а следом за ними бросил в Чана пакет.

Содержимое пакета оказалось до того формальным, что проще уж было бы вообще ничего не привозить. Пакетик жевательных мармеладок, пластиковый контейнер кимчи, да две пачки сигарет. Легких. Не тех, которые курит Чан.

По-настоящему важная покупка лежала не здесь.

Хёнджин наступил на задник кроссовка, разуваясь, и отточенным ловким движением вытащил из-под стельки сплющенный белый зип-пакет. Торопливо расчистил угол стола. На Чана он даже не смотрел.

— Денег хватило? — с саркастичной участливостью спросил Чан.

Сарказма Хёнджин не уловил.

— Ты не поверишь! Этот бро толкал вдвое ниже рыночной! Идиот. Считай, бесплатно ухватил.

— Повезло-повезло… — с уже нескрываемым отвращением прожевал Чан.

Смотреть, как Хёнджин суетится, внезапно стало невыносимо. Переживать его приход хотелось и того меньше. Так что он кинул пакет на стол, прямо ему под нос, накинул куртку и вышел, напоследок ядовитым голосом пожелав приятного аппетита.

Ночь была ясная, а мороз стоял некрепкий, дружелюбный. Так что какое-то время Чан просто стоял, задрав голову, и смотрел на россыпь звезд там, на черном куполе неба. Так хорошо разглядеть их можно было только тут, в глуши. А когда это ему наскучило, он натыкал фонарик на телефоне и пошел изучать крошечный задний дворик, прилегающий к дому.

То, что изначально он принял за сарай, оказалось обыкновенной дровницей, а совсем неподалеку обнаружилось выложенное камнями кострище. Чан развел костер, с непривычки чуть не засадив себе пару заноз, и с наслаждением наблюдал, как огонь расползается по сухим поленьям. Закурил из принесенной Хёнджином пачки, но легкий дым скорее раздразнил, чем насытил, и он окончательно расстроился.

И все-таки кое в чем Хёнджин действительно был прав. Было бы здорово, ну просто очень, заиметь себе такой домик. И быть может какой-нибудь скрипучий, но верный драндулет, чтобы кататься на нем в город. Чан с удивлением обнаружил, что размышляет об этом без презрения и отторжения, что в кой-то веки его совершенно не тяготит мысль обзавестись какими-нибудь материальными якорями. Привязаться к месту, к вещам. Быть ответственным за что-то, поработать руками, обустроить все по своему вкусу. Сидеть ночами под звездным небом и слушать треск костра. Завести собаку… Ради такого даже не так уж и страшно вернуться на работу.

Заметив эту мысль, Чан усмехнулся. Кто бы мог подумать, что взросление настигнет его так поздно. Может ли быть такое, что все это было не более, чем затянувшийся и возможно чересчур травматичный подростковый бунт?

А ведь ему уже почти тридцать.

Одно можно было сказать точно. Не существовало в человеческой природе и не могло существовать ничего такого, что обычно называется интуицией. Потому что если была бы в Чане хоть крупица этой невиданной магической силы, он бы не стоял у огня в этом непонятно откуда взявшемся приступе саморефлексии. Он бы не был так чертовски спокоен. Он бы, наверное, вообще не бросил бы Хёнджина в ту ночь.

Когда Чан наконец возвращается в дом, он так спокоен, что в гладь его души можно посмотреться, как в зеркало. Он все еще спокоен, когда заворачивает в душ, чтобы ополоснуть от сажи руки. Ничто не тяготит его, пока он идет к комнате, обращенной к коридору раскосой полоской света.

Он, кажется, окончательно привык к этой обволакивающей тишине.

Так что когда он наконец открывает дверь и видит выгнутое страшной судорогой тело, ему кажется, что пол у него под ногами исчезает. И весь он, и нутро, и внешняя оболочка, летит вниз. Подхватывающее, удушающее чувство свободного падения. Страх.

Чан даже не успевает отследить, как оказывается рядом. Просто в следующую секунду Хёнджин уже у него в руках.

Покрасневшие глазные яблоки в темных провалах глаз. Густая пена возле рта. Стрелка крови, упавшая из носа поперек щеки. Пальцы как переломанные узловатые ветви старого дерева, неестественная дуга спины.

Время слипается, идет рябью, Чан пытается дозваться до него, но сам с трудом разбирает собственные слова, с трудом отдает отчет своим действиям.

В пальцах — тоненький пунктир пульса. В ухе — гудки, сменяющиеся поставленным женским голосом.

Неотложная медицинская помощь, чем я могу вам помочь?

В голове такой шторм, что Чан не верит, что сможет внятно объяснить ситуацию, но каким-то чудом его голос четкий и собранный как будто даже без его к этому усилия. Мысли мечутся в черепной коробке, как взрывающиеся петарды.

Адрес, адрес, адрес.

Воспоминания нестабильные, жидкие. Кое-как он вылавливает оттуда указатели, которые они видели, пока шли сюда. Почтовый ящик на воротах с тоненькой белой циферкой прямо над щелью для писем.

Кто вообще в наше время пользуется письмами?

Хёнджин… нет, это неправильное слово, правильнее было бы сказать тело.

Тело издает хрипящий булькующий звук. Чан изо всех сил старается следить, чтобы он дышал. Нажимает немного ниже острых скул, чтобы разжать челюсть. Пропихивает туда ложку, очень стараясь не повредить зубы.

Хотя какая уже впрочем разница.

Чан без конца говорит что-то, хотя он уверен почти наверняка, что его не слышат, но он продолжает говорить все равно, пусть даже и для себя самого.

В нем самом вдруг обнаруживается так много невысказанного, так много важного, и он понятия не имеет, почему не вытащил это из себя раньше, когда у них еще была возможность на самом деле поговорить.

Из точки, в которой он находится, кажется вдруг такой несусветной глупостью мысль, что Хёнджин — его. Что он ему принадлежит. Что Чан может каким-то образом им управлять. О каком управлении может идти речь, о каком контроле, когда вот он весь — на ладони, но ты ничего не можешь сделать. Ни с ним, ни с его желанием уйти.

И вместо этой истлевшей, рассыпавшейся в руках мысли, вместо старой идеологии, на которой все держалось, приходит что-то новое. Снизошедшее на него понимание такое ясное, такое очевидное, что не понять этого раньше мог только самый последний еблан на свете.

Он — Хёнджина.

Он его своей нежностью и агрессией, своей силой и каждой из своих слабостей, своими мечтами, страхами, желанием, своей свободой. Всем, что у него только есть, он — его.

Это осознание бьет по голове, как многотонная чугунная плита. Он так раздавлен ей, что не может двигаться. И только когда еле-еле, точно сквозь километровую толщу воды, пробивается мигалка остановившегося под окнами автомобиля, под эту плиту проползает воспоминание.

Вчера он убил человека. И если он сейчас попадется, то сядет. Сядет надолго.

Подняться на ноги и оставить Хёнджина одного на этом хладном деревянном полу — как расписаться в собственной трусости. Как предать. Но он уговаривает себя сделать это, потому что Хёнджин дышит, все еще дышит, и врачи уже под окнами, а он сам здесь совершенно бесполезен.

Он выскальзывает из дома через заднюю дверь за мгновение до того, как бригада оказывается внутри. И наблюдает, укрывшись тенями ветвей, как носилки грузят в фургон, и тот уезжает, оглушительно воя на всю округу.