Archive of Our Own

Книжка была, сразу видно, басурманская: переплетена так туго, что не держалась на налое открытой, с широкими полями и мелкими буковками — ну понятно, почему государь не стал сам читать, а позвал на подмогу. Федьке ужасно повезло, что дьяка-чтеца не случилось на месте — видать, опозорился и был изгнан с царских глаз долой — так что представился случай ему отличиться, не просто постоять рядом с царем, обмирая от восхищения, а оказаться ему собеседником, пусть и не от своего имени.

Впрочем, прямо сейчас Федька и сам был не рад, что вызвался. Лучше уж вовсе не привлекать царского взгляда, чем привлечь — и оказаться недостойным. Вместо привычных букв, так похожих на русские, книжка была напечатана — а не переписана заботливым писцом: вот откуда такие широкие поля и неразборчивый шрифт — не уставом, а греческим минускулом. Только бы не перепутать дельту с сигмой! Не гнев государев его страшил, а опасность выставить себя дурачком — хотя куда уж дальше-то, по сравнению с Иваном Васильевичем даже прославленные мудрецы смотрелись бледновато, а уж юнцу из самой захудалой ветви Плещеевых лучше бы и вовсе молчать.

Он начал читать с отмеченного места, как и полагается, нараспев, почти по слогам — но все же не совсем. На пробелах между буквами он спотыкался, пока не сообразил, что они устроены нарочито для того, чтобы отделять одно слово от другого — и чего только эти немцы не выдумают!

Впрочем, несмотря на такую подсказку, смысл от Федьки все равно ускользал. Признаться, поначалу он даже усомнился: а по-гречески ли это написано? Не то чтобы он был большим знатоком, однако кое-какие начала учения отцов церкви ему сумели вбить в голову монахи Никиты-столпника: отец знал, что государь отличает людей ученых и богобоязненных. вот и старался, чтобы наследник обзавелся умениями и помимо воинских, несмотря на отчаянное Федькино сопротивление. Сейчас-то он был признателен за науку, однако и ставки ныне повыше, чем коленками на горохе постоять.

Ошибешься — и поминай, как звали, да не только тебя, а всех родных до седьмого колена (но Федька молод, уверен в себе и ошибиться не слишком боится). Хорошо себя покажешь — и получишь такую награду, о которой и мечтать не смел. Не богатство манит Федьку, не чины и почести — хотя что уж тут, от них бы он тоже не отказался — а что государь заметит его, выделит взглядом из общего людского месива, а то и, чем черт не шутит, скажет благодарно: «Что бы я без тебя делал». Вот в чем самая радость — и самый страх тоже. Что дальше может быть — Федька не гадает, боится признаваться себе в собственных мыслях и только и знает, что пожирать государя глазами, надеясь, что со стороны никто ничего не замечает.

А между тем даже государь, уж на что он в греческом сведущ, видно, не сходу все понимает, потому что вдруг остановил чтение движением руки и сказал:

— А ну-ка, перечти заново речь Эриксимаха с самого начала.

И словно фонарем посветил на книжицу: знакомые слова одно за другим поманили со страниц, и беседа, хоть и до жути ученая, из бессмысленного набора знаков приобрела вдруг форму, так что начало нужного отрывка Федька отыскал почти без труда.

Непонятно было только, что такое этот эрот, или эрос, который они все поминают через слово — и, дождавшись конца речи Эриксимаха, он все же осмелился спросить. Постарался не подать виду, как смутил его ответ — он-то точно помнит, что любовь — это "агапи", но не станешь же с царем спорить.

А в книжонке тем временем начало твориться и вовсе несусветное: то люди, которые сразу и мужчина, и женщина, и нечто непотребное, то один мужчина ложится рядом с другим и начинает его горько попрекать, что де тот не взял его, когда первый был парнем и сам в кровать ему пришел. Федька старался, конечно, не подавать виду, что что-то не так и что вообще он понял, о чем речь, и голос его ни разу не сбился, но сам он то и дело поглядывал на государя и чувствовал, как жар приливает к щекам и проклятые бесстыдные мысли клубятся в голове.

А государь-то поглядывал на него с усмешкой, едва уловимой, но дающей все же понять, что сам-то он понимает отлично, о чем там речь да что происходит. Федька, не забывая читать, залюбовался его потаенной улыбкой, и мысли его было оформились во что-то совсем уж неприличное, когда государь вдруг нахмурил брови и окликнул его резко:

— Федор Алексеев! — так что тот вздрогнули растерянно уставился ему в глаза.

Ну поверь, пожалуйста, что я ничего такого не думал себе, взмолился он мысленно, пытаясь напустить на себя самый невинный вид.

— Слушаю, государь Иван Васильевич, — отозвался он дрогнувшим голосом.

— Что это ты… а впрочем, ладно, — и государь усмехнулся снова чему-то своему. — Вот что, приходи-ка ты в восьмом часу: я буду пировать с ближайшими друзьями, а ты мне послужишь.

***

Федька метался, не зная, за что хвататься. Надо ли явиться в уставном платье рынды или одеться в свое? Если второе, то надо побогаче, чтобы гости видели, какой почет для него им прислуживать, или наоборот, поскромнее, чтобы не привлекать излишнего внимания? Как вести себя, чтобы не опозориться? Не сбегать ли в баню, или лучше не стоит, чтобы мокрыми волосами не трясти? Вправду ли государь его отличил и доверяет, или это с его стороны очередная лукавая проказа, которых он уже видел множество? Голова шла кругом, и явился пред светлые очи государевы он в состоянии крайнего смущения.

Но выучка не позволила вовсе уж опозориться, и он занял место за царским креслом, будто всю жизнь тут стоял.

***

Были и оба Шереметевых, и Воротынский, и даже Репнин. Спасибо хоть тятю не позвали — мелковата сошка, а то Федька совсем бы потерял голову. А так — все шло отлично до того мига, как настала пора разливать вино. Федька поднес государю чару, согнулся в приличном поклоне — вроде бы, все в порядке, но царь отчего-то хмыкнул и махнул на него рукой. Что же он сделал не так?

— А пробовать кто будет? — пояснил государь с насмешкой в голосе.

Федька повинился как полагается — князь Репнин нахмурился, да от него приветливого отношения и не ожидалось — и с замирающим сердцем отпил. Касаться одной чаши губами — это почти как целоваться, смел ли он надеяться когда-нибудь… Но прочь, прочь нечестивые мысли.

Пили фряжское вино — кислое, терпкое — сам бы Федька не предложил государю такое, но что он понимает в винах? Потом, когда еду унесли и на столе появились фрукты и сласти, перешли на пряное и сладкое романейское. Разговор шел все веселее, но Федька не следил за сказанным: во-первых, его и позвали-то в надежде, что потом пересказывать кому попало не будет, а если не вслушиваться, то даже случайно не сболтнешь чего, а во-вторых — у него с завтрака во рту не было маковой росинки, и очень скоро он напробовался по самое не могу: свечные огни в поставцах кружили и плясали, на лице расплылась глупая довольная улыбка, а дальше он вдруг обнаружил себя сидящим на полу, привалившись к государеву колену — но тот, кажется, не возражал, напротив, запустил руку ему в волосы и рассеянно поглаживал, будто кота…

***

Проснулся Федька не у себя. В окошко незнакомой каморки неохотно просовывал пальцы зимний рассвет, голова гудела и с души воротило. Это что же, он совсем опозорился, выходит? — в ужасе он ощупал себя. Опашень накинут без рукавов, оплечье отсутствует, а на рубашке никак ворот порван? И поясница ноет, как будто весь день скакал верхом. Что ж вчера…?

Да уж понятно что, думал Федька, пытаясь привести одежду в порядок. Проницателен государь - сразу понял, о чем я мечтаю, еще до того, как я сам окончательно это осознал. Повезло, сказочно повезло, как в жизни только раз бывает, не упустить бы теперь удачу - тут пришлось подавить тошноту: видно, вчерашние возлияния не прошли даром. Немного обидно только, что сам Федька не помнил ничего, но кажется — думал он, ощупывая исцелованные, искусанные губы — хорошо все прошло, не о чем беспокоиться. А что государь его самого не спросил - ну что же, на то он и царь, все равно Федька бы не осмелился отказать. Уж лучше так, чем как у бедняги Алкивиада, которому так ничего и не обломилось.